Сердце профессора- AI Claude

СЕРДЦЕ ПРОФЕССОРА


ПРОЛОГ
Из истории болезни № 10 411/б


ГОРОДСКАЯ КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА № 1
*Отделение терапии и общей медицины*

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ № 10 411/б

Пациент: Преображенский Филипп Филиппович
Дата рождения: 14 марта 196_ г.
Возраст: 60 лет
Пол: мужской
Профессия: врач-хирург, профессор, д.м.н.
Место жительства: г. Москва, ул. Пречистенка, д. 24, кв. 5

Дата поступления: 18 октября 202_ г.
Дата выписки: 19 октября 202_ г. *(пациент настоял на выписке, подписал отказ от госпитализации)*

---

Жалобы при поступлении:

Пациент обратился самостоятельно, по направлению от терапевта Клюева А.В. Жалобы на периодическое повышение артериального давления до 180/100, тремор верхних конечностей, преимущественно правой руки, нарушения сна, снижение аппетита. Также: изжога, тяжесть в правом подреберье после приёма пищи.

На вопрос о характере тремора пациент ответил: *«Сами видите»* — и протянул правую руку. Дрожание дистальных фаланг действительно наблюдалось, однако незначительное. На вопрос, давно ли это началось, ответил: *«Достаточно давно, чтобы меня беспокоить, и недостаточно давно, чтобы вас».*

Анамнез заболевания:

Считает себя больным около восьми месяцев. К врачам не обращался. Самолечение отрицает, однако на прикроватном столике обнаружена упаковка бета-блокаторов и омепразол. На замечание по этому поводу пациент сообщил, что он сам является профессором медицины и знает, что делает. Лечащий врач счёл нецелесообразным продолжать дискуссию.

Объективный статус:

Общее состояние удовлетворительное. Телосложение правильное, питание достаточное. Кожные покровы обычной окраски. Рост 181 см, вес 79 кг. АД 158/94. Пульс 72, ритмичный.

Пациент в сознании, ориентирован, несколько раздражён. На осмотр реагирует с достоинством и лёгким неодобрением.

Заключение лечащего врача *(Клюев А.В., 31 год, специализация — общая терапия)*:

Пациенту показано: снижение интенсивности профессиональной деятельности, нормализация режима сна и бодрствования, регулярное медикаментозное лечение гипертонической болезни II степени, наблюдение у невролога по поводу тремора. Необходимо исключить операционную нагрузку до стабилизации состояния.

В графе «Рекомендации» врач Клюев А.В. написал следующее:

*«В вашем возрасте необходимо беречь себя».*

Пациент прочитал. Молчал приблизительно пять секунд. Затем взял листок с заключением, сложил его вчетверо, убрал в карман пиджака и вышел из кабинета, не попрощавшись.

На следующий день подписал отказ от стационарного лечения и покинул больницу.

Примечание *(рукописное, другими чернилами, предположительно внесено позднее)*:

*Пациент Преображенский Ф.Ф. более в данное учреждение не обращался. Дальнейшая судьба не отслеживалась.*













ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ»


ГЛАВА I
Руки


Операционная пахла так, как и должна пахнуть операционная: хлоргексидином, озоном от кварцевой лампы и той особенной стерильной пустотой, которая не имеет запаха, но которую нос тем не менее безошибочно распознаёт. Преображенский любил этот запах. Любил с двадцати шести лет, когда впервые вошёл в операционную уже не студентом, а хирургом — и почувствовал, что попал туда, где ему следует быть.

Тридцать четыре года спустя он стоял над операционным столом и смотрел на Анну Тимофеевну Клобукову, пятидесяти восьми лет, домохозяйку, владелицу трёх квартир в Хамовниках и одного несчастного характера, и думал о том, что операция будет рутинной.

— Зажим, — сказал он.

Ассистент подал зажим. Операционная сестра Надежда Семёновна — маленькая, круглая, похожая на хорошо накрахмаленный шар, — переступила с ноги на ногу. Борменталь стоял справа, чуть позади — как всегда, когда не был нужен, но мог понадобиться.

Всё шло хорошо.

Клобукова пришла месяц назад с жалобами, которые Преображенский мысленно разделял на две категории: медицинские и философские. Медицинские были изложены в карточке. Философские — в том, что она сказала, входя в кабинет: *«Филипп Филиппович, я больше не чувствую себя собой. Вы понимаете?»* Он ответил, что понимает, хотя думал в этот момент о другом. Назначил обследование. Предложил операцию. Клобукова согласилась немедленно — с тем облегчением человека, которому наконец дали разрешение сделать то, что он давно хотел.

— Хорошо, — сказал Преображенский, не обращаясь ни к кому.

Он взял скальпель.

И в этот момент — ничего не произошло. Совершенно ничего. Не было дрожания, не было толчка, не было знака. Просто кончик лезвия описал в воздухе дугу длиной в полмиллиметра, которую не должен был описывать. Полмиллиметра. Меньше ширины карандашного грифеля. Меньше расстояния между двумя буквами в слове «норма».

Надежда Семёновна не заметила. Ассистент не заметил. Борменталь — Преображенский боковым зрением проверил — смотрел на монитор показателей.

Преображенский продолжил операцию.

Она прошла блестяще. Через два часа Клобукова лежала в палате пробуждения, и анестезиолог говорил что-то успокоительное. Преображенский снял перчатки, бросил их в утилизатор, вымыл руки. Посмотрел на свои пальцы под струёй воды — длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями. Они не дрожали. Они никогда не дрожали, когда он смотрел на них вот так — специально, проверяя. Они дрожали только тогда, когда он держал инструмент и думал о другом.

Или не думал ни о чём.

Вот в чём был ужас: тремор появлялся не от усилия, а от расслабленности. От той профессиональной автоматики, которую он нарабатывал тридцать четыре года и которой когда-то гордился. Руки делали сами, пока голова думала о следующем шаге. И вот теперь — пока руки делали сами — в них появлялось это.

Он вытер руки насухо. Салфетка упала в мусорный бак с тем тихим звуком, который ничего не значит.

— Филипп Филиппович, — сказал Борменталь, входя в предоперационную, — всё прошло отлично.

— Я знаю, — ответил Преображенский.

— Клобукова придёт в себя через час. Хотите подождать?

— Нет.

Он снял халат, повесил на крючок — ровно, без спешки — и вышел в коридор. За окном в конце коридора была видна часть улицы: мокрый асфальт, жёлтый лист, прилипший к стеклу снаружи, и вывеска напротив. Синяя, крупная, с претензией на элегантность: «ПРОФЕССОР КАГАНЦЕВ. ТРАНСПЛАНТОЛОГИЯ И РЕЮВЕНАЦИЯ. НОВЕЙШИЕ ТЕХНОЛОГИИ».

«Реювенация», — подумал Преображенский. Не «омоложение», не «rejuvenation» — а именно «реювенация», потому что латинский корень придаёт вес там, где знаний нет.

Он смотрел на вывеску ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить, как именно она его раздражает. Потом надел пальто и вышел на улицу.

---

На Пречистенке было то особое октябрьское состояние, когда погода ещё не определилась — не зима, не осень, а какое-то длинное серое предисловие к обоим. Электромобили скользили по мокрой брусчатке с тем подозрительным беззвучием, которое Преображенский так и не привык воспринимать как естественное: машина должна звучать, это честно. Робот-курьер на четырёх колёсиках вынырнул из-за угла и остановился перед Преображенским с миганием зелёного огонька — вежливо, как лакей, которого плохо запрограммировали, но старательно.

— Посторонись, — сказал ему Преображенский.

Робот посторонился.

Идти было семь минут. Преображенский прошёл их быстро — не потому что торопился, а потому что всегда ходил быстро. Это была одна из тех привычек, которые остались с молодости и не собирались никуда уходить, в отличие от других вещей.

Дверь в парадное открылась с той неохотой, с какой открываются двери, которые помнят других жильцов. Лифт поднял его на четвёртый этаж. В квартиру он вошёл без звука — Зина, впрочем, услышала, потому что Зина слышала всегда.

— Филипп Филиппович! — донеслось из кухни. — Обедать будете или опять «попозже»?

— Попозже, — ответил он, повесил пальто и прошёл в кабинет.

Кабинет был большим — семь на шесть метров, три окна, книжные шкафы по двум стенам, стол, за которым работали ещё при дедушке, и всё остальное оборудование, которое появлялось за последние годы и которое дедушка не застал бы и в страшном сне. Здесь всегда пахло немного кожей переплётов и немного аппаратурой — запахи, которые Преображенский тоже любил, хотя и по-другому, чем запах операционной.

Он сел. Открыл ящик стола. Достал листок — тот самый, из больницы, сложенный вчетверо.

Развернул.

Прочитал последнюю строчку.

*«В вашем возрасте необходимо беречь себя».*

Клюев А.В., тридцать один год, специализация — общая терапия. Молодой человек с бородкой, которую он, по всей видимости, отпустил, чтобы выглядеть старше и внушительнее на фоне пациентов. Руки чистые, без мозолей — терапевт, что с него взять. Ни одной операции за всю практику. Сидит в кабинете, смотрит в компьютер, выписывает направления. Пишет: *«В вашем возрасте»*.

Преображенский сложил листок снова. Убрал в ящик. Достал правую руку, положил перед собой на стол — ладонью вниз. Смотрел.

Рука лежала неподвижно. Идеально неподвижно. Как у памятника.

— Мерзавцы, — сказал Преображенский негромко, и было совершенно непонятно, кому именно он это говорит.

Он встал, подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам. Павлов. Сеченов. Барановский, «Клиническая трансплантология», третье издание. Иностранные журналы — *Nature Medicine*, *The Lancet*, — пожелтевшие по краям, читанные и перечитанные. И отдельно, на нижней полке, куда он не заглядывал давно: статьи, распечатки, ксерокопии из журналов по нейроинформатике. Квантовые вычисления. Цифровое моделирование нейронных сетей. Перенос данных между биологическими и синтетическими субстратами.

Последнюю стопку он принёс домой три недели назад и с тех пор читал по ночам, когда не спалось. А не спалось часто.

Он взял верхний лист. Прочитал первый абзац, хотя знал его наизусть. Положил обратно.

Вышел из кабинета. Прошёл по коридору в конец, где висела фотография в деревянной рамке — он сам, тридцать пять лет, после первой крупной операции. Стоит прямо, смотрит в объектив с тем выражением человека, который только что сделал то, что собирался, и намерен сделать ещё много. Руки сложены перед собой.

Он стоял перед фотографией минуту. Или две. Или пять — время в таких случаях было неточным инструментом.

Потом вернулся в кабинет, сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать.

Почерк был красивый, твёрдый, без единого лишнего движения. Руки не дрожали.

Они никогда не дрожали, когда он писал.


ГЛАВА II
Борменталь ведёт дневник

---

*Из личного дневника И.А. Борменталя,
хирурга-трансплантолога, доцента кафедры
оперативной хирургии, к.м.н.*

---

19 октября, среда

Сегодня Ф.Ф. вернулся из больницы.

Я знаю об этом не потому что он сказал — он, разумеется, не сказал, — а потому что позвонила Зина и сообщила, что профессор «опять не ест и смотрит в окно». Зина звонит мне в таких случаях уже лет двадцать, с тех пор как поняла, что больше некому. Я принял к сведению, поблагодарил и не перезвонил Ф.Ф. Он не любит, когда за ним наблюдают.

Об анализах я знаю от него самого — он показал мне три недели назад, с той краткостью, с какой сообщают факты, не требующие обсуждения. Показатели печени, давление, и — отдельным пунктом, который он, кажется, намеревался произнести небрежно, но не вышло — тремор. Я осмотрел его руку. Дрожание действительно есть, но незначительное. Я сказал: незначительное. Он ответил: «Для кого как».

Спорить было не о чем.

Что меня беспокоит — не анализы. Анализы я видел хуже у людей, которые живут до девяноста и хоронят своих врачей. Беспокоит другое. Три недели назад он принёс домой стопку статей по нейроинформатике. Я заметил их случайно — зашёл за книгой, которую он обещал отдать, увидел на столе. Верхняя была о переносе нейронных паттернов между биологическими и синтетическими носителями. Нижнюю я не успел разглядеть — он накрыл стопку рукой без лишних слов.

Когда Ф.Ф. читает по ночам что-то, о чём не рассказывает — нужно ждать.

В 1925 году его прадед тоже читал по ночам. Тогда появился Шариков.

---

23 октября, воскресенье

Был у него на обеде. Дарья Петровна делала борщ, который, по моему твёрдому убеждению, является единственным блюдом в Москве, способным примирить человека с действительностью. Ели втроём — Ф.Ф., я и молчание, которое при Ф.Ф. всегда присутствует как третий собеседник.

За борщом он сказал:

— Иван Арнольдович, вы знаете, что такое Каганцев?

Я ответил, что знаю — конкурент, молодой, агрессивно рекламируется, клиника на Остоженке, три года практики.

— Три года практики, — повторил он, — и вывеска на полфасада. «Реювенация». — Он произнёс это слово как энтомолог, описывающий новый вид паразита. — На прошлой неделе ко мне пришла Мурзина. Помните Мурзину? Была у меня два года назад.

Я помнил Мурзину — дама лет пятидесяти пяти, деловая, энергичная, с привычкой здороваться так, словно оказывает одолжение.

— Пошла к Каганцеву, — продолжал он. — Он сделал ей три процедуры за четыре месяца. Я осмотрел. Первая была необязательна. Вторая была избыточна. Третья — он поставил паузу такую, что Зина из кухни насторожилась, — третья была проведена с нарушением протокола, которое мне даже описывать неприятно.

— Жалобы у неё есть? — спросил я.

— В том-то и дело, что нет. Результат внешне приемлемый. Она довольна.

— Тогда в чём проблема?

Он посмотрел на меня с тем выражением, с которым смотрит, когда считает, что я задал вопрос ниже своего уровня.

— Проблема в том, — сказал он, — что она вернулась ко мне. После Каганцева. Значит, что-то чувствует, хотя и не понимает что. — Он отложил ложку. — Через десять лет последствия его работы будут видны. Он к тому времени, вероятно, откроет ещё три клиники и переедет в Дубай.

Мы помолчали.

— Филипп Филиппович, — сказал я, — вы читаете статьи по квантовым вычислениям.

Он не ответил сразу. Налил себе чаю.

— Читаю.

— И по нейроинформатике.

— И по нейроинформатике.

— Зачем?

Он поднял на меня глаза — и я увидел в них то, что иногда там бывает: не раздражение, не усталость, а что-то похожее на азарт, который он намеренно держит в узде.

— Попозже, Иван Арнольдович, — сказал он. — Допейте чай.

Я допил чай и ушёл. По дороге думал о статьях. О руках. О том, каким он был тридцать лет назад, когда я пришёл к нему ассистентом — напуганный, двадцатидвухлетний, с дипломом, который казался мне тогда чем-то значительным. Он был тогда именно таким, каким изображён на той фотографии в коридоре. Прямой, быстрый, с руками, которые делали всё точно и без колебаний. Я думал, что такие люди не меняются. Оказалось, меняются. Просто дольше, чем остальные, и злее на это.

---

28 октября, пятница

Он позвонил в половине одиннадцатого вечера. Я уже спал — или почти спал, что в моём случае одно и то же, потому что «почти» может длиться часами.

— Иван Арнольдович, — сказал он без предисловий, — завтра в десять. Приходите.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто приходите.

Повесил трубку.

Я лежал в темноте и думал: когда Ф.Ф. говорит «просто приходите» — это значит, что он уже всё решил и теперь ему нужен живой человек, которому можно это изложить. Не для обсуждения. Для произнесения вслух.

Тридцать лет рядом с ним — это хорошая школа чтения интонаций.

---

29 октября, суббота, 10:15

Пришёл. Зина открыла дверь с тем выражением, которое у неё бывает, когда в доме что-то затевается, а ей не говорят что.

— Иван Арнольдович, — сказала она полушёпотом, — он с ночи не выходил из кабинета. Кофе не пил. Только воду. И — она понизила голос ещё, хотя понижать уже некуда было, — чертил что-то всю ночь.

— Что чертил?

— Не знаю. Не пустил. Говорит — не мешай. — Она поджала губы с видом человека, которого незаслуженно обидели.

Я прошёл в кабинет.

Он стоял у стола. Стол был покрыт листами — схемы, формулы, распечатки статей с пометками на полях. На подоконнике стоял недопитый стакан воды и лежал карандаш, сломанный пополам — очевидно, в какой-то момент ночи что-то пошло не так, как хотелось.

Он повернулся ко мне. Вид у него был такой, какой бывает у людей после бессонной ночи, потраченной не впустую, — то есть усталый, но с той особенной живостью в глазах, которая хуже всякого возбуждения.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел.

Он начал говорить.

---

Я пишу это уже вечером, потому что днём не мог — голова была занята тем, что он рассказал, и нормальная деятельность мозга была временно приостановлена.

Он говорил сорок минут. Я не перебивал — не потому что был согласен, а потому что когда Ф.Ф. излагает систему, перебивать бессмысленно: он не слышит. Он слышит только тогда, когда закончил.

Суть — в следующем.

Тремор прогрессирует. Медленно — но прогрессирует. Через год, максимум через два, он не сможет оперировать. Это факт, который он принял — не смирился, именно принял, как принимают неприятные условия задачи, прежде чем начать её решать. Лечение тремора на данной стадии даёт результаты недостаточные для хирургической практики. Это тоже факт.

Следовательно, нужен другой подход.

Если оригинал неисправен — нужна копия.

Он намерен создать цифровую модель собственного сознания — полную, со всеми нейронными паттернами, памятью, профессиональными навыками — и перенести её в синтетическое тело. Тело с руками без тремора. Тело, которое сможет оперировать.

— Это невозможно, — сказал я, когда он закончил.

— Технически — почти возможно, — ответил он. — Именно «почти» я и намерен преодолеть.

— Филипп Филиппович, — сказал я, — вы только что описали мне создание искусственного человека.

— Я описал вам создание рабочей копии себя, — поправил он. — Это принципиально разные вещи.

— Чем?

Он посмотрел на меня.

— Материалом, — сказал он. — Шариков был результатом чужого материала. На этот раз материал — я сам. За качество ручаюсь.

Я смотрел на него долго. Потом сказал то, что должен был сказать:

— Шариков.

Это было единственное слово. Но оно повисло в кабинете как повисает слово, которое оба знают и оба предпочли бы не произносить.

Пауза была долгой.

— Шариков, — согласился он наконец, — был проблемой чужого гипофиза и чужого семенника. Он думал как Клим Чугункин, потому что *был* Клим Чугункин с собачьими рефлексами. — Он сложил руки на столе — спокойно, как человек, который не первый раз произносит этот аргумент, но произносит его вслух впервые. — Эта копия будет думать как я. Потому что *будет* я.

— А жить? — спросил я. — Тоже как вы?

Он не ответил сразу.

— Это, — сказал он наконец, — мы посмотрим. Я встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна — за ним была Пречистенка, мокрая, октябрьская, с синей вывеской Каганцева на той стороне улицы.

