Данилина 8

Работа спорилась под дружный смех и весёлые выкрики. Малышня торопила, предвкушая скорое катание, но старшие были неумолимы, наращивая снежные бока горки. К вечеру уже отчётливо вырисовывались её внушительные очертания. Мороз крепчал. Самое время заливать! Возле колодца началась суматоха. Один из старших плескал воду в вёдра, остальные, перегоняя друг друга, несли их к горке. На вершине двое мальчишек равномерно выливали воду, создавая сверкающую ледяную глазурь. Нетерпеливые малыши рвались опробовать горку, но их останавливали. Нужно дать льду застыть и окрепнуть, тогда катание будет всласть! Договорившись встретиться через три часа и оставив сменных дежурных, ребята разбежались по домам.
Когда Данилина выскочила на улицу, уже стемнело, и в воздухе медленно танцевали невесомые снежинки. На горке царили шум и веселье. Одни, не успев приземлиться, сталкивались с другими, и все дружной кучей валились сбоку, повизгивая от восторга. Катились кто на чём: на санках, клеёнках, а самые смелые - просто на корточках, боясь упасть. У Данилины были добротные санки с железными полозьями, отцовская работа, сделанные на совесть. Они легко неслись по льду, стремительно съезжая вниз. Румянец играл на щеках, глаза искрились от смеха и морозного воздуха. К ней подошёл соседский мальчишка Вовка и застенчиво попросил прокатить его на санках. Данилина кивнула, и они побежали наверх. Усадив Вовку впереди, девочка оттолкнулась ногами, и санки, набирая скорость, понеслись вниз по накатанной ледяной дорожке.
Вскоре послышались крики родителей, зовущих детей домой. Ребят на горке становилось всё меньше, пока она совсем не опустела, погрузившись в тишину. Данилину тоже позвали, и она, счастливая, побежала на зов бабушки.
Снег усилился. Пушистые снежинки закружились в вихре, обгоняя друг друга в волшебном танце. Вокруг царила тишина и темнота, лишь окна домов светились в ночи тёплыми жёлтыми прямоугольниками.
Снег всё падал и падал, тихо шурша в ночи, засыпая блестящий лёд, деревья, кустарники, дома, дороги, засыпая всё старое, забытое, ненужное, отжившее и ушедшее…
Данилина вошла в дом, пахнущий теплом и свежей выпечкой. На столе уже дымился травяной чай. На тарелке лежали нарезанные куски ароматного пирога, а рядом на блюдце лежал большой кусок твёрдого сахара и щипцы для него. После морозной улицы это казалось настоящим блаженством. Девочка потянула носом, прикрыв глаза от манящего запаха пирога.
- Бабушка, как же приятно пахнет!
Старая женщина улыбнулась и промолвила:
- А на вкус будет ещё приятней. Ешь скорее, пока пирог совсем не остыл.
Данилина осторожно взяла с тарелки кусок и с  удовольствием стала уплетать его, рассказывая о горке и о том, как здорово было кататься на ней.
Ночь разразилась яростной метелью. Ветер, словно голодный зверь, терзал стены дома своим завыванием, а снег безудержно падал и падал, окутывая мир непроницаемой белой пеленой. Казалось, всё сущее растворилось в этой бешеной пляске снежинок. Но в доме царили тепло и тихий уют, и Данилина чувствовала себя в неприступной крепости.  Прильнув к бабушке, она чутко вслушивалась в яростный вой ветра. Девочке почудилось, что где-то в ледяной мгле, за пеленой метели, плачет ребёнок.
- Бабушка, ты слышишь? - испуганно прошептала Данилина.
- Что, милая? - сонно отозвалась бабушка.
- Мне кажется, там кто-то плачет… в снегу…
Бабушка прислушалась, и тёплая улыбка коснулась её губ.
- Не тревожься, внученька. Это ветер дурачится, свистит да завывает. Спи, родная.
Они крепко обнялись, и вскоре в комнате воцарилось мерное дыхание сна, нарушаемое лишь тихим тиканьем стареньких ходиков с кукушкой на стене. А за окном продолжала неистовствовать метель.




Время неслось, словно осенний ветер, унося с собой юность села. Выпускники, словно перелётные птицы, покидали родные гнёзда. Одни, уповая на знания, устремлялись в города за высшим образованием, растворяясь в их каменных джунглях навсегда. Другие, ведомые жаждой лучшей доли, искали работу и оседали на чужбине, пуская корни в незнакомую землю.
