До свадьбы заживёт

На фото: Останкино. "Дома на больничном". Я и мой папа гвардии - танкист.

                "До свадьбы заживёт"

                рассказ  (в работе)

    В годы моего школьного детства зимы были холодные и многоснежные. В Останкинском парке вокруг имения графа Шереметьева лежали пушистые сугробы. И прудик, что напротив дворца и Троицкой церкви, что рядом, замерзал полностью. (Теперь на его берегу стоит железобетонная телебашня, которая своим копьём стремится в небо). И вот по третьей Останкинской улице возле наших бараков, где мы, детвора, играли, всегда всё было заснежено, всё белым-бело. А до школы № 271, куда ходили дети со всей округи, по прямой тянулась довольно длинная дорога, обсаженная невысокими коренастыми ивами. И на этом пути был всего один перекрёсток, где-то посередине, рядом с кварталом "Казанки". (Шесть чёрных бревенчатых двухэтажных бараков для бывших сидельцев из казанской тюрьмы и их семей). Так что ни до школы, ни обратно - миновать эту опасную "Казанку", мы, живущие возле дворца, никак не могли. А на этом просторном перекрёстке, где тогда машины были очень редки, и ребята казанские и прочие местные всегда строили весёлую ледяную горку. На ней каталась вся ребятня, особенно вечерами, после уроков. Но как было и мне, возвращаясь из школы со второй смены домой, не скатиться несколько раз с этой весёлой горки? Это был почти ритуал.
    В тот год я ходила в школу не с портфелем, а с папиной офицерской, полевой сумкой - ремешок через плечо, привезённой им, гвардии танкистом, с войны. В неё вертикально помещались нужные учебники и тетрадки. И эта сумка была моей гордостью, на ней, прочной,  можно было не только кататься с горки, но и отбиваться от "казанской" шпаны. На этой горке вечно было полно народу. С неё катались, кто на санках, кто на портфелях,  кто стоя на своих двоих. Как-то и я однажды не прошла мимо, а решила съехать не на сумке, а тоже "на ногах", как большинство смельчаков. Правда мои протёртые до дыр серые валеночки мама недавно починила в мастерской. К ним снаружи пришили новые, толстые, войлочные подошвы. "Ну, - думала я,-  теперь-то вдоволь накатаюсь на новых подошвах." Как всегда забралась на вершину и, балансируя на ногах, без страха ринулась вниз... Однако, мои валенки не уместились в двух ледяных колеях. А далее я неожиданно полетела вниз. И вдруг левую руку пронзила страшная боль. Лежу на боку, боюсь шевельнуться. Куда-то отлетела моя сумка. Сперва никто не обращал на меня внимание, однако, лежу и лежу. Вокруг собирается ребятня, толпится. Слышится:
- Она чего, умерла что ли?
- Да нет, вроде дышит.
Опять слышится:
- Это Останкинская, барачная.
   И, поняв, что тут ничего интересного, мало-помалу стали все расходится. Перекрёсток постепенно пустеет. А я всё лежу и лежу на снегу, прикрыв глаза, боясь боли - не шелохнусь. Время как будто остановилось. Наконец, открываю глаза. Надо мной тёмнеет синее небо в ярких проколах звёзд. В домах рядом зажглись окна. И в окнах "Казанки" тоже, зажигаются, как светлячки. "И что же мне теперь тут одной делать?"
- Ты чего разлеглась-то? Вставай давай! - слышу над собой грубоватый мальчишеский голос. "Наверное,  казанский", - решила я. И он, смело подхватив за плечи, усадил меня на санки со спинкой из проволоки.
- Тебе куда?
- Корпус шесть - с трудом произнесла я.
- Ну, поехали - почему-то весело сказал он, берясь за верёвку. Моя школьная сумка уже висела у него на плече.
   И вот мой спаситель уже мчит меня по дороге домой. Лишь полозья санок скачут порой на ухабах. Мой спаситель пыхтит, с плеча на плечо, перекидывая мою сумку.  Чёрные стволы голых деревьев всё бегут и бегут назад. Вон вдали уже виден дворец и рядом храм без крестов. А вот и мой крайний дом. Вот и второй подъезд. И три деревянных ступеньки. Киваю ему на наше светящееся окно. Во тьме резкий стук по стеклу мне кажется страшным, пугающим. "Что родители подумают?"..
