Камертон

Марина переводила с четырнадцати языков, из них шесть свободно, четыре хорошо. Остальные достаточно услышать, чтобы понять главное.

Дело не в количестве. Она переводила не слова.

Люди говорят одно, имеют в виду другое. Между ними тонкий и невидимый зазор. Большинство переводчиков его не замечают и работают с текстом. Марина работала с зазором.

На переговорах это выглядело так. Японский партнер говорит, что они с большим интересом изучат ваше предложение. Обычный переводчик скажет, что заинтересованы и будут изучать. Марина скажет, что откажут. Потому что «с большим интересом» и таким наклоном головы у японцев вежливый способ сказать «нет».

Она слышала «нет» за пятнадцать минут до того, как они его произносили. Слышала ложь до того, как человек договаривал фразу, страх под уверенностью и злость под улыбкой.

Профессиональный навык, никакой мистики. Когда ты находишься двадцать лет в кабине синхрониста, начинаешь слышать людей. И это выключить невозможно.


***


Костя позвонил в ноябре.

Когда-то они работали вместе. Десять лет назад у них было на двоих бюро переводов. Крошечный офис на Бауманской, кофемашина. Марина переводила конференции, суд, Костя — техническую документацию и бизнес-переговоры.

Потом она ушла в синхрон на полную ставку, он остался развивать бюро. Штат сотрудников, контракты с корпорациями, сайт, большой офис. Иногда они перезванивались.

— Марина, есть нетелефонный разговор.

Они встретились в кафе на Покровке. Костя выглядел загорелым и уверенным. Успешный мужчина, у которого все под контролем.

Но руки… Марина смотрела на его руки. Вертел ложку быстро, мелко, как моторчик на повышенных оборотах. Руки говорили другое.

— Мне предложили большой долгосрочный контракт. Сопровождение строительного проекта.

— Кто заказчик?

— Турки и арабы. Строят логистический хаб под Воронежем.

Марина ждала.

— Там нужен не просто перевод. Нужен постоянно человек на переговорах, который понимает культуру, смысл, может сгладить.

— И это ты.

— Это я. — Он улыбнулся. — Контракт хороший, очень хороший.

Он назвал сумму. Марина поняла, что это невозможный контракт. Бюро переводов среднего уровня такие суммы не платят. Даже крупным не платят. Столько платят, когда покупают молчание. Но не сказала это вслух.

— Ты с ними уже встречался?

— Дважды. Нормальные ребята, профессионалы.

— Ты их переводил?

— Нет еще, пока контракт не подписан. Просто поговорили по-английски. У них он очень хороший.

Она поставила чашку на стол.

— Костя, ты десять лет занимаешься деловыми переводами. Ты же понимаешь, что люди с хорошим английским не платят такие деньги за переводчика.

Ложка в его руках на секунду остановилась.

— Они платят за культурного медиатора.

— Они платят за человека, который будет стоять между ними и российской стороной и прикрывать. Не переводить. Чувствуешь разницу?

— Ты даже не видела документы.

— Я вижу тебя. Тебе не пятнадцать лет. Такие деньги просто так не лежат. Но ты хочешь их взять и поэтому запретил себе думать, за что они.

Тишина.

Марина слышала, как за соседним столиком женщина говорила подруге про свое абсолютное спокойствие голосом, в котором было все что угодно, кроме него. Мир полон людей, которые говорили не то, что чувствовали, и она слышала их всех.

Всегда и везде.

— Марина, я пришел не за советом.

— А зачем?

— Хотел, чтобы ты за меня порадовалась. — Он опять покрутил ложку.

Вот оно. Наконец-то первый честный ответ за весь разговор. Он пришел за одобрением и даже теплом.

Она легко могла дать это. Улыбнуться и сказать, что здорово и она за него рада. Но она так не умела. Ни физически, ни морально.

Что-то древнее и упрямое внутри не позволяло ей молчать, когда она слышала фальшивую ноту. Как абсолютный слух в музыке.

— Я не могу радоваться тому, чего не понимаю. Покажи мне документы. Дай мне их послушать. Пойму за пять минут, чего они действительно хотят.

— Я не просил тебя переводить мою жизнь.

Он сказал это ровно, как констатацию факта. И это было больнее, чем если бы кричал.


***


Они допили кофе, поговорили о пустяках. Обычный разговор двух людей, которые давно знают друг друга.

На прощание он ее тепло и по-настоящему обнял.

— Не переживай за меня. Я взрослый мальчик.

Взрослый мальчик. Так говорят, когда хотят, чтобы перестали смотреть с тревогой. Дети, забирающие руку у матери на переходе. Она и это перевела автоматически.

Он ушел. Она сидела.

Через двадцать минут достала телефон и набрала длинное сообщение на два экрана. Про контракты, которые выглядят слишком хорошо. Про стройки с иностранным капиталом, где переводчик становится крайним, потому что «он знал, о чем они договаривались». Про коллегу, которого три года назад вызывали в управление МВД по ст. 159 УК РФ, где он просто переводил, просто стоял между сторонами и сглаживал. Потом это на языке следствия означало «содействовал».

Он прочитал через час и ответил одной строчкой.

«Ты все-таки не удержалась)»

Скобочка в конце. Закрывающий жест, упаковывающий в легкость. Она и это перевела.


***


Ночью она лежала и формулировала следующее сообщение в голове. Может, если объяснить иначе. Не про риски, а про него самого. Как он всегда был хорош, когда работал с текстом. Что его сила именно там, в точности и деталях.

Она ловила себя на этом и останавливала. Потом начинала снова.

Она продолжала переводить Костю для Кости. С его языка иллюзий на язык реальности. Бесплатно и бессмысленно, потому что он не заказывал этот перевод и не собирался его слушать.

Но она не могла остановиться.

Потому что если ты слышишь — должен сказать. Если понимаешь — обязан объяснить. А если видишь пропасть — не имеешь права молчать. Просто не имеешь.

Но откуда у нее все это? Нет такого свода правил. Кто ей вбил в голову, что молчание равно предательству?

Она не знала, но это было с ней всегда.

В четвертом классе она объясняла однокласснице, что мальчик, за которым та бегает, смеется над ней в раздевалке. Девочка не разговаривала с ней до выпускного.

В тридцать она написала сестре письмо о том, почему ее муж абьюзер. Сестра не разговаривала три года, а потом развелась. Позвонила и сказала: «Марина, ты была права».

Быть правой — не награда. Она была правой и не услышанной. Каждый раз говорила себе, что в следующий раз промолчит. И не молчала.

Из нее льются слова, объяснения, переводы, предупреждения. Как из крана, который невозможно закрыть. Как звезда, которая не умеет не светить.

Ее даже назвали правильно. Марина — морская. Та, которая несет в себе океан. Океан переводов, который никто не просил.

И в этом океане, на самом дне, лежал вопрос, который она никогда не задавала.

А кто переведет для тебя?