Село увядало, словно цветок без солнца. Опустевшие дома, словно старики, печально глядели на мир пустыми глазницами окон. Замолкли озорные переливы девичьего смеха, некогда манящего сельских парней. Утихли и горячие споры из-за красавиц, и шумные, с соблюдением родовых традиций, свадьбы. Жизнь словно застыла в оцепенении, скованная печалью и тишиной. Не миновали перемены и семью Иволгиных. Старшие дети, оперившись, покинули родительский кров, разлетевшись по разным городам в поисках знаний. Остались лишь Данилина и младший братишка Владик. Баба Нюра, словно вестник из прошлого, по-прежнему приходила, неся на морщинистом лице отпечаток прожитых лет и сплетни: кто родился, кто умер. В этот раз её визит был омрачён горькой вестью.
- Любаш, слыхала, Анна Рябинкина на себя руки наложила?
Любаша, ошеломлённая, всплеснула руками:
- Да что ты говоришь?! Боже мой, как же так? А мальчишки-то что теперь?
- А что? - рассудительно протянула старушка, - старшие заберут к себе или в детдом определят.
- Да разве ж детдом заменит им мать? - сокрушённо покачала головой Любаша. - Ах, Анна, что же ты натворила! Сначала мужа в могилу загнала своей пьянкой, а теперь вот детям жизнь сломала.
Она грустно вздохнула, и баба Нюра, подхватив её вздох, продолжила:
- Любаш, может, оно и к лучшему. Сколько раз мальчишки её из петли вытаскивали? Жили в постоянном страхе за её жизнь. Думала ли она о них? Сами себе еду искали, готовили, стирали, убирали. В детдоме хоть голодать не будут.
- Баб Нюр, да разве ж детдом заменит семью? Ах, Анна, как грубо разрушила не только семью, но и судьбу своих младшеньких… Старшие-то все пристроенные, а эти двое… - на глазах женщины навернулись слёзы. - Особенно младшего жалко…
- Любаш, не переживай, - успокоила её баба Нюра. - Младшенького как раз старший брат к себе забрал.
- А Федюньку разве некому было приютить? Он же взрослый уже, школу окончил, но из-за брата никуда не поехал учиться. Словно чувствовал, что нельзя его с мамашей-пьяницей оставлять.
- Любаш, да он бы один с голоду помер. Они с братом бывало, чугунок сахарной свёклы сварят да и едят её.
Женщины замолчали, каждая погрузившись в омут собственных дум. Тишину разорвал полный горечи голос Любаши:
– И мы хороши;… Пальцем о палец не ударили, чтобы узнать, как выживают дети при такой матери. Разве нам сложно было помочь им? Хоть чем-то… Едой, одеждой… "С миру по нитке – голому рубаха". Да что там! Надо было старшего сына вызвать, глаза ему открыть на бедственное положение братьев. Но мы, как каменные, прошли мимо, равнодушные к их судьбе…
Баба Нюра, покачивая головой в знак согласия, промолвила глухо:
– Чего уж теперь языком молоть… Пойду я, Любаш. И, махнув рукой, двинулась прочь, а за ней, словно вереница цыплят за наседкой, поплелась вся её "куриная гвардия".




Поглощённая тяжёлыми думами, Любаша вошла в дом, словно тень.
- Мам, баба Нюра чего приходила? - спросила Данилина, не поднимая глаз от учебников. Она готовилась к завтрашнему дню, но сквозь окно видела короткий их разговор, и заметила, как мгла легла на лицо матери.
- Новость принесла… страшную, - ответила Любаша глухо, словно из дальней пещеры.
- Опять кто-то помер? - с лёгкой издёвкой отозвалась Данилина.
- Да… Анна Рябинкина… Повесилась. Сыновья нашли её в сарае… Бедные дети… Увидеть такое… - Любаша прикрыла глаза, содрогаясь от нахлынувшей волны ужаса.
- Висельники - зрелище жуткое. А тут - родная мать… Эта картина навеки впечатается в их память. Федюнька, конечно, уже взрослый, его психику не так просто сломить. А вот Игорёшка… Ему покоя не будет. Если его к доктору не отвести, кошмары замучают… Дочка, Владик уроки сделал?
- Письменные - да, а стих учить наотрез отказался. Сказал, что будет с тобой учить.
- Хорошо. Чуть позже с ним займусь, а ты пока картошку почисти. Я пожарю её, с солёными огурчиками да помидорчиками поедим.
- Сейчас, мам, сложу только всё в портфель на завтра и почищу.
Любаша взглянула на дочь с нежностью, пополам с грустью. Данилина никогда не доставляла ей хлопот. Училась на одни пятерки, вела себя хорошо, никому не грубила - характер у неё был ровный, весёлый, покладистый. У девочки было много друзей, и даже мальчишки прислушивались к ней и уважали. Ей исполнилось четырнадцать. За последний год Данилина вытянулась, фигура обрела мягкие округлости, сделавшись женственной и стройной. Она расцвела. Глаза, большие и загадочные, цветом тёмного табака, с искорками янтаря вокруг зрачков, напоминали осенний лес, тронутый первыми мазками золота. Взгляд этих глаз завораживал, притягивал своей непосредственностью, теплотой и… мечтательностью. Носик - прямой, аккуратный и слегка вздёрнутый. Губы в меру полные, с нежной припухлостью. Волосы длинные, русые, отливающие пепельной прохладой, слегка вьющиеся непокорными волнами. Походка лёгкая, уверенная и быстрая. В порыве нежности Любаша притянула дочь к себе, обнимая крепко-крепко.