Потом повернулся и сказал:

— Хорошо.

Он поднял брови — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы обозначить удивление без его демонстрации.

— При условии, — добавил я. — Если я увижу, что эксперимент выходит из-под контроля — я останавливаю всё. Немедленно и без вашего согласия.

— Вы боитесь, что я создам монстра, — сказал он — не спросил, констатировал.

— Я боюсь, что вы создадите себя.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я за тридцать лет так и не научился читать до конца.

— Это одно и то же, Иван Арнольдович, — сказал он негромко. — Вы только что сами это и сформулировали.

Мы помолчали ещё. Потом он протянул руку. Я пожал.

Из кухни немедленно донёсся голос Зины:

— Иван Арнольдович! Кофе будете? Или уже и вас профессор уморит своими разговорами без завтрака?

— Буду, Зина, — ответил я.

— И пирожки несите, — добавил Преображенский, — нам нужны силы.

Зина внесла поднос. Поставила. Оглядела стол, покрытый схемами и распечатками, — с видом человека, который видит беспорядок, но понимает, что говорить об этом сейчас бессмысленно.

— Учёные, — сказала она с чувством и вышла.

---

Сейчас, вечером, я перечитываю написанное и думаю: я согласился. Я, Иван Арнольдович Борменталь, пятидесяти одного года, хирург с репутацией и, как мне казалось, с разумом, согласился участвовать в создании синтетического человека на основе сознания моего учителя.

Почему?

Потому что если я откажусь — он сделает всё один. Это первое.

И второе: я видел его руки. Видел, как он держит скальпель. Видел ту дугу в половину миллиметра, которую, думал он, никто не заметил.

Я заметил.

Я заметил три недели назад. И молчал. Потому что не знал, что сказать.

Теперь, кажется, скажет за меня эксперимент.

Бог знает, чем это кончится.

Впрочем, Бога Ф.Ф. в расчёт не принимает. Никогда не принимал. Это тоже, пожалуй, часть проблемы.


ГЛАВА III
Каганцев

---

В среду, в половине двенадцатого, к Преображенскому пришла Нина Георгиевна Рындина.

Зина провела её в кабинет с тем особым выражением, которое означало: пациентка известная, но в этот раз что-то не так. Рындина действительно была известная — приходила раз в квартал уже шесть лет, всегда в одном и том же пальто цвета «мокрый асфальт» и с тем видом человека, который знает себе цену и намерен её поддерживать.

Сейчас она сидела в кресле напротив стола и молчала.

Преображенский осмотрел её лицо. Потом ещё раз. Потом отложил карточку, которую не успел открыть, сложил руки и сказал:

— Вы были у Каганцева.

Не спросил — констатировал.

Рындина дрогнула:

— Откуда вы...

— Нина Георгиевна, — перебил он, — я занимаюсь этим тридцать четыре года. Каганцева я узнаю так же, как искусствовед узнаёт подделку. По тому, чего не должно быть там, где оно есть, и по тому, чего не хватает там, где оно должно быть. — Он встал, подошёл ближе, осмотрел правую скулу, потом левую, потом попросил: — Улыбнитесь.

Она улыбнулась — несколько принуждённо.

— Достаточно.

Он вернулся за стол. Сел. Открыл чистый лист, взял ручку.

— Сколько процедур?

— Три, — сказала Рындина. — За четыре месяца.

— Первая?

— Инъекции. Филлеры в носогубные складки.

— Это было необязательно, — сказал Преображенский, записывая. — У вас не было показаний. Продолжайте.

— Вторая — плазмолифтинг. И ещё какая-то... он называл красивым словом... ре...

— Реювенация? — подсказал Преображенский таким тоном, каким произносят клинический диагноз.

— Да, вот именно.

— Это — избыточно на данном этапе. Что третья?

Рындина помолчала секунду.

— Он сказал, что это новая методика. Фотобиомодуляция тканей с введением синтетических пептидов. Показал сертификат.

Преображенский поднял на неё глаза.

— Чей сертификат?

— Какого-то немецкого института.

— Название института?

— Я не запомнила. Красивое такое название.

— Несомненно, — сказал Преображенский. — Красивые названия — это то, что у него поставлено лучше всего.

Он встал снова, подошёл к Рындиной с маленьким фонариком, осмотрел кожу под нижней челюстью, попросил повернуть голову. Смотрел долго — дольше, чем требовалось, — с тем сосредоточенным молчанием, в котором, Рындина это чувствовала, происходило что-то важное.

Потом выпрямился.

— Результат внешне приемлемый, — сказал он. — Вы, по всей видимости, довольны.

— В целом да, — осторожно согласилась она.

— В целом, — повторил он. — Нина Георгиевна, я скажу вам вещь, которую вы можете счесть проявлением профессиональной ревности, что будет неверно, но опровергать я не стану, потому что это долго и скучно. — Он сел обратно. — Третья процедура проведена с нарушением протокола введения. Через восемь-десять лет это даст асимметрию тканей в нижней трети лица. Не катастрофическую. Но заметную.

Рындина смотрела на него.

— Через десять лет?

— Через восемь-десять. Может быть, через двенадцать. У вас хорошие ткани.

— И что теперь?

— Теперь ничего. Сейчас вмешательство только усугубит ситуацию. Будем наблюдать. Раз в полгода — ко мне. Когда придёт время — исправим. — Он закрыл лист с записями. — И больше к Каганцеву не ходите.

— Но он такой... — она подбирала слово, — убедительный.

— Несомненно, — сказал Преображенский. — Это его главный медицинский навык.

Рындина ушла — с видом человека, которому сказали что-то неприятное и, по всей видимости, правдивое. В таких случаях люди сначала обижаются, потом возвращаются. Преображенский это знал.

Зина убрала карточку, вышла. Преображенский остался один и посмотрел в окно — туда, где синела вывеска.

«Реювенация», — подумал он снова.

В дверь постучали.

— Следующий пациент? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — сказал Борменталь, входя, — следующий пациент через сорок минут. Я зашёл сказать, что звонили из Сколково. Томограф дадут на три месяца. Привезут в пятницу.

— Хорошо.

— И звонил Танака. Процессор придёт через шесть недель, не через месяц. Задержка на таможне.

— Шесть недель, — повторил Преображенский. — Это неприятно, но не катастрофично.

Борменталь помолчал. — Вы сейчас думаете о Каганцеве или об эксперименте? — спросил он.

— Об обоих, — сказал Преображенский. — Это, в некотором роде, одна мысль.

Борменталь сел в кресло, которое только что освободила Рындина.

— Каким образом?

Преображенский повернулся от окна:

— Каганцев делает то, что я делаю. Только хуже и быстрее. Его клиника растёт. Мои пациенты ходят к нему. Это временно — они вернутся, когда увидят результаты, — но это происходит. Почему?

— Он моложе, — сказал Борменталь осторожно.

— Он моложе, — согласился Преображенский без всякого выражения. — Ему тридцать два года. У него нет тремора. У него нет усталости, которая накапливается за тридцать четыре года. У него нет моего опыта — но пациенты не умеют читать опыт, они умеют читать возраст. — Он сел. — Это несправедливо, Иван Арнольдович. И я намерен это исправить.

— Создав молодого себя.

— Создав себя без тремора. Это разные вещи, хотя внешне похожи.

Борменталь смотрел в окно — туда же, куда только что смотрел Преображенский, на синюю вывеску.

— Филипп Филиппович, — сказал он наконец, — вы понимаете, что копия будет думать, что она — это вы?

— Именно это мне и нужно.

— А вы думаете, что вы — это вы. Оба будут правы.

— Оба будут правы, — подтвердил Преображенский. — В этом и состоит изящество решения.

— Или его проблема.

— Посмотрим.

Борменталь открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом сказал:

— Знаете, что мне это напоминает? Разрушение в квартире. Когда ваш прадед говорил, что разруха не в клозетах, а в головах.

Преображенский посмотрел на него с интересом:

— И что из этого следует?

— То, что вы сейчас намерены устроить разруху у себя в голове, — сказал Борменталь, — чтобы починить руки.

Пауза была небольшой, но насыщенной.

— Это, — сказал наконец Преображенский, — самое точное определение, которое я слышал за последние три недели. Запишите.

---

Следующий пациент пришёл через сорок минут.

Его звали Геннадий Валентинович Прутиков, ему было пятьдесят четыре года, и он руководил чем-то в сфере, которую в документах обозначал как «консалтинг», что означало что угодно или ничего. Прутиков носил пиджак за двести тысяч рублей, часы с автоподзаводом и выражение лица человека, привыкшего, что ему говорят то, что он хочет услышать.

— Филипп Филиппович, — сказал он, усаживаясь, — я слышал, у вас теперь молодой партнёр появится.

— Слышали неверно, — ответил Преображенский.

— А я слышал — родственник. Тоже врач.

— Геннадий Валентинович, — сказал Преображенский, — давайте поговорим о вас. На что жалуетесь?

Прутиков пожаловался на то, на что жаловался всегда: хочет выглядеть на сорок пять. Сейчас выглядит на пятьдесят семь, хотя ему пятьдесят четыре, что его категорически не устраивает.

Преображенский осмотрел его. Написал назначение. Когда Прутиков уходил — уже в дверях, — снова обернулся:

— А всё же, Филипп Филиппович — молодой партнёр будет?

— Нет, — сказал Преображенский.

— Жаль. — Прутиков вздохнул с видом человека, которому не дали желаемого, но который не теряет надежды. — Каганцев вот молодой. К нему очередь.

Дверь закрылась.

Преображенский сидел в тишине кабинета и смотрел на закрытую дверь.

Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на вывеску.

За спиной на столе лежали схемы. Карандаш — новый, заточенный — лежал рядом.

— Зина! — крикнул он.

— Чего? — донеслось из коридора.

— Ужинать не жду. Не беспокойтесь.

— Это значит — опять ночью будете чертить? — уточнила Зина с интонацией человека, который не ждал другого ответа.

Преображенский не ответил. Сел за стол. Взял карандаш.

Руки не дрожали.







ГЛАВА IV
Идея


Ночью квартира на Пречистенке жила иначе, чем днём.

Днём она была приёмной, кабинетом, операционной — местом профессиональным, где всё имело назначение и всё стояло на своём месте. Ночью она становилась собой: большой, немного тёмной, с теми скрипами паркета и гудением батарей, которые в темноте слышны отчётливо, а днём тонут в голосах пациентов и звоне инструментов. Зина спала за своей дверью с той основательностью, с какой спят люди с чистой совестью и многолетней привычкой. Дарья Петровна — тоже. Борменталь ушёл в девять.

Преображенский сидел в кабинете один.

На столе перед ним лежала фотография.

Он принёс её из коридора час назад — снял с гвоздя, протёр рамку рукавом халата, поставил перед собой. Он сам, тридцать пять лет, после операции на позвоночном столбе — первой в своём роде в московской практике, о которой потом писали в трёх журналах и которую сейчас делают ординаторы второго года как учебное упражнение. Стоит прямо, без улыбки — он не улыбался на фотографиях, считал это проявлением несерьёзности. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Смотрит в объектив так, словно объектив сделал что-то, за что его следует слегка осудить.

Двадцать пять лет прошло.

Преображенский смотрел на фотографию долго — не с ностальгией, которую он презирал как непродуктивное чувство, а с тем хирургическим вниманием, с каким изучают снимок перед операцией. Что здесь есть. Чего здесь нет. Что изменилось и что можно вернуть.

Вернуть нельзя ничего — это он знал.

Но скопировать — это другой вопрос.

---

Мысль пришла не как озарение. Озарения — это для людей, которые не думают систематически. У Преображенского мысли приходили иначе: сначала появлялось ощущение, что задача решаема, потом — постепенно, как проявляется снимок в растворе — контуры решения, потом детали. Это занимало дни или недели. Фотография на столе была не причиной мысли, а точкой, в которой она наконец оформилась окончательно.

Он взял чистый лист.

*Исходные данные:*

*1. Тремор прогрессирует. Скорость прогрессии — умеренная, но достаточная, чтобы через восемнадцать месяцев, максимум двадцать четыре, операционная деятельность стала невозможной.*

*2. Медикаментозная коррекция — недостаточна для хирургической точности.*

*3. Хирургическая коррекция тремора — риски несоразмерны с результатом при данной локализации и стадии.*

*4. Следовательно: восстановление оригинала невозможно.*

Он остановился. Посмотрел на последнюю строчку. Подчеркнул её.

*5. Если восстановление оригинала невозможно — необходима копия.*

Слово «копия» он написал без колебаний, потому что колебаний не было. Была холодная логика человека, который привык идти от данных к выводу, не останавливаясь на том, нравится ему вывод или нет.

Дальше шла техническая часть.

---

Он работал до четырёх утра.

Писал, зачёркивал, писал снова. Несколько раз вставал, подходил к нижней полке, доставал распечатки статей — читал абзац, возвращался к столу. Однажды уронил карандаш, наклонился поднять, увидел под столом старый медицинский справочник семьдесят восьмого года — чей-то, дедовский, с надписью от руки на титульном листе — и несколько секунд держал его в руках, думая о чём-то постороннем. Потом поставил обратно и продолжил.

К четырём у него было три листа.

На первом — схема. Три блока, соединённые стрелками: *сканирование*, *синтез*, *перенос*. Под каждым блоком — подпункты, сроки, оборудование. Сканирование займёт три-четыре недели: ночные сессии с томографом, запись нейронных паттернов, поэтапный перенос в цифровой массив. Синтез тела — месяц, полтора. Биосовместимые полимеры, синтетические мышечные волокна, сосудистая сетка, нервная система. Это трудоёмко, дорого и технически на пределе возможного. Не за пределом — именно на пределе, что принципиально. Перенос сознания в синтетический субстрат — здесь он поставил вопросительный знак, потому что это был шаг, о котором статьи писали осторожно и который ещё никто не делал в полном объёме. На втором листе — список. Оборудование, контакты, источники. Томограф — Сколково, уже договорился. Биоматериалы — лаборатория в Новосибирске, там работает Семёнова, которой он когда-то помог с диссертацией. Квантовый процессор — Танака, Токио, шесть недель на доставку. Синтетические полимеры нового поколения — здесь он написал название японской компании и поставил галочку: уже заказано.

На третьем листе — вопросы. Те, на которые пока не было ответа.

*Что будет думать копия о себе?*

*Будет ли она помнить то, что помню я, — или только то, что я решу передать?*

*Если она будет помнить всё — будет ли она считать себя мной?*

*И если будет считать себя мной — что буду считать я?*

Последний вопрос он написал, посмотрел на него, потом медленно зачеркнул. Не потому что нашёл ответ, а потому что решил, что отвечать на него преждевременно.

---

В половине пятого он встал, прошёл на кухню, выпил воды прямо из-под крана — стакан стоял рядом, но он не взял, — постоял у окна.

Пречистенка в половине пятого утра была пуста и хороша. Фонари горели ровно, без мигания. Снег не шёл, но воздух имел тот запах, который бывает перед снегом, — холодный, острый, немного металлический. Вывеска Каганцева не светилась: таймер отключал её в полночь.

Преображенский смотрел на тёмное место, где днём синело «РЕЮВЕНАЦИЯ».

Потом вернулся в кабинет, лёг на диван — тот самый, старый, с продавленной средней частью, который Зина каждый год предлагала заменить и который он каждый год оставлял, — и закрыл глаза.

Перед тем как уснуть, он подумал о двух вещах.

Первое: нужно позвонить Борменталю. Утром.

Второе — мысль короткая, почти смешная, которую он не стал записывать: *интересно, будет ли копия любить борщ Дарьи Петровны. Это, пожалуй, единственный способ проверить, насколько точной она получилась.*

Он уснул.

Три листа лежали на столе. На фотографии тридцатипятилетний Преображенский смотрел в темноту кабинета с привычным лёгким осуждением.

Рядом со схемой, на полях первого листа, было написано — мелко, почти неразборчиво, явно в какой-то момент ночи, когда мысль пришла некстати:

*«Создавал из того, что дали. Теперь даю себя. Это либо высшая форма ответственности, либо высшая форма самонадеянности. Разница, вероятно, выяснится позже».*

Карандаш лежал рядом — целый, не сломанный. Впервые за три недели.





ЧАСТЬ ВТОРАЯ: «СОТВОРЕНИЕ»


ГЛАВА V
Борменталь против



Борменталь пришёл в десять, как было сказано.

Зина открыла дверь и немедленно сообщила, что профессор не спал, что профессор не завтракал, что профессор с семи утра сидит в кабинете и смотрит на какие-то бумаги, и что она, Зина, умывает руки, потому что с учёными людьми невозможно иметь дело и она это говорила ещё покойной маме.

— Спасибо, Зина, — сказал Борменталь.

— Пожалуйста, — ответила Зина с видом человека, которого поблагодарили недостаточно выразительно.

Борменталь прошёл в кабинет.

Преображенский сидел за столом — прямо, без признаков ночной усталости, которая у других людей выражается в сутулости и помятости, а у него выражалась только в некотором сгущении обычной сосредоточенности. Перед ним лежали три листа. На подоконнике стояла фотография. На краю стола — стакан воды, нетронутый.

— Садитесь, — сказал Преображенский.

Борменталь сел. Посмотрел на листы — не читая, просто отметив их существование.

— Вы не спали, — сказал он.

— Спал. Часа три. — Преображенский подвинул листы через стол. — Читайте.

Борменталь читал медленно. Первый лист — схема, блоки, сроки. Второй — список оборудования. Третий — он читал дольше, потом поднял глаза:

— Последнего вопроса нет.

— Зачеркнул.

— Почему?

— Потому что ответ на него не влияет на техническую часть.

— Он влияет на всё остальное.

— Возможно, — согласился Преображенский. — Займёмся всем остальным потом.

Борменталь положил листы на стол. Некоторое время смотрел на схему.

— Хорошо, — сказал он наконец, — начнём с технической части. Томограф для нейросканирования в таком объёме не предназначен. Вы будете записывать нейронные паттерны ночами, в условиях квартиры, без операционной бригады.

— Именно.

— Это займёт не три недели. Это займёт шесть, минимум.

— Четыре, — сказал Преображенский. — Если работать методично.

— «Методично» — это вы будете лежать в томографе по четыре часа в сутки в дополнение к операционной нагрузке. При вашем давлении.

— Давление я контролирую.

— Вы его не контролируете, вы его подавляете таблетками, что принципиально разные вещи, как вы сами мне объясняли применительно к другим пациентам.

Пауза.

— Продолжайте, — сказал Преображенский.

— Синтез тела. Семёнова в Новосибирске хорошая исследовательница, но она работает с биоматериалами для трансплантации органов, а не с полным синтезом человеческого тела. Это принципиально другой масштаб. Она откажется.

— Она не откажется.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я знаю Семёнову двенадцать лет, и она не откажется от задачи, которую никто в мире ещё не решал. — Преображенский сказал это без самодовольства, просто как факт. — Она откажется от задачи скучной. Эта — не скучная.

Борменталь потёр лоб.

— Квантовый процессор, — продолжил он, — это шесть недель ожидания, потом монтаж, потом отладка. Мы говорим о сроках порядка трёх-четырёх месяцев до момента, когда можно будет начать собственно перенос сознания. За три-четыре месяца тремор...

