О пьяно-поэзии

"Встающий караван из дней проходит,
Прекрасный миг танцует и проходит.
Источником вины ты судишь день?
Дай ковш вина, и ночь тогда проходит!"

В вечно-идущем знании нет смерти, но есть переходы. Потому часть всемирного сознания, засыпая и теряя связь с происходящим, просыпается в другой половине. Сам же переход мы условно называем пробуждением в другом мире, теряя связь с уходящим и привычным. Это вечное настоящее, в котором пробуждение и засыпание, как будущее и прошлое, сливаются в одно целое. Но только в переходах ум очищается от привычек прошлого, а освобождение от связей делает ум свободным для осознания, что ныне в текущем пока так и называется - просветление ума.

Поскольку я живу в России и пользуюсь единым языком, признанным в СССР, для общения до сих пор с теми, кто здесь живёт, и с теми, кто сюда приезжает, то буду говорить о просветлении масс или массового сознания, условно называемым русским. И поймёт что-то без искажённого восприятия тот, кто переживает это само пробуждение и переосмысление опытов вместе со мной. Для более молодого или более старого поколения всё описываемое - не более, чем слова. Нужен общий опыт, укладываемый подножием, на котором растёт осознание. Но пока растёт познание, ум половину не понимает из сказанного, оставляя на потом.

Рассказ о пьяной поэзии можно было бы сразу начать с Омар Хайяма. Только рождённый в СССР в общей культуре может вспомнить, как на смену уклада восприятия в светлое будущее, к бравым песням о труде, к лирической поэзии и Пушкинской жизнерадостности стала после периода застоя или остановки сознания просыпаться интерес к иностранной литературе, мысли о вечности бытия вместе пересмотром отношения к церкви и библейским вопросам. Всё это было в сознании, но где-то там, на окраине, в ожидании до востребования. Пока есть дела и срочные, как восстановление хозяйства после его разрушения и постройки домов вместе с отчётами и вестями с полей об урожае, нет времени думать о вечном. Но вот пришёл период застоя и наполнением желания улучшения быта и чего-то такого невиданного, иностранного, необычного. И это не только очереди за дефицитом и интерес к импортной одежде, это знакомство с иностранной литературой и поэтами, среди которых не только Пушкин с Лермонтовым, но и поэзия Серебряного века, а далее сам интерес увидит в бесконечность имён Востока и Запада морем поэзии.

Время бесконечной войны, воспевания подвигов и пиры с тостами за здравие вождей и народа, как и похоронные процессии с духовыми оркестрами заканчивало песню Илиады и плавно переходило ко второй части, желанной, после насыщения сполна тем, что объединяло народ одной историей. Одиссея в туманных заплывах с непониманием происходящего всё больше втягивало массу людей с потерей ясности пути дальше. Почему песни о вечном скитании по волнам к нам пришло с поэзией Омар Хайяма, было понятно. Среди восточной мудрости под именем этого поэта было собрано множество стихов о "пьяном уме", которые были понятны в любом переводе. "Истина в вине" - афоризмами разлеталось по всем окраинам вместе с продолжением поднятия стаканов. Среди множества поэтов народ сразу узнал своего и поставил иконой благодарности, что теперь можно пить без бравурных тостов, смотря прямо в стакан с игривым вином. Под стихи Омар Хайяма возникала грусть, но не такая одинокая в путешествии без пути после оглашения "остановки" в закреплённой позиции "социализма".