- Совсем взрослая стала, - с тихой грустью прошептала она. - Ещё  год - и выпорхнешь из родного гнезда.
Отстранив Данилину, Любаша взглянула на неё с материнской гордостью, любуясь расцветающей красотой.
- Данилушка моя, в цвет девичью красу входишь, - вздохнула она, любуясь дочерью. - Скоро от женихов отбою не будет, как от майских пчёл на цветущий луг.
Данилина, зардевшись румянцем смущения, опустила голову. Она уже чувствовала на себе взгляды мальчишек постарше, в которых сквозил неприкрытый интерес. Записки с робкими предложениями о встречах, словно пугливые птицы, то и дело находили её, заставляя сердце трепетать от волнения. Но больше всех досаждал ей Серёжка - её тень, неотступно следовавший за ней с младших классов. В школе не было тайной его пылкое чувство. Данилину раздражала его назойливость, но, казалось, он этого и не замечал. Его взгляд, нахальный и обжигающий, скользил по ней, но Данилина оставалась неприступной скалой, не замечая его дерзости. Серёжа был соткан из противоречий и притягательности. Пепельно-серые глаза метали искры вызова, чувственные губы дразнили совершенством формы, а белоснежная россыпь зубов обещала озорную улыбку. Иссиня-черные волосы, контрастируя со смуглой кожей, придавали ему облик южного цыгана, пленяя девичьи сердца.




Казалось, он был слеп к восхищённым взглядам, которыми его одаривали. Его мир сузился до одной Данилины. Однажды, ощутив на себе тяжесть его взгляда, она обернулась и утонула в его сером омуте. Смущение, словно алая краска, залило её щёки, заставив отвернуться. А он, довольный произведённым эффектом, одарил её лукавой улыбкой. С тех пор Данилина избегала его, робея и отводя взгляд, когда их пути пересекались. О пылком интересе Серёжи к Данилине шептались не только ученики, но и учителя, чьи шутливые замечания повергали девушку в пучину смущения и стыдливости.  Ей всё чаще хотелось побыть в одиночестве, подумать обо всём и помечтать.
Данилина любила бродить по берегу реки, прихватив с собой альбом, карандаши и ластик. Она могла часами сидеть и делать наброски понравившегося дерева, куста, полёта птиц  на фоне неба и облаков. Когда глаза уставали от напряжения, тогда она их закрывала и просто слушала звуки: шум ветра в листве, пение птиц, отдалённый лай собак и  крик петухов, которые постепенно сливались в целый оркестр лишь одной ей слышимой музыки. Всё это её завораживало, вызывало восторг и какие-то ещё не совсем понятные ей ощущения тревоги, волнения, необъяснимой тоски и томления.
Данилина погрузилась в чтение, когда тишину комнаты пронзил настойчивый стук в окно. Распахнув дверь, она увидела на пороге лица своих подруг, сияющие предвкушением приключения.
- Данилинка, ну что ты затворницей заперлась? Пойдём гулять! Это ведь наше последнее лето, понимаешь? Скоро мы уедем в техникум, а там и ты упорхнёшь из своего гнезда. Неужели пропустишь всё веселье?
Девушка на мгновение задумалась, словно взвешивая на ладони тишину дома и зов улицы.
- Ладно, уговорили. Сейчас только переоденусь, и я с вами.
Она уже потянула руки к вороту футболки, но тут раздался дружный визг и взмах рук подруг. Вскинув брови, Данилина увидела за окном испуганно-виноватое лицо Серёжки, застигнутого врасплох своим нескромным занятием.
- Вот дурак! - вырвалось у неё, брови сердито нахмурились. - Почему сразу не сказали, что он здесь?
- Данилинка, не сердись, - робко проговорила Татьяна, словно опасаясь грозы. - Просто мы подумали… если бы ты знала, что Серёжка с нами, ты бы ни за что не пошла.
- С чего бы это? - упрямо вскинула подбородок Данилина. - Ещё как пойду! Вы правы, это наше последнее лето, и я не собираюсь его упускать.
Быстро задернув занавеску, словно отгораживаясь от незваного зрителя, она переоделась в мгновение ока, и вскоре вся компания высыпала на улицу.