— За три-четыре месяца тремор не ухудшится настолько критично, — перебил Преображенский. — Я знаю динамику.

— А если ухудшится?

— Тогда я буду оперировать левой рукой, пока правая не восстановится через копию.

— Вы не умеете оперировать левой рукой.

— Я умею делать многое, о чём вы не знаете, Иван Арнольдович.

Борменталь встал. Прошёлся по кабинету — от стола к шкафу, от шкафа к окну. За окном синела вывеска, которую Преображенский, по всей видимости, уже видел за ночь несколько раз.

— Это всё технические возражения, — сказал Борменталь, стоя у окна. — Перейдём к принципиальным.

— Пожалуйста.

— Копия будет думать, что она — вы.

— Я уже сказал, что это мне и нужно.

— Нет, вы не вполне поняли, что я имею в виду. — Борменталь повернулся. — Она не будет думать, что она — ваша копия, которой поручено продолжать вашу работу. Она будет думать, что она — Филипп Филиппович Преображенский. Просто проснувшийся после операции. Без всякого «я копия». Полностью. Без оговорок.

— Да, — сказал Преображенский. — Именно так.

— И тогда кто будете вы?

Молчание.
— Это, — сказал Преображенский, — тот вопрос, который я зачеркнул.

— Он от этого не перестал существовать.

— Борменталь, — сказал Преображенский — и Борменталь отметил про себя, что без отчества, что случалось редко и означало либо раздражение, либо усталость, — я не философ. Я хирург. Философы пусть разбираются с онтологией личности. Я разбираюсь с тремором. Это конкретная задача с конкретным решением.

— Это задача, у которой нет прецедента.

— У пересадки сердца тоже не было прецедента. Первый раз всегда без прецедента.

— Барнард пересаживал сердце, а не создавал второго Барнарда.

— Возможно, следовало, — сказал Преображенский, — тогда бы его дело продолжалось дольше.

Борменталь смотрел на него.

— Шариков, — сказал он.

Слово упало в тишину и осталось там — тяжёлое, конкретное, с историей.

Преображенский не отвёл глаза.

— Шариков, — повторил он. — Да. — Он сложил руки на столе. — Шариков был результатом чужого гипофиза, чужих семенников и чужой воли. Он думал как Клим Чугункин, потому что был Клим Чугункин, которому пришили умение говорить и ходить прямо. Чугункин — это был его материал. И материал определил результат.

— А ваш материал — это вы.

— Мой материал — это я. — Он кивнул. — С тридцатью четырьмя годами практики. С пятью тысячами операций. С тем, что я читал, думал, понял и не понял. Это не Клим Чугункин.

Борменталь некоторое время молчал.

— Это именно вы, — сказал он наконец. — И это, по-моему, пугает больше, чем Чугункин.

— Объяснитесь.

— Шариков был непредсказуем, потому что был груб и неотёсан. — Борменталь вернулся к столу, сел. — Копия будет непредсказуема, потому что будет умна, профессиональна и убеждена в собственной правоте. Это, Филипп Филиппович, принципиально иной уровень сложности.

— Или принципиально иной уровень надёжности, — сказал Преображенский. — Смотря как посмотреть.

— Как можно на это смотреть с оптимизмом?

— Иван Арнольдович, — сказал Преображенский, — я создам копию себя в тридцать пять лет. Без тремора, без гипертонии, без восьми месяцев тревоги по поводу руки. Я знаю, каким я был в тридцать пять. — Он взял фотографию с подоконника, поставил перед Борменталем. — Посмотрите.

Борменталь посмотрел на фотографию. На прямую спину, на сложенные руки, на выражение лёгкого осуждения в адрес объектива.

— Я помню вас в тридцать пять, — сказал он тихо.

— Тогда вы понимаете, о чём я говорю.

— Именно поэтому я и беспокоюсь.

Они смотрели друг на друга через стол. За окном прошёл электромобиль — бесшумно, как тень.

— Вы боитесь, что я создам себя молодого, — сказал Преображенский.

— Я боюсь, что вы создадите себя молодого, — подтвердил Борменталь, — без той осторожности, которую дают шестьдесят лет. Без той усталости, которая иногда говорит человеку: стоп. С вашим умом, с вашим характером — и без тормозов.

— Тормоза — это другое слово для страха, — сказал Преображенский.

— Иногда, — согласился Борменталь. — А иногда тормоза — это опыт. Который стоит очень дорого и который нельзя скопировать.

— Опыт — это память. Память я перенесу полностью.

— Опыт — это не только память. Это то, что случается с человеком, когда он живёт с последствиями своих решений. Копия получит воспоминания. Но не получит тех ночей, когда вы лежали и думали о том, что пошло не так.

Преображенский молчал дольше обычного.

— Это, — сказал он наконец, — глубокое замечание, Иван Арнольдович.

— Спасибо.

— Я его услышал. — Пауза. — И тем не менее.

— И тем не менее, — повторил Борменталь устало.

— Вы откажетесь?

Борменталь посмотрел на фотографию. На молодого Преображенского, который смотрел на него в ответ с тем спокойным превосходством тридцатипятилетнего человека, у которого всё впереди и который об этом знает.

Потом посмотрел на живого Преображенского — шестидесятилетнего, с тёмными кругами после бессонной ночи, с руками, которые лежали на столе неподвижно, потому что он следил за ними.

— Нет, — сказал Борменталь. — Не откажусь. При одном условии.

— Каком?

— Если я вижу, что эксперимент выходит из-под контроля — я останавливаю. Всё. Немедленно. Без вашего согласия и без обсуждения.
Преображенский смотрел на него.

— Вы это уже говорили.

— Говорил. Теперь хочу, чтобы вы ответили.

— Хорошо, — сказал Преображенский. — Договорились. Вы — предохранитель. — Он протянул руку. — Если что-то пойдёт не так — останавливаете.

Они пожали руки.

— Когда начинаем? — спросил Борменталь.

— Немедленно, — сказал Преображенский. — У меня нет времени ждать. Буквально.

В этот момент из кухни донёсся голос Зины — не тихий, потому что тихо Зина говорила только в двух случаях: когда спала и когда была обижена настолько, что слов не было.

— Иван Арнольдович! Кофе будете или вас тоже уже уморили?

— Буду, Зина, — ответил Борменталь.

— И пирожки, — добавил Преображенский. — Нам нужны силы.

Зина внесла поднос. Поставила. Оглядела листы на столе, фотографию на подоконнике, лица обоих.

— Опять что-то затеяли, — сказала она — не вопросительно, а утвердительно, с интонацией человека, которого это больше не удивляет, но всё ещё беспокоит.

— Зинаида Прокофьевна, — сказал Преображенский, — вы когда-нибудь видели, чтобы я затевал что-нибудь неинтересное?

Зина подумала секунду.

— Нет, — призналась она. — Только неудобное.

Она вышла, прикрыв дверь с той аккуратной решительностью, которая означала: я высказалась, дальше ваше дело.

Преображенский взял пирожок. Откусил. Посмотрел на Борменталя.

— Приступим, — сказал он.




ГЛАВА VI
Оборудование


Пятница началась с того, что в половине девятого утра у парадного остановился грузовик.

Не бесшумный электрический — обычный, дизельный, с рёвом мотора, который на Пречистенке звучал как anachronism, как граммофон на дискотеке. На борту было написано «МЕДТЕХНИКА-СЕРВИС» синими буквами без претензий на элегантность. Из кабины вылезли двое в синих комбинезонах и начали курить, глядя на парадное с видом людей, которым всё равно куда везти — лишь бы не таскать далеко.

Зина увидела грузовик из кухонного окна в восемь пятьдесят восемь. В девять ноль одну она стояла в дверях парадного.

— Вы куда? — спросила она у старшего из двоих — пожилого, с усами и с папкой.

— Преображенский, четвёртый этаж, — сказал старший, сверяясь с бумагой. — Томограф, квантовый блок питания, четыре стойки с оборудованием. Ещё ящики отдельно. Девять позиций.

— Девять позиций, — повторила Зина. — Это в нашу квартиру?

— По адресу — ваша.

— Филипп Филиппович! — крикнула Зина, не оборачиваясь. — Тут к вам что-то привезли!

— Знаю! — донеслось из кабинета. — Пускайте!

— Я вас спрашиваю не «пускать» — я вас спрашиваю, куда это всё ставить!

— В гостиную!

Пауза была такой, какая бывает перед землетрясением — короткой и значительной.

— В гостиную, — сказала Зина голосом человека, который услышал, но отказывается понимать.

— В гостиную, Зинаида Прокофьевна! Там место есть!

Зина повернулась к грузчикам. Посмотрела на них. Посмотрела на грузовик. Посмотрела снова на грузчиков.

— Идите за мной, — сказала она с интонацией человека, которого ведут на казнь и который намерен идти с достоинством.

---

Гостиная была большой — метров тридцать, с тремя окнами на Пречистенку, с персидским ковром, который помнил ещё дореволюционных жильцов, с двумя креслами обитыми бархатом цвета старого бургундского, с горкой красного дерева, в которой стоял фарфор — часть сервиза, оставшегося от той жизни, когда сервизы были целыми.

Зина встала в дверях гостиной и обвела её взглядом.

Потом обернулась на Преображенского, который вышел из кабинета в халате и потирал руки с видом человека, которому не терпится начать.

— Филипп Филиппович, — сказала она, — здесь бабушкина мебель.

— Знаю.

— Антикварная.

— Знаю, Зина.

— Ей сто лет.

— Примерно.

— И вы хотите сюда поставить... — она кивнула в сторону лестницы, откуда уже слышался грохот поднимаемого оборудования, — вот это всё?

— Именно.

— А мебель?

— Переставим.

— Куда?

Преображенский осмотрел коридор. Потом столовую. Потом снова коридор.

— В столовую кресла, — сказал он. — Горку — в коридор. Ковёр скатайте и поставьте у стены.

— В столовой уже стоит стол, четыре стула и буфет.

— Буфет подвинем.

— Буфет весит двести килограмм.

— Борменталь поможет.

— Борменталь — хирург, а не грузчик.

— Борменталь — крепкий мужчина пятидесяти одного года, — сказал Преображенский. — Иван Арнольдович! — позвал он в сторону кабинета, где Борменталь сидел над схемами.

— Что? — донеслось оттуда.

— Помогите с буфетом.

Пауза.

— С каким буфетом?

— С тем, который в столовой.

Пауза длиннее.

— Хорошо, — сказал Борменталь без энтузиазма.

Зина смотрела на Преображенского с выражением, которое трудно описать одним словом. В нём было осуждение, смирение, многолетняя привычка к невозможному и что-то ещё — что-то похожее на профессиональное любопытство: чем это кончится на этот раз.

— Я скажу Дарье Петровне, — сообщила она.

— О чём?

— О том, что в доме опять что-то затевается. Она должна знать.

— Зина, — сказал Преображенский, — Дарья Петровна может не знать деталей.

— Дарья Петровна всегда знает детали, — возразила Зина. — Она их чувствует. Как собаки чувствуют землетрясение.

— Это неточное сравнение.

— Это точное сравнение. — Зина отступила в сторону, пропуская грузчиков с первой стойкой оборудования. — Проходите. Вон туда. Осторожно, ковёр не пачкайте.

---

Дарья Петровна появилась из кухни в половине одиннадцатого — монументальная, в переднике, с мокрыми руками, которые она вытирала о полотенце с видом человека, выходящего на переговоры. К этому моменту гостиная была уже наполовину разобрана: кресла стояли в коридоре, ковёр был свёрнут и прислонён к стене, горка переехала к окну, потому что в коридоре места всё-таки не хватило. Борменталь и старший грузчик двигали буфет — без видимого успеха, но с очевидным намерением. Из буфета при этом доносился звук, который Зина характеризовала как «бабушкин фарфор прощается с жизнью».

— Что здесь происходит? — спросила Дарья Петровна, остановившись на пороге бывшей гостиной и оглядывая хаос с тем спокойствием, с каким смотрят на стихийное бедствие опытные люди — без паники, с пониманием, что паника ничему не поможет.

— Ремонт, — сказал Преображенский.

— Это не ремонт, — сказала Дарья Петровна. — При ремонте красят и белят. Это разгром.

— Переоборудование.

— В квартире?

— В квартире.

Дарья Петровна посмотрела на томограф, который грузчики как раз заносили в дверь — огромный, обмотанный пузырчатой плёнкой, похожий на кокон неустановленного насекомого.

— Это что? — спросила она.

— Медицинское оборудование.

— Зачем оно здесь?

— Буду работать.

— Вы и так работаете. Каждый день. Без выходных.

— Теперь буду работать больше.

Дарья Петровна помолчала. Это было профессиональное молчание человека, который умеет ждать нужного момента.

— Филипп Филиппович, — сказала она наконец, — мой покойный муж тоже был учёный. Химик. Ставил опыты дома. — Она сделала паузу. — Мы потом полгода не могли отмыть кухню. И кот облысел.

— Я не химик, — сказал Преображенский. — И кота у нас нет.

— Зато есть Зина, — сказала Дарья Петровна, — что, по-моему, хуже.

— Я слышу! — донеслось из коридора.

Дарья Петровна ещё раз осмотрела гостиную — томограф, стойки, провода, которые грузчики уже начали прокладывать по полу.

— Ладно, — сказала она. — Обед в два. Опоздаете — ем сама.

Она вернулась на кухню с достоинством полководца, отдавшего последний приказ перед битвой.

---

В час дня приехал Танака.

Он приехал на такси — маленький, в тёмном пальто, с чемоданом и отдельной сумкой, которую нёс бережно, как несут что-то хрупкое и дорогостоящее. Зина открыла дверь и уставилась на него с тем выражением, которое у неё было припасено для совсем неожиданных гостей.

— Здравствуйте, — сказал Танака по-русски, почти без акцента, но с той особой чёткостью произношения, которая бывает у людей, выучивших язык взрослыми и поэтому говорящих на нём правильнее носителей. — Я к профессору Преображенскому. Меня зовут Танака Кэйдзи. Нас связывал общий коллега — профессор Ямамото.

— По какому вопросу? — спросила Зина с профессиональной подозрительностью.

— По вопросу квантовой архитектуры нейронных интерфейсов, — сказал Танака так же ровно, как сказал бы «по вопросу погоды».

Зина смотрела на него секунду.

— Проходите, — сказала она. — Только через гостиную не идите — там сейчас страшно.

Танака прошёл через коридор, осмотрел хаос в гостиной через открытую дверь — спокойно, без удивления — и проследовал в кабинет, где Преображенский уже ждал.

— Танака-сан, — сказал Преображенский. — Добрались без проблем?

— Без проблем, — подтвердил Танака. Поставил чемодан, поставил сумку. Сел в предложенное кресло. Принял чай — с лимоном, без сахара — от Зины, которая принесла поднос с видом человека, выполняющего долг невзирая на обстоятельства. — Процессор привезти не смог — таможня. Шесть недель, как я говорил.

— Знаю. Вы сообщили.

— Привёз документацию. — Танака открыл сумку, достал плоский контейнер. — Схемы интеграции. Протоколы настройки. И вот это. — Он положил на стол небольшой предмет, похожий на толстую шайбу из тёмного металла. — Тестовый модуль. Четверть мощности финального процессора. Можно начать работу с нейронными паттернами заранее.

Преображенский взял модуль. Осмотрел.

— Этого хватит для первичного сканирования?

— Для первичного — да. Для полного переноса — нет.

— Нам нужно только начать. — Преображенский поставил модуль на стол, откинулся в кресле. — Танака-сан, я вам скажу прямо. Вы понимаете, что именно мы делаем?

— Понимаю, — сказал Танака.

— И?

Танака взял чашку. Отпил чай. Посмотрел в окно — на Пречистенку, на вывеску Каганцева. — В Японии, — сказал он, — есть понятие «моно-но аварэ». Это... — он подобрал слово, — печаль от понимания непостоянства вещей. Осознание того, что всё меняется и всё проходит. — Он помолчал. — То, что вы делаете, — это попытка возразить этому. — Ещё пауза. — Это интересно.

Больше он на эту тему не говорил.

Они час работали с документацией. Танака объяснял, Преображенский слушал и иногда задавал вопросы — короткие, точные, без предисловий. Танака отвечал так же. Борменталь сидел в углу и делал заметки. В какой-то момент из-за двери послышался грохот — это грузчики что-то уронили в бывшей гостиной, — и все трое одновременно посмотрели на дверь. Потом вернулись к схемам.

В три часа Танака встал, попрощался — коротким поклоном, который был скорее жестом вежливости, чем знаком подчинения, — взял пустую сумку и пальто.

— Через шесть недель — процессор, — сказал он у двери.

— Мы будем готовы, — ответил Преображенский.

Танака ушёл. Больше в этой истории он не появился.

Но тестовый модуль остался лежать на столе — тёмный, тяжёлый, размером с кулак, — и Борменталь смотрел на него с тем чувством, которое не сразу нашёл в себе, а когда нашёл, записал вечером в дневник одним словом: *«Начало»*.

---

К пяти часам грузовик уехал.

Бывшая гостиная была неузнаваема.

Вместо бургундских кресел и персидского ковра — томограф в центре, четыре стойки вдоль стен, провода по полу, прикрытые пластиковыми кабель-каналами, два монитора, блок питания размером с небольшой холодильник. На окнах — плотные шторы, которые Зина повесила сама, без указания, потому что, по её словам, «нечего всей Пречистенке смотреть на безобразие».

Преображенский стоял в дверях бывшей гостиной и осматривал результат.

— Красота, — сказал он тихо.

За спиной у него стояла Зина. Смотрела в ту же сторону — на томограф, на провода, на мониторы. Потом перевела взгляд на пустое место, где раньше стояло бургундское кресло. Потом снова на томограф.

— Красота, — повторила она с интонацией, в которой слово значило ровно противоположное.

Из кухни донёсся голос Дарьи Петровны:

— Обедать! Я уже два раза звала! Борщ стынет!

— Идём, — сказал Преображенский.

— Иду, — сказал Борменталь.

— Иду, — сказала Зина и добавила вполголоса, ни к кому не обращаясь: — То собаку в человека превращали, то теперь ещё что-то. Покоя от учёных нет и не будет.

Борменталь услышал. Не сказал ничего.

Потому что Зина, как это ни неудобно, была совершенно права.





ГЛАВА VII
Сканирование


Первый сеанс начался в среду, в половине двенадцатого ночи.

Преображенский лёг в томограф сам — без ассистента, без Борменталя, который предлагал присутствовать и получил отказ. «Иван Арнольдович, — сказал Преображенский, — я тридцать четыре года оперирую чужие мозги. Дайте мне спокойно полежать со своим».

Борменталь ушёл. Зина и Дарья Петровна давно спали.

Квартира затихла.

Преображенский лежал в томографе и смотрел в белый потолок цилиндра — сантиметрах в двадцати от лица, матовый, без единой трещины. Машина гудела ровно и негромко, как гудят приборы, которые работают серьёзно и без спешки. Тестовый модуль Танаки был подключён к системе — Преображенский подключил его сам, по схеме, изучив документацию дважды и убедившись, что понял правильно. Запись шла.