Вместе с затуханием интереса к песням вечной молодости начал постепенный массовый подъём интереса к поэзии. Но не той, что зовёт наслаждаться утром в розовом свете или походом под грохот канонады. Это была другая поэзия, знакомая и незнакомая, как песни ни о чём, подобные волнам океана воспевающими сам бездонный и бескрайний океан долгого одиночества. Томление духа, в котором разрозненный мир начинает соединяться в одно целое, предлагая переход в мир накопления материального богатства, становящийся доступным, но в какой-то явной грусти уходящего конца подобием заходящего солнца. Вот оно - всё, к чему ты так долго стремился, что тебе обещали в конце долго пути. но как быстро прозреваешь, что обновление товаров с неотступными рекламами "купи-продам" самим рогом изобилия - это не совсем то. И радость великая есть, и печаль, что больше некуда стремиться, как раньше, сообща в одном порыве. Каждому теперь своё. О, рай, откуда в тебе печаль, ведь надежда идиота сбылась? Сбылась, и ты не хочешь вернуться туда, где ничего этого не было. Тот мир, когда сияющий и играющий, поющий и страстный в браваде "Доброе утро, товарищи", с заказами песен в рабочий полдень и вечерней рюмкой на столе в кругу друзей, почему он становится эхом, куда тебе идти уже не хочется, потому что это...было? "Быль и пыль", "были и пили" созвучны, как рифма пульса сердца, желающего пустоты.

Возможна ли жизнь после смерти той жизни, наполненной страстью и желанием? Духовная жизнь. Возвращение оной сначала воспринимается как проклятие, ты наполняешь жизнь привычными делами, но ощущаешь от неё какой-то холод пустоты и  ненужности самой суеты. Мы приходим к духовной жизни покоя. И для многих, кто приходит к поэзии и прозе, это прямое переживание жизни духовной. Здесь никого нет, кроме пустой книги, которую стремишься заполнить пережитым, осознавая значимость этого труда в очищении и видя одновременно его ненужность никому. Такую духовную жизнь нельзя представить. Она просто переживается в настоящем, такой же тайной, как жизнь до неё. И она не может быть чуждой. Ведь о ней мечтали в самой бесконечности неотложных дел. Но войдя в неё мы всё ещё освобождаемся от привычек нужности труда, которым была заполнена жизнь до жизни после смерти. Осознание жизни - вот главный лейтмотив этой новый песни. Отдать всё накопленное и пережитое в творение, которое можно продать, подарить, но некому. Ведь в этом духовном мире нет никого, кроме духа и вдохновения в самоотдаче никому. Ты пишешь всем и всему, как богу, самим подъёмом в отдаче, а отдав вдохновение, чувствуешь пустоту. Дыхание бога в самом себе в такой же отдаче, как светит солнце и играет море в самой вечности, не имеющей времени.

Очень многое, что пережил, раскрывается не только с другой стороны, но готово втянуть в интригу, которую можно назвать откровением в самом себе, удивлением, которое не с кем разделить. Ум входит в неделимое целое для созерцания творения и где всё уже сделано. Но испускание света происходит постоянно, света, свободного от непонимания, осуждения кого-то, неприятия чего-то. Всё становится ясным и на своём месте в осознаваемой гармонии и грандиозности самой тайны в себе.

Нужно ли вино, чтобы быть почти постоянно пьяным в самом себе, сумасшедшим, смеющимся над прозрением, падающим ангелом в захватывающей безысходности, которой на смену ниоткуда приходит вторая половина и несёт тебя снова в откровения? Ты полон знания и его целостности в себе самом. Тебе нужны все и всё в обхватывающем полёте открытой души, тебе становится ничего не нужно в испускании духа и погружением в пустоту. Мы входим в настоящий духовный мир, начиная улыбаться и отпускать все представления о нём. Он был всегда, но скрывался за суетой, которую нам предлагали, которой обучали наполняться эмоциями, не боясь их. И теперь нам не нужны образы, мы парим творением слова в поэзии, готовой идти в бесконечность самим соитием волны, раскрывающейся в свете всеми образами и совокуплениями. Мы можем описать собой ветер, страсть, бурю, нежность, покой так просто, как дышим. Из памяти собирается мир, которого нет перед глазами, который нельзя потрогать, обонять, но он внутри нас живой и ясный, как свет. Свет внутри нас, оживляющий весь мир. Мы творим и утихаем, стихаем, пиано-пьяно, отдав всё, что можем. Забрать аплодисменты, набрать читателей? Да, всё возможно. Но где-то внутри всё-таки спокойно знаем, что кроме этого дыхания в духовном мире и световой волны нам ничего в настоящем не нужно. А если нужно, то только для игры и новых ощущений. И то, что это игра, а значит, и свободу от неё мы тоже знаем.