    На крыльцо выскочил папа, и, всё поняв, кинулся и схватил меня в охапку вместе с санками, понёс в спасительное тепло комнаты. Мамы дома нет, наверное,  пошла по моим подругам искать... Папа пытается раздеть меня, снять зимнее пальтецо, но я от боли ору. Тогда он, схватив со стола нож, подсунув лезвие внутрь, режет ткань рукава. А парнишка, стоя в дверях, одним взглядом окинул комнату. Круглый стол с нетронутым ужином под оранжевым абажуром, у дальней стены чёрное пианино. И теперь с испугом смотрит, как мой папа вспарывает  ножом рукав моего пальто от кисти почти до локтя, но, положив на пол мою школьную сумку, не уходил, ждал, когда вернут его санки. И тут отец, схватив со стола что-то съестное, благодарно протянул моему спасителю и вернул ему санки. И парнишка ушёл. Навсегда. Ушёл из нашей комнаты. И навсегда исчез из моей жизни.              А жаль, очень жаль. Я даже имени не   спросила. Хотя Господу всё известно и Он наградит его за доброе сердце.
   На утро в детской Морозовской больнице в Сокольниках (красивые красные корпуса, которые были возведены в начале века  меценатами отцом и сыном Морозовыми), куда меня отвезли с переломом, мне сделали рентген и оказалось - рука была сломана в двух местах. У самой кисти и в предплечье. Перелом возле кисти был сложным, со смещением, так что пальцы "смотрели" криво, куда-то в сторону. И в комнате, где я прочла название "процедурная", медсёстры на всю руку наложили холодный, как белая каша, гипс. Казалось, что всё это происходит не со мной.
   В большой палате неинфекционного корпуса кровати стояли в три ряда. И на каждой в ногах висела табличка с фамилией, именем и диагнозом. У кого-то ноги в белом гипсе торчали в потолок, у кого-то руки, как крылья, на перевязи. А рядом со мной лежал мальчишка, которому мне приходилось то и дело подавать ночной горшок. Хотя одной рукой делать это было совсем неудобно. Особенно, когда он был уже полон. И я подавала ему свой горшок.
    - Больная Ракша, - услышала я строгий голос уже знакомой мне медсестры. Быстренько собирайся, идём на рентген.
И уже через полчаса выяснилось, что кость срослась неверно и мне назначили её поставить заново, на место. В кабинете, куда меня привели, сидел, очевидно, опытный, пожилой хирург. Раньше я его ни разу не видела. Осмотрев чёрный рентгеновский снимок, он принялся за мою руку. На руке сухой старый гипс, разрезанный пополам, распался на две половинки. И я увидела свою распухшую, словно мёртвую, руку. И пальцы. Кисть смотрела криво, куда-то в сторону. Врач холодными длинными пальцами долго ощупывал место перелома, переводя взгляд на снимок.
- Кем твой папа был на войне? Наверное,  танкистом?
- Да, - улыбаюсь я. И уточняю. Только гвардии танкистом.
Он переводит взгляд на окно, желая меня отвлечь.
- О, смотри, сколько их! Как расшумелись!
А снаружи, на подоконник, разогнав чирикающих воробьёв, сели пара голубей. И я вспомнила и наших останкинских сизарей, которых в небе часто гонял мой сосед Витя -хрюня. И в это мгновение меня пронзила острая боль в руке.
Услышала:
- Ничего, ничего! Потерпи чуть-чуть! На войне в окопах и не такое бывало. 
И врач громко крикнул кому-то в сторону:
- Верочка, давайте гипсовать по новой.
И посмотрел на меня побледневшую:
- Так что придётся тебе, красавица, ещё с месяцок потерпеть. До свадьбы заживёт!
    И правда, всё состоялось так, что спустя годы я даже окончила среднюю музыкальную школу по классу фортепиано. Врач оказался прав, до свадьбы и правда всё зажило. А мама так и не узнала, почему я тогда сломала руку.