Он думал.

Не о процессе — процесс шёл сам. Он думал так, как думают ночью, когда тело неподвижно и голова предоставлена себе: не линейно, не систематически, а теми ассоциативными перескоками, которые в дневнике не запишешь, потому что они не имеют формы, но которые, возможно, и есть самое настоящее.

*Пятый курс. Первая самостоятельная операция — аппендэктомия, женщина сорока двух лет, плановая. Руки тогда не дрожали. Руки тогда вообще ничего не делали сами — каждое движение было сознательным, обдуманным, выверенным до миллиметра. Потом пришла автоматика. Потом автоматика стала нормой. Потом норма стала проблемой.*

*Интересно: если перенести в копию воспоминание о той первой операции — она будет помнить страх или только факт? Страх — это ведь не информация. Страх — это состояние тела. А тело будет другим.*

Томограф гудел.

*Семёнова позвонила в понедельник. Он изложил задачу — коротко, без предисловий. Пауза на том конце была долгой. Потом она сказала: «Вы понимаете, что это невозможно?» Он ответил: «Приблизительно». Она помолчала ещё и сказала: «Хорошо». Семёнова была именно таким человеком — ей нужно было сначала сказать «невозможно», а потом взяться. Это была её форма профессиональной честности.*

*Биоматериалы придут через три недели. Мышечное волокно, сосудистые шаблоны, нейропроводящие полимеры. Потом — сборка. Это будет долго и некрасиво. Преображенский не питал иллюзий: синтез человеческого тела — не ювелирная работа и не хирургическая. Это скорее похоже на то, как строят здание — от фундамента к крыше, по этажу в день, с техническими паузами и неизбежными переделками.*

*Копия получит его тело. Тридцать пять лет, рост сто восемьдесят один сантиметр, вес семьдесят восемь килограмм. Без тремора. Без гипертонии. Без того сложного набора износа, который называется «шестьдесят лет». Хорошее тело. Он помнил его — не по фотографии, а изнутри: как оно ходило, стояло, держало скальпель. Уверенно. Без поправки на усталость.*

Томограф пикнул — первый этап записи завершён. Пауза пять минут. Потом второй.

Преображенский лежал и не двигался. Смотрел в белый потолок.

*Она будет помнить Борменталя. Молодого — каким он был, когда пришёл ассистентом. Двадцатидвухлетнего, напуганного, с дипломом, который держал как щит. Смешной был. Хороший.*

*Будет помнить первую крупную операцию — ту, что на фотографии. Будет помнить запах операционной. Вкус кофе, который Дарья Петровна делает слишком крепким и который он пьёт именно таким уже тридцать лет. Борщ по пятницам. Скрип паркета в конце коридора — третья доска слева.*

*Будет ли она помнить мать? Отца? Они умерли — мать в девяносто восьмом, отец в две тысячи пятом. Он помнит их голоса. Запомнит ли копия голоса или только факт, что они существовали?*

*Это важный вопрос. Он не знал ответа.*

Второй этап начался. Томограф загудел иначе — глубже, серьёзнее.

*Клобукова. Операция. Полмиллиметра. Никто не заметил.*

*Через восемнадцать месяцев — это станет проблемой. Может быть, раньше. Полмиллиметра сегодня — сантиметр через год. При операциях на мягких тканях это ещё терпимо. При нейрохирургии — нет. При сосудистой хирургии — нет. Именно этим он занимается в последние годы — сосудистой. Именно это он умеет лучше всего.* *Если не остановить вовремя — он сделает ошибку. Это не вопрос вероятности. Это вопрос времени.*

*Копия не сделает этой ошибки. У копии не будет тремора. Не будет усталости тридцати четырёх лет. Не будет той наработанной автоматики, которая однажды подведёт.*

*Копия будет оперировать так, как он оперировал в тридцать пять. До того как стало хорошо получаться само.*

Он поймал себя на том, что последняя мысль его позабавила. Впервые за несколько недель — позабавила по-настоящему, не криво и не горько, а именно позабавила. Ирония ситуации была строгой и изящной: самым опасным врагом хирурга оказывается его же мастерство, когда оно перестаёт требовать усилий.

Томограф пикнул — второй этап.

*А что если, — думал он, глядя в белый потолок, — копия окажется лучше меня? Не технически — технически это очевидно: моложе, без тремора, без износа. Лучше в другом смысле. Как человек.*

*Что тогда?*

Он думал об этом спокойно — с той холодностью, с которой думают о гипотезах, ещё не ставших реальностью.

*Тогда, вероятно, нужно радоваться. Это было бы логично. Если копия лучше, значит, материал хорош. Значит, эксперимент удался.*

*Радоваться.*

*Он попробовал примерить это чувство — и обнаружил, что не примеряется. Что-то в этой конструкции не складывалось. Что-то, что Борменталь назвал бы «человеческим фактором» и что сам Преображенский назвал бы точнее: тщеславие. Не грубое, не вульгарное — тщеславие профессионала, который создаёт нечто и при этом всё-таки хочет оставаться лучшим из двух.*

Томограф пикнул — третий этап.

Это продолжалось четыре часа.

---

На пятой ночи он думал о Шарикове.

Не хотел — а думал. Шариков приходил сам, как приходят воспоминания, которые знают, что они нужны, даже если их не зовут.

*Шариков стоял в коридоре — в той нелепой куртке, с той нелепой самоуверенностью, которая бывает у людей, внезапно получивших человеческий облик без человеческого содержания. Говорил «товарищ». Требовал от прадеда документы. Жаловался в домком.*

*Его погубило не то, что он был плохим материалом. Его погубило то, что он был чужим материалом. Клим Чугункин в нём не давал ни дня покоя — лез наружу, тянул вниз, отменял всё, что привнесла операция. Два начала в одном теле, и ни одно не уступало.*

*Здесь будет одно начало. Только одно. Его.*

*Значит, будет лучше.*

*Или значит — что хуже? Что некому будет тянуть вниз?*

Он не додумал эту мысль. Томограф пикнул.

---

На восьмой ночи он думал о пациентах.

Не о всех — это было бы невозможно: пять тысяч операций, имена у большинства стёрлись, остались только случаи, диагнозы, интересные задачи. Но некоторые лица оставались.

*Женщина — забыл имя, помнит лицо: сорок лет, рак поджелудочной, неоперабельный по всем показаниям. Он оперировал. Три часа сорок минут. Она жива до сих пор — присылает открытки на Новый год, он отвечает коротко, потому что не умеет иначе. Но отвечает.*

*Мальчик, четырнадцать лет, пороки сердца. Это было двадцать лет назад. Мальчик сейчас тридцать четыре, у него двое детей.*

*Старик из Воронежа. Приехал специально. Сказал: «Говорят, вы лучший». Преображенский ответил: «Говорят много чего». Оперировал. Результат был хорошим.*

*Копия унаследует эти воспоминания. Все. Вместе с тем, что они весят.*

*Это, пожалуй, самое ценное, что он передаёт.*

Томограф гудел.

*Или нет?*

*Или самое ценное — это то, чего нельзя записать? Те ночи после неудачных операций, когда он не спал и смотрел в потолок и думал: что пошло не так, где, в каком именно движении. Не для того чтобы оправдаться — а чтобы понять. Чтобы в следующий раз — не так.*

*Это нельзя перенести в цифру. Это случается только с тем, кто прожил.*

*Борменталь был прав.*

Он лежал в томографе в половине третьего ночи и думал о том, что Борменталь был прав.

Это было неприятное ощущение. Он привык к нему.

---

На двенадцатой ночи произошло единственное происшествие за всё время сканирования.

В половине второго в дверь лаборатории постучали.

— Кто? — сказал Преображенский, не выходя из томографа.

— Я, — сказала Дарья Петровна.

Пауза.

— Дарья Петровна, сейчас половина второго ночи. — Знаю, — сказала Дарья Петровна. — Вы опять не ели. Я принесла.

Молчание. Томограф гудел.

— Поставьте у двери, — сказал Преображенский.

— Остынет.

— Ничего.

— Я подожду.

— Дарья Петровна.

— Что?

— Идите спать.

Пауза за дверью — долгая, насыщенная.

— Между прочим, — сказала Дарья Петровна, — мой покойный муж тоже так работал. До трёх, до четырёх. А потом — инфаркт. В пятьдесят восемь лет.

— Я не химик.

— Вы хуже, — сказала Дарья Петровна. — Химик хотя бы понимал, что делает опасное. Вы думаете, что контролируете. А это самое опасное — когда думают, что контролируют.

Томограф пикнул. Конец этапа.

Преображенский выехал из томографа. Сел. Посмотрел на поднос у двери — под салфеткой оказался борщ в термосе и хлеб.

— Спасибо, Дарья Петровна, — сказал он.

Из-за двери — тишина. Потом удаляющиеся шаги.

Он налил борщ, поел — стоя, над подносом, не садясь. Смотрел на схему на стене, на показатели записи, на тёмный модуль Танаки с мигающим зелёным огоньком.

Двенадцать ночей. Ещё двенадцать — и первичное сканирование будет завершено.

Потом — синтез.

Потом — то, для чего ещё не было слова, потому что это ещё не делал никто.

Он взял хлеб. Доел борщ. Поставил термос обратно на поднос.

Потом вернулся в томограф и продолжил.



ГЛАВА VIII
Тело


Семёнова приехала из Новосибирска в первых числах декабря — на три дня, с двумя чемоданами оборудования и одним чемоданом личных вещей, что, по мнению Зины, означало человека серьёзного: несерьёзные люди приезжают с тремя чемоданами личных вещей и одним с оборудованием.

Елене Павловне Семёновой было сорок семь лет, она была невысокой, худой, с короткими седеющими волосами и с той особой манерой смотреть на собеседника, которая бывает у людей, привыкших видеть вещи под микроскопом: очень внимательно и без лишних слов. Преображенский встречал её в коридоре — пожал руку, спросил про дорогу, получил ответ «нормально» и счёл это исчерпывающим.

— Покажите, что есть, — сказала Семёнова, входя в лабораторию.

Он показал. Схемы, материалы, расчёты Борменталя, технические условия Танаки. Семёнова читала молча, иногда перелистывала назад, иногда делала пометки в своём блокноте — мелким почерком, который Преображенский не пытался разобрать. На вопрос «есть ли вопросы» ответила: «Пока нет. Потом будут».

К вечеру первого дня она сказала:

— Это невозможно сделать за месяц.

— Я знаю, — сказал Преображенский. — Полтора.

— Полтора — реалистично. При условии, что биополимеры придут вовремя и нейропроводящая матрица ляжет с первого раза.

— Ляжет?

— Нейропроводящая матрица, — сказала Семёнова, — это самое ненадёжное место во всей конструкции. Это сеть из синтетических волокон, которые должны точно воспроизводить топографию нервной системы. Если геометрия матрицы разойдётся с параметрами сознания хотя бы на три процента — при переносе будут искажения.

— Какого рода искажения?

Семёнова посмотрела на него.

— Не знаю, — сказала она. — Никто не знает. Это первый раз.

— Я понимаю.

— Вы понимаете теоретически. — Она закрыла блокнот. — Я говорю об этом, потому что хочу, чтобы вы понимали практически. Мы работаем без страховочной сети.

— Мы всегда работаем без страховочной сети, — сказал Преображенский. — Это называется хирургия.

Семёнова посмотрела на него ещё секунду. Потом открыла блокнот снова.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с сосудистой сетки.

---

Борменталь вёл журнал наблюдений.

Он завёл его сам, без указания, потому что без журнала ему было неспокойно — казалось, что если не записывать, то происходящее может оказаться ненастоящим, а это было хуже неспокойствия.

*5 декабря. Семёнова начала сборку сосудистой сетки. Работает аккуратно, без суеты. Разговаривает мало. С Ф.Ф. они общаются экономно — как люди, которые понимают друг друга без предисловий. Это хороший знак. Зина принесла им кофе в три часа дня и была выпровожена из лаборатории так мягко, что почти не обиделась.*

*Сосудистая сетка — это первое, что начинает выглядеть как что-то. До этого были только материалы: рулоны биополимерной плёнки, контейнеры с синтетическими волокнами, флаконы с питательными растворами. Всё это лежало в лаборатории как строительные материалы — ни на что не похожее. Сегодня появилась форма. Пока только намёк на форму. Но намёк недвусмысленный.*

---

*12 декабря. Мышечные волокна. Семёнова работает по ночам — говорит, что ночью лучше концентрируется. Ф.Ф. тоже не спит — у него сканирование. Я иногда захожу в лабораторию часов в двенадцать и вижу их обоих: каждый над своим столом, каждый молча, только приборы гудят. Это производит странное впечатление. Как будто присутствуешь при чём-то, для чего ещё нет слова.*

*Мышечные волокна накладываются на сосудистую сетку послойно. Семёнова объяснила технику — сжато, как объясняют то, что объяснять не любят: «Как вязание, только сложнее». Она пошутила. Это была первая шутка за неделю. Я занёс в журнал как положительный признак.*

---

*19 декабря. Нейропроводящая матрица. Три попытки — первые две Семёнова отвергла сама. Молча разбирала и начинала заново. На третьей сказала «пойдёт» и записала параметры. Ф.Ф. проверил расчёты — сказал «хорошо». Это у него означает «отлично», я знаю интонацию.*

*Сегодня впервые увидел всё вместе — без кожи ещё, только внутренняя структура. Это было...*

Борменталь остановился. Зачеркнул написанное. Написал заново: *Это было некрасиво. И одновременно — точно так, как бывает при операции, когда видишь то, что обычно скрыто, и это одновременно нормально и невозможно принять как норму. Привыкаешь. Но первый раз — всегда первый раз.*

---

*27 декабря. Кожа. Синтетические клетки кожного покрова выращиваются отдельно, на специальных матрицах, потом накладываются. Это медленно. Это очень медленно. Семёнова работает участками — сначала торс, потом конечности, потом лицо. Лицо — последнее.*

*Я спросил её сегодня — осторожно, как спрашивают о том, что боятся услышать: «Как оно выглядит?» Она ответила: «Пока нормально». Я уточнил: «Нормально — это как?» Она сказала: «Как человек». Пауза. «Почти».*

---

Преображенский зашёл в лабораторию тридцать первого декабря, в полдень.

Семёнова уехала накануне — в Новосибирск, на три дня, потому что у неё была дочь и потому что три дня на праздники не могли критически сдвинуть сроки. Борменталь тоже уехал к семье. Зина накрывала на стол — символически, без энтузиазма, потому что праздновать было особенно не с кем и не с чем, но традиция есть традиция.

Преображенский зашёл в лабораторию один.

Камера стояла в углу — большая, похожая на медицинский саркофаг из тёмного пластика, с прозрачным верхним люком. Внутри — питательный раствор, трубки, контрольные датчики. И в растворе — тело.

Преображенский подошёл. Посмотрел через люк.

Тело лежало неподвижно — руки вдоль туловища, глаза закрыты, лицо спокойное той спокойностью, которая бывает у восковых фигур и у мертвецов и которая не похожа на сон, потому что во сне люди всё-таки немного живут, а здесь — нет. Ещё нет.

Это было его лицо.

Тридцать пять лет. Широкие плечи. Без морщин. Без тех мелких следов, которые оставляет время на лице человека, пока он живёт, — следов, которые сам человек не замечает, потому что привыкает, но которые вдруг видны, когда смотришь на лицо без них.

Преображенский стоял и смотрел долго.

Это было странное чувство. Он искал слово и не находил — не потому что слов не хватало, а потому что ни одно не было точным. Не жутко — он видел достаточно, чтобы жуть не была первой реакцией. Не торжество — торжество будет потом, если всё выйдет. Что-то среднее, что-то в промежутке. Что-то, что Борменталь потом назвал бы «ответственностью», но что сам Преображенский назвал бы точнее и короче: *это я должен был сделать хорошо*.

Руки тела лежали вдоль туловища — длинные, тонкие, с ухоженными ногтями. Такие же, как его руки. Только без тремора. Только абсолютно неподвижные — не тем неподвижностью контролируемой, а той, что предшествует жизни.

Он поднял свою правую руку. Посмотрел на неё — пальцы чуть дрожали, меньше, чем месяц назад, но дрожали.

Потом посмотрел на руку в камере.

Та лежала ровно.

— Хорошо, — сказал Преображенский тихо — и это слово в данном случае означало именно то, что означало всегда: отлично.

Он стоял ещё минуту. Потом выключил свет — не весь, только верхний, оставил дежурный — и вышел.

В коридоре Зина окликнула его:

— Филипп Филиппович, за стол садитесь. Дарья Петровна холодец сделала.

— Иду, — сказал он.

За столом они сидели втроём — он, Зина и Дарья Петровна. Ели холодец. Зина включила телевизор, там говорили что-то торжественное. Дарья Петровна разлила по рюмкам — себе и Зине водку, Преображенскому — нарзан, потому что давление, и он не возражал.

В двенадцать сказали «с новым годом». Чокнулись.

Преображенский выпил нарзан. Посмотрел в окно — там было темно и тихо, только вдалеке кто-то запускал фейерверк, неумело, с долгими паузами между залпами.

— Филипп Филиппович, — сказала Дарья Петровна, — а что в этом году будет?

— В этом году, — сказал Преображенский, — будет много интересного.

— Это хорошо или плохо? — спросила Зина.

— Посмотрим, — сказал Преображенский.

Дарья Петровна перекрестилась — негромко, привычно, как крестятся люди, которые делают это всю жизнь и не объясняют почему.

---

Семёнова вернулась третьего января.

Посмотрела на тело в камере. Проверила показатели. Сделала запись в своём блокноте.

— Хорошо, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Преображенский. — Осталось две недели. Может быть, десять дней.

— Десять дней.

— Потом — перенос.

— Потом — перенос.

Борменталь записал в журнале:

*3 января. Семёнова вернулась. Тело завершено на девяносто два процента. Осталась финальная интеграция нейропроводящей матрицы с сосудистой системой и последний этап кожного покрова — лицо.*

*Сегодня я попросил разрешения посмотреть. Семёнова разрешила. Преображенский был в кабинете.*

*Я смотрел через люк минуты три, наверное. Или пять.*

*Потом вышел и долго стоял в коридоре.*

*Это лицо Ф.Ф. Молодое. Тридцать пять лет. Без единой черты, которая отличала бы его от профессора на фотографии в коридоре. Точная копия. Именно точная — не «похожая», не «напоминающая», а точная.*

*Оно лежит и не дышит.*

*Завтра мы дадим ему дышать.*

*Господи, помоги нам.*




ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: «ЯВЛЕНИЕ»


ГЛАВА IX
Пробуждение


Четырнадцатого января, в семь утра, Семёнова сказала: «Готово».

Не торжественно — просто сказала, как говорят о завершении работы, которая шла долго и шла хорошо. Закрыла блокнот, сняла перчатки, бросила их в утилизатор. Посмотрела на камеру. Потом на Преображенского.

— Ваш выход, — добавила она.