Ночь дышала колдовством. Тишину лишь изредка прорезал стрекот неугомонных сверчков, а полная луна щедро заливала мир серебристым светом, превращая знакомые очертания домов, деревьев и кустов в причудливые тени, полные загадок и обещаний.
Разбившись на пары, девчонки гурьбой потянулись вглубь сонной улицы, туда, где огни домов меркли, боясь разбудить тишину. Усевшись на шершавый ствол поваленного дерева, словно стайка воробьёв, они стали ждать. Вскоре из темноты соседних переулков к ним потянулись силуэты мальчишек, привлечённые тихим гомоном. Чей-то звонкий голос предложил игру, и предложение это подхватили все.
- Во что же будем играть?
- В колечко! - прозвенел девичий хор.
Выбрали водящего, и закружилась игра, увлекая за собой в мир детской непосредственности.




Когда же "Колечко" приелось, кто-то предложил "Ручеёк". Мальчишки, словно мотыльки на огонь, наперебой стали выбирать Данилину, не скрывая своего мальчишеского восхищения. Серёжка, наблюдая за этим представлением, исподволь нахмурился, и тень недовольства скользнула по его лицу. Когда же подошла его очередь выбирать пару, он, не раздумывая, выхватил Данилину из круговорота и, не став в общий строй, потащил её за собой в темноту, подальше от чужих взглядов.
- Куда ты меня тащишь? - прошипела Данилина, стараясь не выдать волнения. - Я не хочу уходить.
Сергей резко остановился, развернул её к себе лицом, и в свете луны в его глазах отразился непонятный для неё огонь.
- Я ревную, - прошептал он, словно признаваясь в чём-то сокровенном. - Не хочу, чтобы кто-то… касался тебя.
Данилина, словно громом поражённая, застыла, не зная, что ответить, как реагировать на эти слова, внезапно сорвавшиеся с его губ.
- Почему? - выдохнула она, словно в пустоту, задавая первый вопрос, родившийся в ошеломлённом сознании.
Сергей улыбнулся, и, глядя Данилине прямо в глаза, признался с искренностью, от которой замирало дыхание:
- Данилина, неужели ты не чувствуешь… я давно живу тобой.
Девушка смущённо опустила взгляд, щёки залились робким румянцем, слова застряли в горле. Серёжа нежно коснулся её руки, окутывая теплом своих пальцев, и прошептал:
- Пойдём погуляем? Такая ночь сегодня… словно сотканная из звёздных нитей.
Он переплёл их пальцы, словно скрепляя два сердца, и повёл за собой, прочь от любопытных глаз, в сторону реки, где серебряная лунная дорожка касалась самой воды. Данилина молчала, утопая в тишине и нежности момента. Сергей хранил молчание, лишь крепче сжимая её руку, отчего сердце девушки трепетно билось, готовое вырваться из груди. Данилина украдкой взглянула на него и удивилась, заметив на его лице блаженную улыбку. Ей хотелось спросить, что вызвало эту безмятежную радость, но она не решалась, боясь спугнуть волшебство момента. На востоке уже алел край неба, предвещая рассвет.
- Ты когда-нибудь видела, как рождается солнце? - спросил он, нарушая тишину.
- Видела… Это невероятное зрелище, - тихо ответила она. - У меня даже есть рисунки с восходом солнца.
- Так ты продолжаешь рисовать? - в голосе Сергея прозвучало искреннее удивление и восхищение.
Данилина кивнула, улыбнувшись своим воспоминаниям.
- Я никогда не переставала… это часть меня.
- Ты мечтаешь стать художником? - с любопытством и надеждой в глазах спросил он.
- Мечтаю, - призналась Данилина, потупив взгляд. - Но поступать буду совсем на другую специальность.
- Почему? Зачем отказываться от мечты?
- Мама… она боится, что я не поступлю и останусь здесь, в деревне. Поэтому я решила подать документы в техникум, вместе с Татьяной. Буду бухгалтером…
- Слышишь? - вдруг спросил Сергей, прислушиваясь к чему-то.
- Что? - не поняла Данилина.
- Соловей запел…
Они замерли, растворяясь в чарующих трелях ночного певца, пока Данилина не почувствовала, как веки наливаются свинцом.
- Я хочу спать, - прошептала она, чувствуя, как сон овладевает ею. - Пойдём домой…
Сергей кивнул и, крепче сжав её руку, повёл в сторону её дома. У самой калитки Данилина робко высвободила свою ладонь из его плена и, бросив тихое "пока!", скрылась за калиткой.
- Данилина! - тихо окликнул её Сергей. Она обернулась.
- До завтра! - твёрдо сказал он.
Данилина чуть не топнула ногой от досады. Она поняла, он пытается показать ей, что последнее слово будет за ним. Она хотела ответить, но он уже шёл по дороге, весело что-то насвистывая.





 
         Продолжение следует