Можно творить, а можно созерцать волны внутри себя. В свободе от дел чувство становится часто очень острым и подвластным уму. Потому ощущения в теле этих волн нас могут беспокоить вместе с телом. Но мы можем наблюдать боль или эйфорию свободы от неё, не связывая её страхом за жизнь. Разве духовная жизнь в её открытости внутри не говорит о том, что страсть к той жизни с образами в нас становится сном и всё меньше имеет привлекательность. Мы по прежнему живые, чувственные даже осознавая, что тело, вечно меняющее свои очертания такое же живое, что и чувство, с ним не связанное.

"Много лет размышлял я над жизнью земной.
Непонятного нет для меня под луной.
Мне известно, что мне ничего не известно, —
Вот последний секрет из постигнутых мной".

Назвать Омар Хайяма поэтом о пьяницах можно. Если не знаешь внутри себя, как пишутся строчки в блуждающей волне.  "Притча во языцех"! Притча, употребляемая, как описание позора и осуждения, переносимого народом. Если не связываешь себя с личностью, а осознаёшь чувство волны как самоё себя, то смеёшься и над притчей во языцех. Если кто-то, поднимая стакан, видит надпись на нём: "Истина в вине" - то кто мешает поменять саму фразу, переписав её: "Истина в волне". Поэт, подбирая слово, порой раз десять пересмотрит каждое слово, способное раскрыться алмазом с множеством граней и блуждающим в нём светом звезды, осознающей в каждом повороте слова и сопредельном с ним отзвуке тысячу мелочей, сокрытых без этой игры.

Есть ещё одна притча: раньше все научные трактаты слагались языком поэзии. Долгие и кропотливые раскопки знания в уме, что ныне принято часто называть медитацией или уединением ума в самом себе, записывались волновыми трактатами, подобно тому, как океан выходит из самого себя, переворачивая глубины волнами. Стихи не только хорошо укладываются и вынимаются из памяти, они способны стать учебником самой волновой природой ума. И таки да, почти у каждого народа был свой эпос, передаваемый из поколения в поколение: Гомеровские сказы, Калевала, Рамаяна - ведические гимны. Коран написан стихами. Библия - преданиями. И попытки самостоятельного уклада знания подобием мы видим у Гёте , Шекспира, в катренах Нострадамуса, стихах суфиев, в рубаях. Омар Хайям в первую очередь - математик и астроном, который также перешёл в запись стихами пережитого и открытого познания. Такая зашифровка расшифрованного знания называлась Ведами. Названия условны, суть неизменна. )

Ведические гимны-песнопения, как все сказы и сказки "Тысячи и одной ночи", неизменно дополнялись и обрабатывались под понимание и дальнейшие откровения. Рубаи Хаяма - не исключение. То наследие, которое принято считать Хайямом - это уже сборник неизвестных последователей. Если в Библии сохранены имена книг, в чём по сути и есть особенность библейских сказаний, и что принимая во внимание принято в т.н. христианской традиции - увековечивать откровения именами, то на Востоке дольше оставалось безымянным. Но сейчас всё меняется под именное наследие по всем мировым культурам. Так и у всех древних ведических песнопений вдруг открываются имена первых создателей. Таинство сие выяснить невозможно, но оно идёт полным ходом в хранилище Интернета.

Наше творчество здесь, на сайтах Прозы и Стихи, тоже сливается в океан поэзии и прозы. Как капли, ручьи и реки складываются в седой океан, так и наши песнопения входят в море слов, из которых они вышли. Мы просто продолжаем вносить посильный вклад в безначальное могущество слова, напитавшего ум.

Написав такое долгое повествование ни о чём, оставляю все влюблённым в творчество и его слушателям в себе волновую записку:

В начале была волна -
Форте сменялось пиано.
Волна без слова пьяна,
Как вечный орган фортепьяно.
Но слово разбило волну,
скрутив бесконечным порядком,
расставив начало с концом,
венец предлагая укладкой.
Родился в конце поэт
от связи законного брака
и, встав на саму волну,
свет вывел сакральный из мрака.