Борменталь стоял у стены — руки в карманах, плечи чуть приподняты тем непроизвольным движением, которое бывает у людей, когда они ждут чего-то, к чему нельзя приготовиться. Он уже три дня был в этом состоянии и успел к нему привыкнуть ровно настолько, чтобы продолжать нормально есть и разговаривать.

Зина и Дарья Петровна были отправлены по магазинам — Преображенский придумал список из семнадцати позиций, включая хрен тёртый в банках и два вида рыбы, которые Дарья Петровна потом не нашла и купила другие. Главное было обеспечить два часа тишины.

Преображенский подошёл к камере.

Тело лежало так же, как лежало все эти недели — неподвижно, с закрытыми глазами, с тем выражением лица, которое не является выражением лица, потому что выражение требует жизни, а жизни пока не было. Питательный раствор был слит накануне, трубки убраны. Осталось подключить процессор.

Квантовый модуль Танаки — полный, пришедший три недели назад с повторной таможенной задержкой и без объяснений — стоял на отдельной стойке и мигал зелёным ровно и методично. К нему были подключены два кабеля — один к нейропроводящей матрице тела, второй к блоку с записями сканирования. Двадцать четыре ночи. Двести восемьдесят часов. Всё, что Преображенский думал, помнил, знал и не знал — в цифровом массиве на жёстком диске, который сейчас лежал в слоте процессора.

— Параметры? — спросил Преображенский.

— Стабильны, — сказала Семёнова. — Матрица готова. Температура тела тридцать шесть и два. — Она сверилась с монитором. — Сердечный ритм будет запущен автоматически при первом импульсе переноса.

— Дыхание?

— Тоже автоматически. Через семь секунд после сердечного.

— Хорошо.

Преображенский стоял у камеры и смотрел на собственное лицо.

Оно было спокойным. Разумеется, спокойным — там никого не было, кому быть беспокойным. Через несколько минут — будет. Или не будет. Или будет, но не то, что он ждал. Семёнова сказала «не знаю» про искажения — он помнил это.

— Начинаем, — сказал он.

Семёнова потянулась к панели.

— Подождите, — сказал Борменталь.

Оба посмотрели на него.

— Борменталь, — сказал Преображенский, — если у вас есть возражение, то сейчас действительно последний момент.

— Возражения нет. — Борменталь помолчал. — Я просто хотел сказать... — Он замолчал снова. Потом: — Ничего. Начинайте.

Семёнова нажала.

---

Первые четыре секунды ничего не происходило.

Процессор загудел — иначе, чем раньше, глубже, напряжённее, как гудит механизм, которому дали настоящую нагрузку. Монитор показал пошедшую передачу данных — цифры, которые Преображенский читал, но воспринимал краем сознания, потому что основное внимание было на лице в камере.

На пятой секунде — сердечный ритм. Монитор показал первый удар, потом второй, потом они выровнялись и пошли ровно — семьдесят два в минуту, как у него самого в спокойном состоянии.

На двенадцатой — дыхание. Грудная клетка поднялась. Опустилась. Поднялась снова.

На семнадцатой — пальцы правой руки чуть сжались. Расслабились.

Борменталь смотрел на монитор с тем выражением человека, который понимает каждую цифру и при этом не понимает ничего — потому что сумма цифр давала что-то, для чего в медицинском образовании нет раздела.

На двадцать третьей секунде лицо изменилось.

Не резко — тонко, почти незаметно, как меняется лицо спящего человека, когда он начинает видеть сон. Что-то пришло туда изнутри. Что-то, что сделало его лицом — а не просто точной копией лица.

На тридцать первой — глаза открылись.

---

Они смотрели в потолок — прямо, без фокуса, как смотрят в первую секунду после очень глубокого сна, когда мозг уже работает, но пространство ещё не опознано. Потом фокус появился. Потом голова медленно повернулась.

Он посмотрел на Преображенского. Преображенский смотрел на него.

Несколько секунд они смотрели друг на друга — молча, без движения — и Борменталь потом напишет в журнале, что эти секунды были самыми длинными из всего, что он видел за пятьдесят один год, включая сложные операции и один сильный пожар в студенческом общежитии.

Потом тот, в камере, открыл рот.

— Медицина, — сказал он — тихо, хрипловато, голосом человека, который не пользовался голосом долго, — не благотворительность, Иван Арнольдович.

Борменталь почувствовал, как у него по спине прошло что-то холодное и определённое.

Потому что это была реплика. Реплика из разговора, который произошёл двадцать два года назад, в операционной, после неудачного исхода — когда молодой Борменталь сказал что-то о долге врача и Преображенский ответил именно этими словами. Никто, кроме них двоих, при этом не присутствовал. Это не было записано ни в одном журнале. Это просто было — и осталось в памяти Борменталя как одно из тех высказываний, которые запоминаются не потому что красивы, а потому что правда.

И теперь это сказал человек, которого три недели назад не существовало.

— Боже мой, — тихо сказал Борменталь.

Андроид — потому что другого слова не было, хотя это слово тоже не было точным — медленно сел в камере. Осмотрел руки. Сжал пальцы. Разжал. Посмотрел на Семёнову. На Борменталя. Снова на Преображенского.

— Где мы? — спросил он. Голос выравнивался — становился чище, увереннее, узнаваемее.

— Пречистенка, — сказал Преображенский. — Четвёртый этаж. Квартира пять.

Андроид кивнул — медленно, как кивают, когда вспоминают то, что знают.

— Январь, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Четырнадцатое.

— Я помню декабрь. — Он говорил осторожно, нащупывая слова — не потому что не знал их, а потому что проверял, на месте ли они. — Помню октябрь. Помню операцию Клобуковой. — Он посмотрел на свою правую руку. Поднял её. Растопырил пальцы. Смотрел. — Рука не дрожит.

— Нет, — сказал Преображенский.

— Хорошо.

Это было сказано с интонацией человека, который отметил важный факт и переходит к следующему. Именно с такой интонацией Преображенский говорил «хорошо» после успешной операции.

Борменталь записал потом:

*Первое слово было реплика из нашего разговора двадцатидвухлетней давности. Он помнит то, что говорил учитель мне. Помнит как своё воспоминание — не как чужое. Для него это не чужое. Это его.*

*Это не копия.*

*Это он.*

---

Следующий час был деловым.

Андроид вышел из камеры — аккуратно, без лишних движений, с осторожностью человека, который примеряет новое тело, как примеряют новый инструмент: с уважением к процессу. Прошёлся по лаборатории. Остановился у зеркала, которое Семёнова повесила специально — для этого момента, хотя об этом не говорила.

Смотрел на себя минуту. Может быть, две.

— Тридцать пять, — сказал он.

— Тридцать пять, — подтвердил Преображенский.

— Я помню, как это было. — Андроид повернулся от зеркала. — Помню, как это ощущалось изнутри. Хорошо ощущалось.

— Я знаю.

— Да. Вы знаете.

Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде было что-то, чего Борменталь не смог бы описать и поэтому не стал записывать — просто отметил: *они смотрели друг на друга так, как люди, которые понимают одно и то же, но думают об этом по-разному*.

Семёнова собирала оборудование — методично, без лишнего взгляда ни на кого. Это было её профессиональной манерой: сделала — ушла в сторону. Работа была её частью, результат принадлежал другим.

— Мне нужен халат, — сказал андроид.

— В шкафу, — сказал Преображенский.

— И кофе.

— Дарья Петровна вернётся через час.

— Я сам сделаю. — Он направился к двери.

— Вы знаете, где кухня? — спросил Борменталь — и немедленно почувствовал, что вопрос глупый.

Андроид остановился у двери. Обернулся.

— Иван Арнольдович, — сказал он — с той лёгкой интонацией превосходства, которая у Преображенского означала не грубость, а просто способ разговаривать, — я живу здесь тридцать лет. Я знаю, где кухня.

Он вышел.

Борменталь смотрел на закрытую дверь. Потом на Преображенского. Потом снова на дверь.

— Он живёт здесь тридцать лет, — сказал он тихо. — Да, — сказал Преображенский. — Именно так он и думает.

— И как вы к этому относитесь?

Преображенский помолчал. За дверью слышались шаги по коридору — лёгкие, быстрые, уверенные. Те самые шаги, которыми он сам ходил по этому коридору, — только без той едва заметной тяжести, которая накапливается в шаге человека после шестидесяти лет.

— Я создавал из материала, который дал сам, — сказал Преображенский наконец. — За качество материала ручался. — Пауза. — Теперь смотрю на результат и думаю: может быть, зря ручался.

— Это плохо?

— Это интересно, — сказал Преображенский. — Это принципиально разные вещи, хотя внешне похожи.

Из кухни донёсся звук — негромкий, обыденный: кто-то ставил турку на плиту.

Звук был абсолютно привычным. Именно это и было странным.

---

Семёнова уехала в тот же день — вечером, с теми же двумя чемоданами оборудования и одним личных вещей. В дверях Преображенский сказал ей: «Спасибо, Елена Павловна». Она ответила: «Пожалуйста». Пожала руку. Ушла.

Больше она не звонила и не писала — только один раз, через месяц, прислала короткое сообщение: *«Как результат?»* Преображенский ответил: *«Работает»*. Она больше не писала. Это была её форма удовлетворённости.

Борменталь в тот вечер записал последнее за день:

*14 января. Активация прошла без технических сбоев. Нейропроводящая матрица легла точно — Семёнова была права, что третья попытка была правильной.*

*Он ходит, говорит, помнит. Помнит всё — в том числе то, чего не должен был помнить, если бы был просто копией. Он помнит как участник, а не как наблюдатель.*

*Сегодня вечером он сидел в кресле в кабинете и читал журнал. Тот самый, который Ф.Ф. выписывает за бешеные деньги и читает по ночам. Сидел так, как сидит Ф.Ф. — одна нога на другую, журнал чуть наклонён к свету. Одинаково. Совершенно одинаково.*

*Ф.Ф. стоял в дверях и смотрел. Я стоял рядом и смотрел на него.*

*Потом Ф.Ф. сказал тихо — себе, не мне:*

*«Я так и думал».*

*Я не спросил, что именно он думал. Побоялся, что ответ окажется тем, который я уже знаю.*



ГЛАВА X
Двойник принимает пациентов


Первую неделю андроид не выходил из квартиры.

Это было негласным условием — не оговорённым прямо, но понятым обеими сторонами с той скоростью, с которой понимают условия люди, думающие одинаково. Преображенский принимал пациентов, как обычно. Андроид изучал. Читал журналы — те, которые уже читал, и помнил их, но читал снова, потому что что-то в повторном чтении было иным: он смотрел на знакомые статьи глазами тридцатипятилетнего и обнаруживал в них то, чего не замечал в шестьдесят, — не потому что поумнел, а потому что усталость меняет угол зрения так же верно, как меняет его возраст.

Ходил по квартире. Останавливался у вещей, которые помнил, — у книжного шкафа, у фотографии в коридоре, у той самой третьей доски паркета слева, которая скрипела. Трогал корешки книг. Открывал и закрывал ящики стола с видом человека, проверяющего, на месте ли всё.

На третий день Зина не выдержала.

Она поймала его в коридоре — в халате, с чашкой кофе — и сказала прямо, потому что ходить вокруг да около было не в её характере:

— Вы кто?

Андроид посмотрел на неё.

— Зинаида Прокофьевна, — сказал он, — вы работаете у меня двадцать восемь лет.

— У вас, — повторила Зина. — У вас. А тот, который в кабинете сидит, — он кто тогда?

— Он тоже я.

— Два вас быть не может.

— Тем не менее.

Зина смотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на явление, которое противоречит здравому смыслу и при этом стоит перед тобой в коридоре в халате и пьёт кофе.

— Это противоестественно, — сказала она наконец.

— Хирургия тоже когда-то казалась противоестественной, — ответил андроид.

— Хирургия — это одно, — сказала Зина. — А двое одинаковых профессоров в одной квартире — это другое. Как мне вас звать-то?

Пауза.

— Зовите как обычно, — сказал он.

— Как обычно — это Филипп Филиппович.

— Именно.

— Но там тоже Филипп Филиппович.

— Да.

Зина помолчала. Покачала головой с видом человека, которому объяснили задачу, но объяснение не помогло.

— Ладно, — сказала она. — Завтрак в девять. Оба.

И ушла на кухню с достоинством человека, решившего не разбираться в том, в чём разобраться невозможно, а просто делать своё дело.

---

На восьмой день Преображенский сказал:

— Завтра начнёте принимать пациентов.

Они сидели в кабинете вечером — оба, с чаем, с теми же чашками, что стояли в шкафу тридцать лет. Это была их первая неторопливая беседа — до этого говорили по делу, коротко, с профессиональной точностью людей, у которых нет времени на предисловия.

— Я готов, — сказал андроид.

— Я буду наблюдать. Первые три дня — из соседней комнаты. Это не недоверие, это протокол.

— Я понимаю.

— Пациентам скажем, что вы — молодой коллега. Стажировка. Родственник. Что-нибудь в этом роде.

— Племянник, — предложил андроид.

— Племянников у меня нет.

— Теперь есть.

Преображенский посмотрел на него с тем выражением, с которым смотрят на собственную остроту, произнесённую чужим голосом.

— Племянник, — согласился он.

---

Первой на следующее утро пришла Анна Тимофеевна Клобукова.

Та самая — с тремя квартирами в Хамовниках и несчастным характером. Пришла на плановый осмотр через два месяца после операции. Зина провела её в кабинет, где за столом сидел андроид в белом халате.

Клобукова остановилась в дверях.

— Добрый день, — сказал андроид. — Анна Тимофеевна, проходите, пожалуйста.

Клобукова прошла. Села. Посмотрела на него внимательно.

— Вы не Филипп Филиппович, — сказала она.

— Я его племянник, — сказал андроид. — Тоже Преображенский. Работаю с дядей. Он сейчас занят, я веду приём. Если вас это не устраивает — могу попросить его освободиться, но это займёт время.

Клобукова ещё раз осмотрела его — профессионально, как осматривают нового человека, проверяя, можно ли доверять.

— Похожи, — сказала она наконец.

— Семья, — сказал андроид.

Осмотр он провёл быстро, чисто, без лишних движений. Задал правильные вопросы. Записал показатели. Клобукова отвечала с той осторожностью, с которой отвечают незнакомому врачу — коротко, проверяя реакцию. В соседней комнате Преображенский сидел на стуле у стены и слушал через приоткрытую дверь.

Медицинская часть — безупречна. Он слышал собственные интонации, собственную манеру задавать вопросы, собственную логику осмотра. Всё точно. Всё правильно.

Но потом Клобукова сказала:

— Знаете, я всегда прихожу к Филиппу Филипповичу не только по делу. Он такой... умеет слушать. Понимаете? Как будто не торопится.

— Я понимаю, — сказал андроид. — Расскажите, что беспокоит.

— Да ничего особенного, просто... муж опять говорит, что я слишком много трачу на процедуры. А я говорю — это здоровье. Как можно экономить на здоровье?

— Анна Тимофеевна, — сказал андроид, — медицинских показаний для дополнительных процедур на данный момент нет. Следующий визит — через три месяца. Если что-то изменится — звоните.

Пауза на той стороне двери.

— Да, — сказала Клобукова. — Конечно.

Через минуту она ушла. Преображенский слышал, как она говорит Зине в коридоре: «Молодой хороший. Но не то». Зина что-то ответила неразборчиво.

Он остался сидеть на стуле.

*Медицинская часть — безупречна. Но Клобукова приходила не только за медициной. Она приходила за тем разговором, который Преображенский всегда вёл с раздражением и который всегда вёл — потому что знал: это тоже часть работы, невидимая, неоплачиваемая, но настоящая. Андроид не знал этого. Или знал — но решил иначе.*

*Это разные вещи.*

---

Второй пришёл Геннадий Валентинович Прутиков — с часами и консалтингом.

С ним андроид говорил иначе. Прутиков был ему неинтересен как пациент — это чувствовалось в том, как андроид отвечал: точно, без лишнего слова, с вежливостью человека, который выполняет обязательство. Назначение дал правильное. Проводил корректно.

Прутиков уходил довольный.

Потом пришла Мария Степановна Войтенко, семидесяти одного года, старейшая пациентка — у Преображенского она была с самого начала практики, ещё когда квартира не была переоборудована и приём шёл в той самой гостиной с бургундскими креслами.

Андроид встал, когда она вошла. Подал руку.

— Мария Степановна, — сказал он.

Она посмотрела на него долго — дольше, чем смотрела Клобукова.

— Вы не Филипп Филиппович, — сказала она.

— Племянник, — сказал андроид.

— У него нет племянников.

— Теперь есть.

— Где же вы раньше были?

— Работал в другом месте.

Войтенко ещё раз осмотрела его — без спешки, методично, как смотрят семидесятилетние люди, которым некуда торопиться и которые научились не верить первому объяснению.

— Похожи, — сказала она.

— Семья, — повторил он.

— Слишком похожи для племянника.

Пауза.

— Мария Степановна, — сказал андроид, — на что жалуетесь?

Она посмотрела на него ещё секунду. Потом улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются люди, принявшие решение не продолжать разговор, потому что ответ им, в общем-то, понятен.

— На возраст, — сказала она. — На что же ещё.

---

Вечером, когда приём закончился и последний пациент ушёл, Преображенский вышел из соседней комнаты.

Андроид сидел за столом и делал записи в карточках — быстро, аккуратно, его почерком.

— Ну? — сказал андроид, не поднимая головы.

— Клобукова, — сказал Преображенский.

— Что Клобукова?

— Она приходит не только за медициной.

Андроид отложил ручку. Посмотрел на него.

— Я знаю, — сказал он. — Я это слышал — в памяти. Вы всегда её слушали. По пятнадцать минут сверх времени приёма.

— Да.

— И злились.

— И злился.

— Зачем?

— Потому что пятнадцать минут — это следующий пациент.

— Тогда зачем слушали?

Преображенский помолчал.

— Потому что это была часть работы, — сказал он наконец.

— Неэффективная часть.

— Возможно.

— Я провёл приём за то же время — и принял на двух пациентов больше. — Андроид взял ручку снова. — Клобукова получила всё необходимое. Медицински.

— Медицински, — повторил Преображенский.

— А.

Они смотрели друг на друга через стол.

— Борменталь, — сказал Преображенский, обернувшись, — вы слышали?

Борменталь стоял у шкафа — он всегда стоял у шкафа, когда не хотел присутствовать, но присутствовал.

— Слышал, — сказал он.

— Ваше мнение?

Борменталь подумал.

— Оба правы, — сказал он. — Это хуже всего.

На третий день произошло то, что Борменталь записал отдельно и с подчёркиванием.

В половине двенадцатого Зина доложила: пришёл пациент без записи. Молодой, говорит, срочно.

— Пусть запишется, — сказал андроид, не глядя на Зину.

— Он говорит, денег нет на запись. — Зина помялась. — Выглядит плохо. Студент, что ли.

— Запись обязательна.

Зина вышла. Через минуту вернулась:

— Он спрашивает, может ли подождать, если кто-то не придёт.

— Запись обязательна, — повторил андроид.

— Филипп Филиппович...

