Журналист - это наследственный диагноз

Однажды я узнал, что мой отец Игорь Александрович — потомственный журналист. Потому что его отец, а, соответственно, мой дед Александр Григорьевич стал первым представителем этой профессии в далёком 1947 году, устроившись после демобилизации из армии корреспондентом тамбовского радиоузла.

Воспитанный редакцией «Тамбовской правды» образца 1987-1991 годов, я решил, что буду водителем. Желательно дальнобойного большегруза. В крайнем случае — блестящей хромом 24-й Волги в таксопарке или же в любом другом советском учреждении. Потому что искренне считал, что в газете работают категорические курильщики, шахматисты и алкоголики, а такой судьбы для себя не желал.

Уже больше четверти века назад и сам я пошел этой скользкой дорожкой. Альтернативой было трудоустройство режиссером драмкружка в ДК, чего я боялся ещё более, чем журналистской судьбы. Летом 2000 года дед за рюмкой домашнего вина рассказал мне, что профессия журналиста примет любого. Ну почти любого. И привёл отличный пример из своей богатой биографии районного корреспондента.

В 1957 году в Тамбовской области существовал, как административная единица, Дегтянский район. Он, естественно, имел свой шуршащий голос партийных и советских органов власти — районную газету, которая именовалась... Вот тут память может меня подводить, но, кажется, «Молодой сталинец». Дед работал там корреспондентом, часто исполнявшим обязанности ответственного секретаря. Человек он был грамотный: закончил к тому моменту не только семь классов общеобразовательной школы, но и ускоренные курсы тамбовского артиллерийского училища.

Как он вспоминал, сперва не задались отношения с редактором. Женщина (ее имя и фамилию память моя не сохранила) с большим стажем партийной работы и свойственным районной номенклатуре классовым чутьём изначально скептично отнеслась к очерку недавно принятого журналиста о дегтянских лесорубах под заголовком «Там, где падают сосны».

Интерлюдия.

В том самом 1957 году дед вернулся в Тамбовскую область с Северного Урала, где семь лет как раз валил лес. Причём не по своей воле. По отбытии срока освободился, но СМИ областного центра, несмотря на все хрущёвские послабления и реабилитации, были пока что для него закрыты. Поэтому начал он возвращение в профессию с глубинки.

Так вот, очерк о лесорубах редактор исчеркала красным карандашом.

– Вы почему превращаете повседневный тяжелый труд профессионалов в какую-то неоправданную литературщину, Александр Григорьевич? – спросила суровая дама, зачеркнув поэтический заголовок и написавшая красным карандашом новый и соответствующий её пониманию рабочего дела: «Там, где валят лес».

Не буду вдаваться в подробности, как хороший материал был испорчен суровой правдой партийного слова. Скажу лишь, что такие газетные штампы, использованные редактором, как «осуществлено в рамках запланированных мероприятий, получивших одобрение вышестоящих органов» и им подобные заставили деда снять свою подпись и поставить псевдоним.

Однажды принципиальная редактор поехала куда-то в областной центр и не вернулась. То ли поступила на какие-то курсы, то ли получила какую-то должность, теперь уже и не узнать. Александр Головашин по факту стал не только исполнять обязанности ответственного секретаря, но по факту и главного редактора, чью должность номинально исполнял парторг (кто не помнит, чем занимались эти люди в газете и почему ни один номер не мог выйти без их подписи, поинтересуйтесь или у старшего поколения, или в интернете: удивитесь).

И вот на это кадровое безрыбье в Дегтянку прибыла столичная звезда. Молодой журналист, закончивший с красным дипломом журфак столичного МГУ, две недели знакомился с районом и людьми. Собкоры, просто коры и рабселькоры (в интернете есть и про них) с нетерпением и почти мистическим восторгом ждали блистающей нетленки, для которой была зарезервирована минимум целая газетная полоса.

И вот спустя две недели, познав жизнь района глубже, чем Адам в своё время Еву, краснодипломный выпускник МГУ положил на стол деда, лихорадочно компонующего номер, некие листки.

– Александр Григорьевич, посмотрите пожалуйста. Заметка!

Дед посмотрел. Потом посмотрел ещё раз. Ошибки не было. Заметка, как один из жанров журналистики, почему-то носила именно такой заголовок: «Заметка».

Я прямо вижу эти обшарпанные стены с торчащей из-под обоев дранкой, фикусы в горшках, шатающиеся столы, чернильницы, зелёную лампу и переплёты в деревянных окнах редакции, построенной ещё при царе Александре Освободителе. И папиросный дым: дед много курил, а увидев такой шедевр, наверняка не выпускал изо рта папиросу.

– Начало у вас очень хорошее, - начал тактично он. – Сразу к делу, объясняете читателю, где происходит событие. «Жители села ГрязнОе»... Лучше и не скажешь: всё отлично. Но вот дальше наблюдается некоторый стилистический диссонанс. Что это: «выбрасывают помои?» Помои – это же жидкая консистенция, их выплескивают, в конце концов выливают. Но не выбрасывают, ведь так?

– Александр Григорьевич, – сказал краснодипломник с чувством глубокого превосходства.

– Вы, очевидно, не были в селе ГрязнОе. И не видели того, что видел я. У них там такие помои, что часть, конечно, выплёскивается, но небольшая. А вот самая значительная – именно выбрасывается.

Дед понял, что такому его не учили ни в семилетней школе, ни в артучилище.

– Продолжим, – выдохнул он дым папиросы. – Положим, их помоев я не видел. Хорошо, пусть вы правы. Часть выливается, другая выбрасывается, мусором это мы называть не будем ради экономии места на полосе. Но вот дальше вы пишите: «На проезжую часть дороги». Как это? Давайте уже определимся: либо проезжая часть, либо дорога; иначе получается масляное масло, а этого нам не надо.

– Александр Григорьевич, – продолжил звезда. – Не пытайтесь меня подловить. Красный диплом просто так не дают. Если бы вы не протирали брюки на стуле, а выезжали бы в сёла, вы бы увидели, что в ГрязнОм дорога кое-где проезжая, а местами, как я совершенно правильно отметил, совершенно непроезжая.

– Допустим, – сказал дед. И наверняка даже порадовался, что трофейный Parabellum, найденный в мае 1945-го в развалинах Рейхсканцелярии, у него изъяли при обыске в 1951-м, и теперь нет искушения его применить.

– Но вы не боитесь, что жители села ГрязнОе, если вас туда занесёт судьба во второй раз, просто набьют вам морду?

– За что? – недоверчиво испугался столичный профессионал с красным дипломом.

– За сравнение с собаками. Читаем дальше: «Но исполком к ним, как и к бродячим стаям псов, никаких мер не принимает». Ваши же слова?

– Зря вы так, Александр Григорьевич. Это как раз, как нас в Москве учили, и будет крючочек в мою следующую заметку о бродячих собаках. Газета живёт до следующего выпуска, а журналист должен работать на перспективу!

… Летний вечер двухтысячного года подходил к концу, домашнее вино в бутылке из-под советского шампанского тоже закончилось. Яблони уже радовали завязями, деревянный стол во дворе старого дома был покрыт лепестками, а я думал, что, может быть, журналистика и не есть самая плохая профессия.

– Ты попробуй, – посоветовал дед. – Баранка шоферская от тебя никогда никуда не денется.

Я попробовал. До сих пор пробую. Надеюсь, не зря.

P.S. Про отца тоже потом расскажу, если кому интересно.