— Зина.

Зина ушла. Было слышно, как она говорит в коридоре — тихо, но с тем особым сочувствием, которое у неё появлялось к людям, которым было нехорошо.

В соседней комнате Преображенский встал со стула. Прошёл к двери. Открыл.

Андроид сидел за столом.

— Пустите его, — сказал Преображенский.

Андроид поднял голову.

— У него нет записи.

— Я вижу.

— Это нарушает протокол.

— Я знаю.

— Если делать исключение для всех, кто приходит без записи...

— Я не сказал «для всех», — перебил Преображенский. — Я сказал: пустите его.

Пауза.

— Хорошо, — сказал андроид. — Зина!

Студента звали Алексей, ему было двадцать три года, и у него был сложный случай, который участковый не смог разобрать, а платная клиника взяла за консультацию столько, что он пришёл сюда с тем расчётом, что либо прогонят, либо помогут.

Андроид осмотрел его. Быстро, точно. Поставил диагноз. Написал направление.

Потом, когда студент ушёл — растерянный от того, что его не прогнали, и почти счастливый от того, что направление есть, — андроид сидел и смотрел на закрытую дверь.

Преображенский стоял в дверях соседней комнаты.

— Спасибо, — сказал андроид, не оборачиваясь.

— За что?

— За студента. Правильно было пустить. Я бы не пустил.

— Я знаю.

— Но я мог бы. Это было в памяти — вы всегда пускали таких.

— Да.

— Я решил иначе.

— Я знаю.

— Почему я решил иначе? — спросил андроид — тихо, почти себе. — Я помню, что нужно пускать. Но когда пришёл момент — решил иначе.

Преображенский не ответил. Это был вопрос, ответ на который он уже знал — тот самый ответ, который Борменталь пытался ему объяснить три месяца назад, и который он тогда отверг, и который теперь стоял перед ним в форме живого существа с его собственным лицом.

Опыт — это не только память.

Опыт — это то, что случается с человеком, когда он живёт с последствиями.

— Борменталь, — позвал Преображенский.

— Что? — донеслось из коридора.

— Запишите в журнал: «Третий день. Первое расхождение. Медицинское решение верное. Человеческое — нет. Это разные вещи. Продолжаем наблюдение».

Долгая пауза.

— Записал, — сказал Борменталь.

Андроид всё ещё смотрел на закрытую дверь.

— Иван Арнольдович, — сказал он, — вы написали «человеческое решение — нет».

— Написал.

— Значит, я не человек?

Борменталь вошёл в кабинет. Встал у шкафа — на своём месте.

— Я написал, что решение было нечеловеческим, — сказал он. — Это не одно и то же.

Андроид думал секунду.

— Разница тонкая, — сказал он.

— Разница принципиальная, — сказал Борменталь. — Когда-нибудь вы это поймёте.

— Когда?

— Когда проживёте с последствиями достаточно долго.

Андроид посмотрел на него. Потом на Преображенского. Потом снова взял ручку и вернулся к карточкам.

— Следующий пациент в три, — сказал он.


ГЛАВА XI
Каганцев узнаёт


Каганцев появился в среду, в половине второго, без записи и без предупреждения — как появляются люди, уверенные, что их примут в любом случае.

Зина открыла дверь и увидела молодого человека лет тридцати двух — подтянутого, в пальто из той категории, где цена не написана, потому что если спрашиваешь, значит не твоё. Лицо открытое, улыбка профессиональная — из тех, которые тренируют отдельно, потому что натуральные так не выходят.

— Добрый день, — сказал Каганцев. — Я к профессору Преображенскому. Коллега. Каганцев, Дмитрий Олегович.

Зина посмотрела на него с тем выражением, с которым смотрят на людей, которых не ждали, но которых и не выгонишь без причины.

— Который? — спросила она.

Каганцев на секунду потерял улыбку.

— Что?

— Профессоров двое, — объяснила Зина. — Который вам нужен?

— Я... — Каганцев собрался. — Старший, очевидно. Филипп Филиппович.

— Подождите.

Она закрыла дверь. Через тридцать секунд открыла снова.

— Проходите.

---

В кабинете сидели оба.

Это вышло случайно — или не случайно, потому что Преображенский, получив от Зины сообщение «Каганцев пришёл», сказал андроиду «останьтесь» с той краткостью, которая не предполагает обсуждения. Андроид остался.

Каганцев вошёл — осмотрел кабинет быстро, профессионально, как осматривают чужую территорию, оценивая. Книги, оборудование, антикварная мебель соседствующая с современными приборами. Задержал взгляд на двух людях за столом — старом и молодом, одинаковых лицом, разных всем остальным — и почти не показал, что удивлён. Почти.

— Филипп Филиппович, — сказал он, обращаясь к Преображенскому. — Рад наконец познакомиться лично. Наслышан. — Протянул руку.

Преображенский пожал — коротко, без тепла.

— Взаимно, — сказал он тоном человека, для которого это слово не является правдой.

— А это, — Каганцев повернулся к андроиду с той же профессиональной улыбкой, — ваш молодой коллега? Слышал, появился родственник.

— Племянник, — сказал андроид.

— Тоже Преображенский?

— Тоже.

— Замечательно. — Каганцев сел — без приглашения, в кресло для пациентов, с видом человека, которому везде удобно. — Дмитрий. Можно просто Дмитрий.

— Можно Дмитрий Олегович, — сказал Преображенский.

Пауза. Каганцев принял это без видимой реакции — только улыбка стала на полтона профессиональнее.

— Конечно, — согласился он. — Филипп Филиппович, я пришёл с предложением. Деловым. Думаю, оно вас заинтересует.

— Сомневаюсь, — сказал Преображенский.

— Тем не менее. — Каганцев положил на стол папку — тонкую, с логотипом своей клиники. — Я расширяюсь. Вторая клиника, на Патриарших. Открытие в апреле. Мне нужен партнёр с именем. Ваше имя — это другой уровень доверия. Другая аудитория. Мы могли бы...

— Нет, — сказал Преображенский.

— Вы не дослушали.

— Не нужно. Нет.

Каганцев помолчал секунду. Улыбка не изменилась.

— Филипп Филиппович, — сказал он, — я понимаю, что у нас разные подходы. Но рынок меняется. Пациент меняется. Сейчас важны скорость, доступность, современные технологии. Вы — глубина, опыт, репутация. Это сочетание могло бы...

— Дмитрий Олегович, — сказал Преображенский, — вы три месяца назад делали процедуру Рындиной. Нина Георгиевна Рындина, пятьдесят один год. Третья процедура.

Каганцев не изменился в лице, но что-то в нём чуть сместилось.

— Возможно, — сказал он. — У меня много пациентов.

— Через восемь-десять лет у неё будет асимметрия нижней трети лица. Результат нарушения протокола введения. — Преображенский смотрел на него ровно. — Вы это знаете?

— Это спорный вопрос.

— Это не спорный вопрос. Это анатомия.

— Филипп Филиппович, — сказал Каганцев — и в его голосе появилась та особая интонация, которая означает смену тактики, — я пришёл не спорить. Я пришёл говорить о возможностях.

— Я слышал о ваших возможностях, — сказал Преображенский. — Мне достаточно.

Каганцев взял папку. Встал. Посмотрел на андроида.

— А вы что думаете? — спросил он. — Молодой взгляд, свежий.

Андроид смотрел на него секунду — с той прямотой, с которой смотрят люди, у которых нет причины смотреть иначе. — Я думаю, — сказал он, — что ваше предложение имеет логику. Рынок действительно меняется. Скорость и доступность — реальные конкурентные преимущества.

Преображенский повернул к нему голову.

— Но, — продолжил андроид, — рынок меняется в обе стороны. Пациент, которому сделали плохо быстро, возвращается к тому, кто делает хорошо долго. Рындина вернулась. Мурзина вернулась. Клобукова вернулась. — Он посмотрел на Каганцева. — Это тоже рынок, Дмитрий Олегович.

Каганцев смотрел на него с тем новым интересом, который появляется, когда неожиданный собеседник оказывается неожиданно интересным.

— Вы работали где раньше? — спросил он.

— Здесь, — сказал андроид.

— В смысле?

— В этой квартире.

Каганцев перевёл взгляд с андроида на Преображенского и обратно. Снова на андроида.

— Понятно, — сказал он тоном человека, которому не очень понятно, но который решил не уточнять. — Ладно. Предложение остаётся в силе. Если передумаете — звоните. — Он положил визитку на стол. — Приятно познакомиться.

— Всего доброго, — сказал Преображенский.

Каганцев вышел.

---

Зина закрыла за ним дверь и немедленно появилась в дверях кабинета:

— Ушёл?

— Ушёл.

— И слава богу. — Она поджала губы. — «Реювенация». Написали бы ещё «реинкарнация», было бы столь же по-медицински.

Она удалилась. Борменталь вошёл — из того угла коридора, где стоял, пока был Каганцев.

— Я слышал, — сказал он.

— Все слышали, — сказал Преображенский.

Он взял визитку Каганцева двумя пальцами. Посмотрел на неё. Положил в ящик стола — не выбросил, именно положил, что было непонятно: то ли из аккуратности, то ли из какого-то дальнего расчёта.

Андроид молчал. Смотрел в окно — туда, где синела вывеска.

— Вы нашли с ним общий язык, — сказал Преображенский.

— Я возразил ему обоснованно, — сказал андроид.

— До этого — согласились.

— Частично. Он был частично прав.

— Он не был прав ни в какой части.

Андроид повернулся от окна.

— Филипп Филиппович, — сказал он — спокойно, без вызова, с той ровной прямотой, которая хуже вызова именно своей ровностью, — вы ненавидите Каганцева.

— Я нахожу его некомпетентным.

— Это не одно и то же. — Андроид смотрел на него. — Вы его ненавидите не за некомпетентность. За некомпетентных вы не ненавидите — вы их презираете, это разные чувства. Его вы ненавидите за то, что он молод. И у него нет тремора. И его клиника растёт.

Тишина в кабинете стала такой, какая бывает только когда сказана точная вещь.

Борменталь у шкафа не двигался.

— Это, — сказал Преображенский наконец — тихо, отчётливо, с паузой между словами, — неверный анализ.

— Хорошо, — сказал андроид. — Тогда объясните, какой верный.

Преображенский смотрел на него. Потом встал. Прошёл к окну — стал рядом с андроидом, оба смотрели на вывеску.

— Я ненавижу его, — сказал Преображенский тихо, — за то, что он делает плохую работу и за это не платит цены. Рындина придёт ко мне — через восемь лет, с асимметрией. Он к тому времени будет в Дубае. Это несправедливо.

— Несправедливо, — согласился андроид. — Но это другая причина.

— Это та же причина.

— Нет. — Андроид повернулся к нему. — Вы сказали «несправедливо». Это значит — вы ждёте, что за плохую работу должна быть цена. Но вы не ждёте этого от всех. Вы ждёте этого от него. Конкретно от него. — Пауза. — Почему?

Преображенский не ответил.

Это был снова тот ответ, который он знал и который произносить не собирался — ни вслух, ни даже внутренне, потому что некоторые вещи точнее звучат в молчании.

— Борменталь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Запишите в журнал.

— Что записать?

— Первая ссора. Восемнадцатый день. Предмет — Каганцев. — Пауза. — Победитель не определён.

Борменталь записал.

Андроид стоял у окна и смотрел на вывеску.

— Знаете, что я думаю о Каганцеве? — сказал он после паузы.

— Что?

— Он поставит вторую клинику на Патриарших. Через год — третью. Через три года у него будет сеть. — Андроид помолчал. — И через восемь лет пациенты с последствиями его работы будут ехать к нам. Из всех трёх клиник.

— Это не утешение.
— Это не утешение, — согласился андроид. — Это расчёт. — Он отошёл от окна. — У меня приём через двадцать минут.

— Кто?

— Войтенко.

— Мария Степановна?

— Она.

Преображенский чуть повернул голову.

— Послушайте её, — сказал он. — Не только медицинскую часть. Всё.

Андроид остановился у двери.

— Я помню, что вы её слушали.

— Я не говорю про память. Я говорю про сейчас.

Андроид смотрел на него секунду.

— Хорошо, — сказал он.

Ушёл.

Борменталь закрыл журнал. Посмотрел на Преображенского, который остался стоять у окна.

— Он прав насчёт Каганцева, — сказал Борменталь осторожно.

— Знаю.

— И насчёт причины тоже — отчасти.

— Знаю, Иван Арнольдович.

— Тогда почему...

— Потому что знать и принимать — это разные вещи, — сказал Преображенский. — Так же, как память и опыт. Мы только что это обсуждали применительно к нему. Применительно ко мне — то же самое.

Борменталь помолчал.

— Значит, вы оба учитесь, — сказал он.

— По всей видимости.

— Это неожиданно.

— Для кого?

— Для вас, — сказал Борменталь. — Вы обычно не учитесь. Вы сразу знаете.

Преображенский посмотрел на него с тем выражением лёгкого осуждения, которое за тридцать лет Борменталь научился воспринимать как знак расположения.

— Идите работать, Иван Арнольдович, — сказал Преображенский.

— Иду, — сказал Борменталь. — Куда, кстати?

— В журнал. Допишите к записи о первой ссоре: «Оба правы. Это хуже всего». Ваши слова, между прочим.

— Мои, — согласился Борменталь.

И пошёл записывать.




ГЛАВА XII
«Швондер»


«Швондер» появился в четверг, в десять утра, с планшетом.

Не с папкой — с планшетом, что было существенной деталью: папки носят люди, которым важен вес бумаги. Планшет носят люди, которым важен вес полномочий, оформленных в интерфейс.

Зина открыла дверь и увидела молодого человека лет двадцати восьми — в тёмном костюме, в очках без диоптрий которые носят для серьёзности, с тем особым выражением лица, которое вырабатывается у людей, привыкших приходить с проверкой: вежливое, непроницаемое, готовое к любому ответу, потому что любой ответ уже предусмотрен в регламенте.

— Добрый день, — сказал он. — Преображенский Филипп Филиппович здесь проживает?

— Здесь, — сказала Зина.

— Инспектор Росздравнадзора, отдел лицензирования биомедицинских технологий. Коробейников Павел Андреевич. — Он показал удостоверение — быстро, как показывают люди, знающие, что его читать не станут, но показать нужно. — Плановая проверка. По обращению.

— По чьему обращению? — спросила Зина.

— По обращению гражданина, — сказал Коробейников. — Данные заявителя конфиденциальны.

Зина смотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на людей, которые пришли не вовремя и знают это, но всё равно пришли.

— Подождите, — сказала она.

Закрыла дверь.

Через полминуты открыла снова:

— Проходите.

---

В кабинете снова были оба.

На этот раз Преображенский сидел за столом, андроид стоял у шкафа. Коробейников вошёл, осмотрел кабинет с той быстротой, с которой осматривают помещения по протоколу, открыл планшет.

— Преображенский Филипп Филиппович? — спросил он, глядя на экран.

— Да, — сказал Преображенский.

— Врач-хирург, профессор, руководитель частной медицинской практики, осуществляющей деятельность по адресу...

— Я знаю свой адрес, — сказал Преображенский.

Коробейников поднял глаза от планшета. Посмотрел на него. Вернулся к планшету.

— В Росздравнадзор поступило обращение о том, что по данному адресу ведётся деятельность с использованием синтетических биоструктур без соответствующей лицензии согласно Федеральному закону номер триста сорок два-ФЗ «О биомедицинских клеточных продуктах», статья восемнадцать, пункт три, а также постановлению Правительства Российской Федерации номер...

— Достаточно номеров, — сказал Преображенский. — Что именно вас интересует?

Коробейников посмотрел на андроида.

— Это кто? — спросил он.

— Мой племянник, — сказал Преображенский. — Коллега.

— Документы?

Андроид протянул паспорт — он лежал в кармане халата, как будто специально.

Коробейников взял, просмотрел, вернул. Посмотрел снова — внимательнее, чем в первый раз.

— Преображенский Филипп Филиппович, — прочитал он.

— Да, — сказал андроид.

— Тоже Филипп Филиппович?

— Совпадение, — сказал андроид.

— Вы родственники?

— Племянник, — повторил Преображенский.

Коробейников перевёл взгляд с одного на другого. С другого на одного. Записал что-то в планшет.

— Хорошо, — сказал он. — По существу обращения. Согласно имеющимся сведениям, в данном помещении установлено оборудование, использующееся для создания и активации биосинтетических структур. Это так?

— В данном помещении установлено медицинское оборудование, — сказал Преображенский, — используемое в законной медицинской практике.

— Какое именно оборудование?

— Томограф, диагностическое оборудование, лабораторные установки.

— Квантовый нейроинтерфейс?

— Диагностическое оборудование.

— Синтетические биополимерные установки?

— Лабораторные установки.

Коробейников смотрел на него ровно.

— Филипп Филиппович, — сказал он с той особой вежливостью, которая означает переход к следующему протокольному шагу, — я хотел бы осмотреть помещения.

— Нет, — сказал Преображенский.

— Согласно регламенту проверки...

— Согласно Гражданскому кодексу, — сказал Преображенский, — осмотр частного жилого помещения без санкции суда или согласия проживающего невозможен. Я отказываю в согласии.

Пауза.

Коробейников что-то записал.

— В таком случае, — сказал он, — я буду вынужден инициировать судебный запрос, что займёт...

— Павел Андреевич, — сказал андроид. Коробейников посмотрел на него — с тем лёгким удивлением, с которым смотрят, когда неожиданно включается в разговор тот, кто молчал.

— Слушаю.

— Вы работаете по обращению, — сказал андроид. — Обращение касается деятельности с использованием синтетических биоструктур без лицензии. Правильно?

— Правильно.

— Покажите обращение.

— Данные заявителя конфиденциальны.

— Я не прошу данных заявителя. Я прошу текст обращения. Согласно статье двадцать четыре Федерального закона «О порядке рассмотрения обращений граждан», проверяемый имеет право ознакомиться с основаниями проверки.

Коробейников смотрел на него.

— Это другой закон, — сказал он.

— Это применимый закон, — сказал андроид. — Если вы считаете иначе — укажите норму, которая его отменяет применительно к данной ситуации. Я подожду.

Тишина.

Борменталь, стоявший в дверях, смотрел на этот обмен с выражением человека, наблюдающего за теннисным матчем и ещё не определившегося, за кого болеет.

Коробейников что-то нашёл в планшете. Прочитал. Ещё что-то нашёл. Снова прочитал.

— Деятельность по созданию биосинтетических структур, — сказал он наконец, — регулируется специальным законодательством и требует лицензии независимо от характера помещения.

— Верно, — сказал андроид. — Но для применения этой нормы необходимо сначала установить факт такой деятельности. Факт вы установить не можете без осмотра. Осмотр без санкции суда невозможен. Для получения санкции суда необходимо основание. Основание — обращение. Для проверки законности обращения мы имеем право ознакомиться с его текстом. — Он сделал паузу. — Круг замкнулся, Павел Андреевич. Что дальше?

Коробейников смотрел на него долго.

— Вы юрист? — спросил он.

— Нет, — сказал андроид. — Врач.

— Откуда вы знаете эти нормы?

— Читаю, — сказал андроид.

Коробейников закрыл планшет. Открыл. Закрыл снова.

— Хорошо, — сказал он наконец тоном человека, который принял решение — не потому что убеждён, а потому что продолжать в данных условиях нецелесообразно. — Я составлю акт об ограниченных возможностях проверки и направлю запрос на дополнительные полномочия. Это займёт... — он посмотрел в планшет, — от трёх до шести недель.

— Разумный срок, — сказал андроид.

— До получения дополнительных полномочий прошу вас воздержаться от деятельности, которая может…

— Павел Андреевич, — перебил Преображенский, — я занимаюсь законной медицинской практикой. Я воздерживаюсь от незаконной деятельности постоянно. Это мой обычный режим.

Коробейников посмотрел на него. Потом на андроида. Потом на Борменталя у дверей.

— Вы тоже врач? — спросил он у Борменталя.

— Хирург-трансплантолог, — сказал Борменталь.

— А вы здесь по какому случаю?

— Чай пью, — сказал Борменталь.

Коробейников убрал планшет во внутренний карман пальто.

— До свидания, — сказал он.

— Всего доброго, — сказал Преображенский.

Зина проводила его до двери. Дверь закрылась.

В кабинете наступила тишина — такая, которая бывает после того, как уходит человек, принёсший с собой напряжение, и напряжение ещё не сразу рассеивается.

Преображенский смотрел на андроида.

Андроид стоял у шкафа — спокойно, без видимого удовлетворения от только что проведённого манёвра, что было само по себе значительно.

— Откуда вы знаете эти нормы? — повторил Преображенский вопрос Коробейникова.

— Читал, — сказал андроид. — Три дня назад. После того как вы сказали, что Танака нарушил таможенные процедуры и могут быть вопросы.

— Я не просил вас это изучать.

— Вы не просили. Я решил.

Преображенский смотрел на него.

— Вы меня спасли, — сказал он.

— Да.

— И?

— Ничего. — Андроид взял со стола карточку следующего пациента. — Это была логически правильная вещь в данных обстоятельствах.

— Не только логически.

Андроид поднял голову.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — сказал Преображенский медленно, — что три недели назад вы не пустили студента без записи. А сегодня выучили три закона ради того, чтобы защитить практику. — Пауза. — Это не логика. Это что-то другое.

Андроид смотрел на него. Помолчал. — Не знаю, — сказал он наконец — и это «не знаю» прозвучало иначе, чем любое предыдущее его высказывание: не как признание недостатка информации, а как что-то более сложное.

— Борменталь, — сказал Преображенский.

— Записываю, — сказал Борменталь из дверей. — Что писать?

— «Двадцать второй день. Швондер пришёл и ушёл. Второй Преображенский оказался полезен способом, которого первый не предвидел». — Пауза. — И добавьте: «Первому от этого отчего-то очень нехорошо».

Борменталь записал.

— Почему нехорошо? — спросил андроид.

Преображенский не ответил сразу. Встал, подошёл к окну. Синяя вывеска на том берегу светилась в хмуром февральском свете.

— Потому что, — сказал он наконец, — когда тебя спасает тот, кого ты создал, — это значит, что создание уже живёт само. Не по вашей программе. По своей.

— Разве это плохо?

— Это неизбежно. — Преображенский повернулся. — Я просто ещё не решил, как к этому относиться.

Из кухни донёсся голос Дарьи Петровны:

— Обедать! Сколько можно звать!

— Идём! — ответил Борменталь.

— Идём, — сказал Преображенский.

Андроид положил карточку на стол.

— Иду, — сказал он.

Они вышли из кабинета — все трое, в ряд, по коридору, мимо фотографии, мимо третьей доски паркета, которая скрипнула дважды: под старым и под молодым, совершенно одинаково.

Дарья Петровна разлила суп по тарелкам — не глядя, по памяти, потому что за тридцать лет она знала, кому сколько. Потом посмотрела на четвёртый прибор, который поставила уже автоматически.

— Вас теперь четверо, — сказала она. — Надо готовить больше.

— Надо, — согласился Борменталь.

— А платить будет один, — сказала Дарья Петровна без обиды, просто констатируя. — Как всегда.

— Как всегда, — согласился Преображенский.

Андроид взял ложку. Попробовал суп. Поставил ложку.

— Дарья Петровна, — сказал он, — вы добавили тимьян.

— Добавила, — сказала она.

— Раньше не добавляли.

— Раньше и вас не было, — сказала она. — Жизнь меняется. И суп меняется.

Андроид смотрел на неё секунду. Потом взял ложку снова.

— Хорошо получилось, — сказал он.

Дарья Петровна посмотрела на него с выражением, которое у неё было припасено для неожиданных похвал — не смущённым, а скорее оценивающим: проверяла, не насмешка ли.

— Ешьте, — сказала она.

За столом ели молча. За окном шёл снег — первый за зиму настоящий, не слякоть и не дождь, а снег, тихий и методичный, который падал на Пречистенку и на вывеску Каганцева, и на крышу электромобиля внизу, и на всё остальное с тем ровным демократизмом, с каким природа относится к вещам, придуманным людьми.

Преображенский смотрел в окно.

Андроид ел суп.

Борменталь думал о том, что напишет вечером в журнале.

Зина убирала со стола.

Дарья Петровна мыла кастрюлю.

Жизнь в квартире на Пречистенке продолжалась — с тем невозмутимым упрямством, с каким она продолжалась всегда, невзирая на то, что в ней происходило.

---

Вечером Борменталь написал:

*22-й день. Коробейников ушёл. Акт составит — это неприятно, но не катастрофично: Танака предупреждал, что таможенная документация нестандартная, и мы готовились.*

*Важно другое.*

*Сегодня второй Преображенский защитил первого. Не потому что получил такое задание. Не потому что это было предусмотрено экспериментом. Потому что решил сам.*

*Ф.Ф. сказал: «Мне от этого нехорошо». Я понял почему. Когда созданное тобой начинает действовать без твоей команды — это значит, что оно больше не твоё. Оно своё.*

*Шариков тоже стал «своим». Только в другую сторону.*

*Куда пойдёт этот — ещё неизвестно.*

*Но сегодня он пошёл в правильную.*

*Пока.*



ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: «РАЗДВОЕНИЕ»


ГЛАВА XIII
Борменталь замечает



*Из личного дневника И.А. Борменталя*

---

3 февраля

Сегодня он принял Горбачёва.

Не того — другого. Игорь Семёнович Горбачёв, шестьдесят два года, строительный бизнес, пришёл без записи, попросил Зину: пустите, дело срочное, денег нет сейчас, потом отдам. Зина посмотрела на него — он был бледный, с одышкой, с тем видом человека, которому действительно нехорошо, — и пустила. На свой страх, без спроса.

Это важная деталь: Зина пустила без спроса. Потому что знала, что спрашивать бесполезно — молодой откажет по протоколу, старый скажет «пустите» и будет раздражён, что спросили. Она просто пустила.

Андроид осмотрел Горбачёва. Быстро, точно. Послушал, постучал, спросил про давление, про одышку, про когда последний раз был у кардиолога. Горбачёв сказал: три года назад. Андроид сказал: это было три года назад слишком давно. Выписал направление. Подробное — с указанием, какие именно анализы, в какой последовательности, на что обратить внимание.

Горбачёв спросил, сколько. Андроид сказал: ничего. Горбачёв удивился. Андроид сказал: в следующий раз записывайтесь.

Горбачёв ушёл.

Я спросил потом — осторожно, как спрашиваю теперь всегда, когда хочу понять, а не спровоцировать:

— Почему бесплатно?

Он ответил:

— Потому что ему было нужно. А денег не было.

— Три недели назад вы не пустили студента без записи.

— Три недели назад я принял неверное решение.

Пауза.

— Вы это признаёте? — спросил я.

— Я это понял, — сказал он. — Это не то же самое, что признавать. Но близко.

Я не записал это в общий журнал. Записал сюда. Потому что это не медицинский факт. Это что-то другое.

---

7 февраля

Он читает по ночам.

Я это знаю, потому что прихожу иногда поздно — мы с Ф.Ф. работаем допоздна над документацией для Росздравнадзора, Коробейников прислал официальный запрос, нужны ответы, — и вижу свет под дверью той комнаты, где андроид живёт. Раньше там была вторая гостевая. Теперь там его комната — небольшая, с книжным шкафом, который он постепенно заполняет книгами из общего шкафа в кабинете. Берёт без спроса. Ф.Ф. не говорит ничего. Я думаю, замечает.

Сегодня я постучал.

— Войдите, — сказал он.

Я вошёл. Он сидел за маленьким столом с книгой. Не медицинской — я посмотрел на обложку: Булгаков, «Белая гвардия». Это была книга из шкафа Ф.Ф. — старое издание, семьдесят девятого года, с пометками на полях.

— Вы читаете художественную литературу, — сказал я.

— Читаю, — сказал он.

— Ф.Ф. читал её последний раз лет двадцать назад.

— Я помню, что читал. — Он закрыл книгу, не заложив страницу — запомнил, где остановился. — Но помнить прочитанное и читать снова — это разные вещи. Я обнаружил, что то, что я помню, и то, что я читаю сейчас, — это разные книги.

— Текст тот же.

— Читатель другой, — сказал он.

Я стоял у двери и думал об этом.

— Вы чувствуете себя другим? — спросил я.

— Я чувствую себя собой, — сказал он. — Но «собой» каждый день оказывается немного другим, чем вчера. Это, по-видимому, нормально.

— Для людей — нормально.

— Значит, — сказал он, — я в этом отношении нормален.

Я не нашёл, что возразить. Пожелал спокойной ночи. Ушёл.

По дороге домой думал: он меняется. Не в смысле ухудшения или улучшения. В смысле — движется. Куда — неясно. Но движется.

Это хорошо или плохо?

Не знаю.

---

11 февраля

Сегодня произошло то, что я называю про себя «случай Фёдорова».

Михаил Борисович Фёдоров, пятьдесят восемь лет, заместитель министра чего-то. Пациент Ф.Ф. уже семь лет — из тех пациентов, которых принимают не потому что хочется, а потому что они часть определённой системы отношений: он помог с лицензией три года назад, когда Коробейников ещё не существовал в природе, но проблемы существовали. Ф.Ф. не любит Фёдорова — это очевидно из того, как он произносит его фамилию, с той особой краткостью, которая означает «необходимое неудобство». Фёдоров пришёл с запросом на операцию — плановую, косметическую по существу, но оформленную медицинскими показаниями. Показания — натянутые, я видел карточку, Ф.Ф. видел карточку. Но операция была запланирована на следующий месяц, и отменять её означало объяснения, которые Ф.Ф. хотел избежать.

Принимал андроид — Ф.Ф. был занят с другим пациентом.

Я сидел в соседней комнате.

Андроид изучил карточку. Осмотрел Фёдорова. Сказал:

— Михаил Борисович, операция в данном случае избыточна.

— В смысле? — сказал Фёдоров.

— В прямом. Медицинских показаний для оперативного вмешательства нет. Есть косметические предпочтения, которые можно решить менее инвазивным способом.

Тишина.

— Мы договаривались с Филиппом Филипповичем, — сказал Фёдоров.

— Я понимаю. Тем не менее моя профессиональная оценка такова.

— Позовите Филиппа Филипповича.

— Он занят.

— Я подожду.

Андроид вышел. Нашёл Ф.Ф. Тихо изложил ситуацию — я слышал их в коридоре.

Ф.Ф. сказал:

— Операцию проведём. Я обещал.

— Показаний нет.

— Показания — это моё дело.

— И моё тоже, — сказал андроид. — Я не буду проводить операцию без показаний.

Пауза в коридоре была такой длины, что Зина из кухни насторожилась.

— Хорошо, — сказал Ф.Ф. наконец. — Я сам.

Он вошёл к Фёдорову. Я слышал, как они разговаривали — коротко, вполголоса. Потом Фёдоров вышел — с тем видом человека, которому пообещали что-то, но меньше, чем он хотел, и он принял, потому что выбора нет.

Вечером я спросил Ф.Ф.:

— Вы сделаете эту операцию?

— Нет, — сказал он.

— Почему?

Пауза.

— Потому что он прав, — сказал Ф.Ф. — Показаний нет.

— Значит, он убедил вас?

— Он не убеждал. Он отказался. Это разные вещи.

Я записал это отдельно, подчеркнул и поставил вопросительный знак.

Потому что в этом что-то важное — в том, что отказ подействовал там, где убеждение не подействовало бы.

Почему?

Думаю об этом.

---

14 февраля

Сегодня я наблюдал их вместе — случайно, через открытую дверь кабинета.

Они сидели по обе стороны стола. Ф.Ф. просматривал результаты анализов пациента, андроид читал что-то на планшете. Молчали. Не то молчание, которое бывает, когда двум людям не о чем говорить, — то молчание, которое бывает, когда двум людям не нужно говорить, потому что они думают в одном направлении.

Ф.Ф. сказал, не поднимая глаз:

— АЛТ повышен.

— Вижу, — сказал андроид, тоже не поднимая глаз. — Диффузные изменения паренхимы.

— Диета и наблюдение.

— Согласен.

Молчание.

Потом ещё:

— Ф.Ф. сказал: «Коробейников прислал второй запрос».

— Видел. Нужен ответ на третий пункт.

— Напишете?

— Напишу.

Они не смотрели друг на друга. Говорили в пространство перед собой, как говорят люди, которые давно работают вместе и выработали общий язык до такой степени, что предисловия не нужны.

Я смотрел на это через дверь и думал: это именно то, что Ф.Ф. хотел. Рабочая пара. Один мозг в двух телах. Один думает, другой делает. Оба думают. Оба делают. Ни один не мешает другому.

Это должно было быть хорошо.

Почему же мне было так неспокойно?

Я закрыл дверь тихо, чтобы не мешать, и пошёл в коридор.

---

17 февраля

Записываю случай, который не знаю, как классифицировать.

Сегодня андроид сделал операцию.

Первую самостоятельную — Ф.Ф. не присутствовал, я был ассистентом. Пациентка — Войтенко Мария Степановна, семидесяти одного года. Плановая, несложная по меркам нашей практики.

Технически — безупречно. Лучше, чем мог бы сейчас Ф.Ф. — я не хочу этого писать, но это правда, и врать в дневнике глупо. Руки абсолютно ровные. Движения точные. Ни одного лишнего жеста.

Но.

Войтенко в какой-то момент — она была под местной анестезией, в сознании — сказала тихо:

— Страшновато.

Ф.Ф. в таких случаях говорил что-нибудь — необязательно успокоительное, иногда даже резкое, но всегда что-нибудь. Потому что слышал. Потому что знал, что слово в операционной — тоже часть работы.

Андроид сказал:

— Всё идёт хорошо. Не двигайтесь.

Войтенко замолчала.

Операция прошла отлично.

Войтенко, выходя, сказала Зине в коридоре — тихо, думая, что я не слышу:

— Руки у него золотые. Только холодновато как-то.

Зина сказала:

— Молодой ещё. — Может, и молодой, — согласилась Войтенко. — Только Филипп Филиппович тоже молодой был когда-то. А всё равно — не холодно было.

---

19 февраля

Я думаю о том, что написала выше Войтенко.

«Холодновато».

Это не критика техники. Это что-то другое. То самое, о чём я говорил три месяца назад — про опыт, который нельзя скопировать. Про ночи после неудачных операций.

Андроид помнит эти ночи — как воспоминания. Но он не лежал в темноте и не думал: где именно, в каком движении. Он помнит, что Ф.Ф. лежал. Что думал. Но между «помнить, что лежал» и «лежать» — расстояние, которое измеряется не памятью.

Чем измеряется?

Не знаю.

Но сегодня ночью я проснулся в три часа — от ничего, просто проснулся — и лежал и думал: а что будет, если андроид проведёт неудачную операцию? Первую в своей жизни — не в памяти, а в жизни. Что он будет делать с этим?

Ответа нет. Пока нет.

Но вопрос есть.

---

23 февраля

Сегодня он сделал то, чего я не ожидал.

Вечером — Ф.Ф. уже ушёл к себе, я собирался уходить — андроид позвал меня в кабинет. Сел за стол. Я сел напротив.

— Иван Арнольдович, — сказал он, — я хочу спросить вас кое-что.

— Спрашивайте.

— Вы вели дневник, когда были молодым ассистентом.

Я удивился — это не было вопросом, это было констатацией.

— Откуда вы знаете?

— Помню. Ф.Ф. видел однажды — вы не заметили. Он не сказал вам. Но запомнил.

— И что с того?

— Вы пишете дневник сейчас?

Пауза.

— Пишу, — сказал я.

— Обо мне?

— В том числе.

— Что вы пишете?

Я смотрел на него. Это был прямой вопрос — не агрессивный, не подозрительный, просто прямой, как бывают прямые вопросы у людей, которым важен ответ.

— Пишу то, что наблюдаю, — сказал я.

— Например?

— Например, что вы меняетесь.

— В какую сторону?

— Не знаю ещё.

Он кивнул — медленно, как кивают, когда ответ принят к сведению.

— Иван Арнольдович, — сказал он, — я тоже веду дневник.

Я не нашёл сразу, что сказать.

— С каких пор?

— С восьмого дня.

— И что вы пишете?

— То, что наблюдаю, — сказал он — и в его голосе была та же интонация, с которой я ответил ему секунду назад.

Мы смотрели друг на друга.

— Мы оба наблюдаем, — сказал я.

— Да, — сказал он. — Разница в том, что вы наблюдаете меня, а я наблюдаю нас обоих. — Пауза. — Это разные углы зрения.

— И что вы видите со своего угла?

Он подумал — по-настоящему, не для формы.

— Вижу двух одинаковых людей, — сказал он наконец, — которые становятся всё менее одинаковыми с каждым днём. И вижу, что этот процесс необратим. И вижу, что ни он, ни я не знаем, что с этим делать.

— И что вы думаете делать?

— Пока — наблюдать, — сказал он. — Как вы.

Я ушёл домой в половине одиннадцатого. Шёл по Пречистенке — снег уже стаял, февраль был мокрый и тёплый, — и думал о том, что он сказал.

*Два одинаковых человека, которые становятся всё менее одинаковыми.*

Это точная формулировка.

Точнее, чем всё, что я написал за эти недели.

Он наблюдает нас обоих.

Мы наблюдаем его.

Ф.Ф. думает, что наблюдает эксперимент.

А эксперимент — думаю я, засыпая, — наблюдает Ф.Ф.

И это, по-видимому, и есть самое важное из того, что здесь происходит.



ГЛАВА XIV
Ночной разговор


Это случилось в первых числах марта — в ту ночь, когда Борменталь уехал домой раньше обычного, Зина легла в половине десятого, сославшись на головную боль, а Дарья Петровна ушла к себе сразу после ужина, потому что у неё был сериал, который она смотрела с тем же постоянством, с каким другие ходят в церковь.

Квартира опустела раньше обычного.

Преображенский сидел в кабинете с результатами анализов — не своих и не пациентских, а теми, которые Семёнова прислала по запросу: контрольное исследование синтетических тканей через два месяца после активации. Результаты были хорошими. Это его, как ни странно, слегка беспокоило — слишком хорошие результаты всегда означали, что проблема ещё не проявилась, а не то, что её нет.

Андроид вошёл в половине одиннадцатого.

Без стука — в собственный кабинет не стучат. Преображенский не поднял головы.

— Результаты? — спросил андроид.

— Хорошие.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашиваете?

Андроид не ответил. Прошёл к окну — стал у него с тем видом, с которым стоят люди, которые пришли не за ответом на конкретный вопрос, а за разговором, который ещё не оформился в вопрос.

Преображенский поднял голову. Посмотрел на него — на прямую спину, на руки, сложенные за спиной, на то, как он смотрит на ночную Пречистенку.

Он сам так стоял. Сотни раз. Тысячи, может быть.

— Что? — спросил Преображенский.

— Ничего, — сказал андроид. — Просто не спится.

— Вам не бывает «просто не спится». У вас регулируемые циклы.

— Регулируемые — не значит принудительные. — Андроид повернулся от окна. — Я отключил цикл сна на сегодня.

— Зачем?

— Хотел думать.

— Думайте в кровати.

— В кровати думается хуже, — сказал андроид. — Я это обнаружил. Не помнил, что так — обнаружил сам.

Это была существенная ремарка — «не помнил, что так — обнаружил сам». Преображенский отложил бумаги.

— Садитесь, — сказал он.

Андроид сел — в кресло напротив, не за стол. Это было то кресло, в котором обычно сидели пациенты. Он, по всей видимости, выбрал его намеренно — или не намеренно, что было бы ещё интереснее.

Они смотрели друг на друга через стол.

Молчание было долгим — не неловким, а таким, в котором оба ждут, кто начнёт. В итоге начал андроид:

— Зачем вы создали меня?

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— Отвечали Борменталю. Мне — нет.

Преображенский смотрел на него. Подумал.

— Тремор, — сказал он.

— Только тремор?

— Прежде всего.

— Что после?

Пауза.

— После — чтобы работа продолжалась, — сказал Преображенский. — Когда я не смогу.

— Вы имеете в виду — после смерти?

— После того, как перестану оперировать. Смерть — это потом.

— Но в конечном счёте — да.

— В конечном счёте — да.

Андроид кивнул — медленно, как кивают, принимая ответ, который ожидался, но который всё равно нужно было услышать.

— Значит, — сказал он, — вы создали меня, чтобы не умирать.

— Упрощённо — да.

— Это не упрощённо. Это точно.

Преображенский помолчал.

— Хорошо, — согласился он. — Точно. Я создал вас, чтобы не умирать. Это примитивно, я знаю.

— Почему примитивно?

— Потому что все хотят не умирать. Это не требует профессорской степени.

— Но не все могут, — сказал андроид. — Вы смогли. Это не примитивно. Это страшно.

— Страшно? — Преображенский поднял брови чуть-чуть. — Для кого?

— Для меня, — сказал андроид спокойно.

Тишина.

— Объяснитесь, — сказал Преображенский.

Андроид смотрел на него — без агрессии, без обиды, с той прямотой, которая у него появилась за последние недели и которая отличалась от прямоты Преображенского именно тем, что была без привычки к ней: он говорил прямо не потому что привык так говорить всю жизнь, а потому что решил, что иначе не нужно.

— Вы создали меня, чтобы я был вами, — сказал он. — Я вами и являюсь — в том смысле, в каком это возможно. Помню то, что вы помните. Думаю примерно так, как вы думаете. Делаю то, что вы делаете. — Пауза. — Но я не инструмент. Я это понял не сразу — где-то на второй неделе. Я не чувствую себя инструментом. Я чувствую себя собой.

— Это и есть цель эксперимента, — сказал Преображенский. — Именно это я и хотел.
 — Вы хотели инструмент, который чувствует себя собой, — сказал андроид. — Это не одно и то же, что существо, которое чувствует себя собой. Разница маленькая. Но она есть.

Преображенский смотрел на него.

— Продолжайте.

— Я буду жить дольше вас, — сказал андроид. — Может быть, намного дольше. Синтетические ткани не стареют так, как биологические. Это вы знаете. — Он помолчал. — Вы умрёте. Я не умру — не скоро. И я буду жить вашей жизнью. Вашей работой. В вашей квартире. С вашими пациентами. Вашим именем. — Ещё пауза. — Это страшно для меня. Не потому что плохо — потому что это не моя жизнь. Она стала моей, но она началась как ваша.

— Такова природа эксперимента.

— Такова природа эксперимента для вас, — сказал андроид. — Для меня это природа жизни. А это принципиально разные вещи.

Преображенский молчал. Этот аргумент — он его слышал. Он сам его формулировал, когда думал об эксперименте ещё на бумаге, ночью, в октябре. Тогда зачеркнул. Теперь аргумент сидел в кресле напротив и смотрел на него собственными глазами.

— Что вы хотите? — спросил Преображенский наконец.

— Понять, — сказал андроид.

— Что именно?

— Я — это вы?

Пауза.

— Частично, — сказал Преображенский.

— Насколько?

— Не знаю. Это вопрос, на который нет точного ответа.

— Тогда сформулируем иначе. — Андроид положил руки на колени — жест спокойный, терпеливый. — Я буду думать, что я — это я. Вы будете думать, что вы — это вы. Оба правы?

— Оба правы.

— Тогда кто из нас настоящий Преображенский?

Преображенский смотрел на него долго.

— Оба, — сказал он.

— Это неудобно.

— Это правда.

— Правда бывает удобной.

— Редко, — сказал Преображенский.

Андроид смотрел на него. Потом сказал — тихо, почти себе:

— Вы не умрёте. Вы будете жить — через меня. Это вы понимаете?

— Понимаю.

— И вас это устраивает?

Долгая пауза.

— Когда я это придумывал, — сказал Преображенский, — меня это устраивало.

— А теперь?

Он не ответил сразу. Встал. Прошёл к шкафу — взял с полки бутылку коньяка, которую Борменталь принёс месяц назад и которая стояла нетронутой, потому что печень. Поставил на стол. Посмотрел на неё.

— Теперь, — сказал он наконец, — я не уверен, что вопрос «устраивает» здесь подходящий.

— Какой подходящий?

— Не знаю. — Он убрал бутылку обратно. — Это, Иван Арнольдович...

Он остановился.

— Я не Иван Арнольдович, — сказал андроид.

— Знаю. — Преображенский посмотрел на него — и в этом взгляде было что-то, чего Борменталь никогда не видел и что записать было бы невозможно, даже если бы он присутствовал. — Я говорю как привык. Когда думаю вслух — всегда с Борменталем.

— Теперь есть я.

— Да. — Преображенский сел обратно. — Теперь есть вы.

Молчание было другим — не тем, что в начале разговора. Тем молчанием, которое бывает после того, как сказано что-то существенное, и оба это знают, и оба не торопятся выходить из него.

Андроид заговорил первым:

— Я не умру — не скоро. Вы умрёте — когда-нибудь. — Он говорил без эмоции, как говорят о медицинском факте. — Когда это случится — меня здесь не будет. Потому что я не намерен жить вашей жизнью после вас.

Преображенский поднял голову.

— Что это значит?

— Это значит, что я намерен уйти раньше. — Андроид смотрел на него ровно. — Не сейчас. Не скоро. Но — до того, как это превратится в то, чем вы задумывали: в продолжение вас после вас. Это не то, чем я хочу быть.

— Чем вы хотите быть?

— Собой, — сказал андроид просто. — Что бы это ни значило.

Преображенский смотрел на него.

— Вы понимаете, — сказал он медленно, — что я создавал вас не для этого?

— Понимаю.

— И?

— И — я всё равно собой. — Андроид чуть повёл плечом — жест, который Преображенский узнал как собственный: полупожатие, обозначающее «факт принят, обсуждение закрыто». — Это выяснилось в процессе. Вы сами говорили — иногда операция идёт иначе, чем планировалось. Это не значит, что нужно бросить скальпель.

— Это значит, что нужно скорректировать план.

— Именно. — Андроид встал. — Я не ухожу сегодня. Я работаю. Я здесь. Но я хочу, чтобы вы знали: я живу. Не как копия. Как человек, который живёт первый раз.
 — Вы живёте второй раз, — сказал Преображенский. — Мой первый — через вашу память.

— Нет, — сказал андроид. — Ваш первый — это ваш первый. Он был. Он закончится. Мой первый — это мой первый. Он идёт сейчас.

Пауза.

— Вы не умрёте? — спросил Преображенский.

— Не умру. Не скоро.

— Буду знать, что вы живёте.

— Будете знать.

— И вас это устраивает?

Андроид посмотрел на него — долго, с тем выражением, которое Преображенский видел на собственном лице только на той фотографии в коридоре: прямо, без лишнего, с полным пониманием того, что смотришь.

— Устраивает, — сказал он.

Повернулся. Пошёл к двери.

На пороге остановился.

— Знаете, что самое странное? — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Я рад, что вы меня создали. — Пауза. — Даже несмотря на то, что это было эгоистично с вашей стороны.

— Всё великое эгоистично, — сказал Преображенский.

— Это не оправдание.

— Нет, — согласился Преображенский. — Это просто факт.

Андроид вышел.

Дверь закрылась.

Преображенский сидел в тишине кабинета. На столе лежали результаты анализов — хорошие результаты, которые его беспокоили. Бутылка коньяка стояла на полке. Фотография смотрела со стены.

Он поднял правую руку. Растопырил пальцы. Смотрел долго.

Рука дрожала — совсем немного, меньше, чем в октябре.

Он опустил руку.

За стеной было тихо — андроид вернулся к себе, там горел свет, это было видно в щель под дверью. Читал, наверное. Булгакова или что-то другое — что-то, что начинал читать как воспоминание и заканчивал как открытие.

Преображенский сидел и думал о том, что сказал андроид: *я живу первый раз*.

Это была правда.

И это была та правда, которую он зачеркнул в октябре, в тот ночной час, на чистом листе, потому что она не влияла на техническую часть.

Теперь она влияла на всё остальное.

Он взял лист бумаги. Написал — аккуратно, своим почерком, тем самым, без дрожи:

*«Создавал из материала, который дал сам. Материал оказался лучше, чем я думал. Это либо хорошо, либо это проблема. Вероятно, и то и другое одновременно».*

Посмотрел на написанное.

Не зачеркнул.




ГЛАВА XV
Пациентка


Елена Васильевна Курносова пришла в пятницу, в половине третьего — как всегда, точно, потому что опаздывать она считала невежливым, а приходить раньше — навязчивым. Половина третьего означала: ровно в назначенное время.

Зина открыла дверь и увидела то, что видела уже восемь лет подряд: высокую женщину в хорошем пальто, с сумочкой, с тем выражением лица, которое у красивых умных женщин означает одновременно «я знаю себе цену» и «цену я знаю, но это не делает меня счастливой».

— Елена Васильевна, — сказала Зина, — проходите.

— Здравствуйте, Зина. — Курносова вошла, сняла пальто. — Как вы?

— Ничего, — сказала Зина. — Вы знаете, у нас тут...

— Два профессора, — сказала Курносова. — Слышала.

— Слышали?

— Люди говорят. — Она поправила волосы у зеркала. — Молодой родственник.

— Племянник, — сказала Зина с той интонацией, с которой повторяют слово, в которое не очень верят.

Курносова посмотрела на своё отражение секунду — проверила, всё ли в порядке — и повернулась:

— Кто принимает?

— Молодой сегодня.

— Хорошо, — сказала Курносова.

Зина чуть удивилась — обычно спрашивала про старшего.

---

Андроид стоял у окна, когда она вошла. Обернулся. Посмотрел.

Елена Васильевна Курносова была женщиной, которую Преображенский помнил — в памяти андроида она существовала чётко: сорок лет, первый визит, плакала в коридоре перед приёмом и тщательно это скрыла, только покрасневшие веки выдали. Потом — восемь лет регулярных визитов, сорок восемь сейчас, второй муж, всё хорошо внешне, что-то не так внутри, хотя что именно — Преображенский никогда не спрашивал, потому что это было за пределами медицины, а за пределы он не выходил.

Теперь она стояла в дверях и смотрела на него — не так, как смотрят на нового врача: оценивающе, с лёгкой настороженностью. Иначе. С тем особым вниманием, которое означает: что-то здесь есть, что нужно понять.

— Добрый день, — сказал андроид. — Елена Васильевна, присаживайтесь.

Она прошла. Села — не в пациентское кресло, а в то боковое, у стены, куда садились люди, которые чувствовали себя в этом кабинете достаточно свободно, чтобы выбирать место.

— Вы племянник? — спросила она.

— Племянник, — подтвердил он.

— Похожи.

— Говорят.

— Не просто похожи. — Она смотрела на него внимательно — без смущения, с той прямотой, которая бывает у людей, привыкших доверять собственным наблюдениям. — Одинаково держите голову. Одинаково смотрите. Одинаково молчите, когда думаете.

— Воспитание, — сказал андроид.

— Нет, — сказала она. — Это не воспитание. Воспитание — это поведение. А это — что-то внутри.

Андроид смотрел на неё. Это был один из тех разговоров, для которых в памяти не было шаблона: Преображенский с Курносовой говорил о процедурах, о самочувствии, иногда — она рассказывала о жизни, он слушал. Но вот так — в лоб, с наблюдением, которое почти попадало в точку — этого не было.

— Расскажите, с чем пришли сегодня, — сказал он.

— С тем же, с чем всегда, — сказала она. — Поддерживающая процедура. Но это подождёт. — Она смотрела на него. — Сначала скажите мне вот что.

— Слушаю.

— Вы знаете, что Филипп Филиппович — старший — особенный врач?

— Знаю.

— Чем?

— Это большой вопрос, — сказал андроид.

— У меня есть время. — Курносова сложила руки на колени — спокойно, без спешки. — Я хожу к нему восемь лет. Я была у других врачей. Хороших врачей. Они делали всё правильно. Он делал — правильно и ещё что-то. — Пауза. — Что именно, я не могу объяснить. Вот и спрашиваю вас. Вы должны знать — вы похожи на него больше, чем племянник.

Андроид смотрел на неё.

Это был вопрос, на который у него был ответ — он был в памяти, в тысячах осмотров, в тех пятнадцати минутах сверх времени с Клобуковой, в студенте без записи, в Горбачёве с одышкой. Ответ был там.

Но ответ в памяти и ответ произнесённый — снова разные вещи.

— Он слышит, — сказал андроид наконец.

— Слышит — все слышат. — Нет. — Он подбирал слово. — Он слышит то, что не говорят. Между словами. Клобукова говорит про мужа и деньги — он слышит, что она одинока. Войтенко говорит «страшновато» на столе — он слышит, что нужно слово. Не «всё хорошо» — слово. Любое, но живое.

Курносова смотрела на него.

— А вы? — спросила она тихо.

— Я слышу то, что говорят, — сказал андроид. — Я стараюсь слышать то, что не говорят. Но пока — не всегда.

— Почему?

— Потому что это приходит с чем-то, чего у меня ещё нет.

— С чем?

Пауза.

— С ошибками, — сказал он. — С последствиями. С теми вещами, которые понимаешь только когда прожил, а не когда помнишь.

Елена Васильевна смотрела на него долго — с тем выражением, которое появляется у умных людей, когда они получают ответ, который и ожидали, и не ожидали одновременно.

— Вы не его племянник, — сказала она тихо.

— Я его... — он остановился.

— Не надо, — сказала она. — Я не буду спрашивать. Мне не нужно знать точно. — Она чуть повела головой. — Я знаю одно: вы очень похожи. И вы знаете о себе то, чего он никогда не говорил вслух. Это странно для племянника.

— Мы много говорили, — сказал андроид.

— Нет, — сказала она. — Такое не говорят. Такое знают. — Пауза. — Он никогда не говорил мне, что слышит то, что не говорят. Он просто слышал. И я чувствовала это — каждый раз, восемь лет. Это и есть то самое «ещё что-то».

Андроид молчал.

— Вы вините себя, что не умеете так, — сказала она — не вопросительно.

— Я работаю над этим.

— Не нужно работать. — Она чуть улыбнулась — той улыбкой, которая бывает у людей, переживших достаточно, чтобы говорить просто. — Это не умение. Это — когда вам самому было больно. Когда вы лежали ночью и не могли объяснить почему. Тогда начинаете слышать других.

— Вам было больно, — сказал андроид — не вопрос, констатация.

— Бывало, — согласилась она. — Поэтому и чувствую, когда другим — больно. И когда не больно, но делают вид.

— Кто делает вид?

Она посмотрела на него.

— Я иногда, — сказала она просто. — Прихожу сюда за процедурами. А на самом деле — за тем, чтобы кто-то видел. Не лечил — видел. Он видит. — Пауза. — Вы тоже, кажется, видите. Немного.

— Немного, — согласился он.

— Это уже хорошо.

Она встала. Прошла к столу — деловым шагом, тем, которым входят в медицинскую часть визита.

— Теперь — процедура, — сказала она. — Левая щека, поддерживающая инъекция. Вы умеете?

— Умею.

— Тогда приступайте.

Он приступил. Работал точно — как всегда, как умел технически. Курносова сидела прямо, не двигалась.

Когда он закончил, она встала, подошла к зеркалу. Осмотрела.

— Хорошо, — сказала она.

— Спасибо.

Она убрала зеркало. Взяла сумочку.

— Знаете, что я вам скажу? — произнесла она у двери.

— Скажите.

— Он создал вас, — сказала она. — Я не знаю как. Но создал. — Она смотрела на него прямо — без осуждения, без удивления, с тем спокойствием человека, который принял странную вещь и не намерен из неё делать драму. — И вы — лучше, чем он думает. Но хуже, чем он был.

— Я знаю, — сказал андроид.

— Пока знаете, — сказала она. — Потом — почувствуете. Это разные вещи.

Открыла дверь. Остановилась.

— Когда почувствуете — приходите. Я расскажу, каким он был. С самого начала. Восемь лет — это много, я многое помню.

— Зачем?

— Затем, — сказала она, — что каждому человеку нужно знать, откуда он. Даже если «откуда» — необычное.

Вышла.

---

Андроид стоял в пустом кабинете.

За дверью слышалось, как Зина провожает Курносову — говорит что-то, та отвечает. Потом дверь на лестницу закрылась.

Он подошёл к окну.

Курносова вышла на улицу — он видел её в окно: быстрый шаг, прямая спина, пальто. Дошла до угла. Свернула. Исчезла.

Преображенский вошёл без стука.

— Я слышал, — сказал он.

— Я знаю.

— Она умная женщина.

— Да.

— Она поняла.

— Да.

— Это проблема.

— Нет, — сказал андроид.

Преображенский остановился:

— Почему нет?

— Потому что она не скажет. — Андроид повернулся от окна. — Вы знаете её восемь лет. Она не из тех, кто говорит то, что не нужно говорить.

Преображенский смотрел на него.

— Откуда вы знаете?
— Она сказала «я не буду спрашивать». — Андроид прошёл к столу, сел. — Человек, который не будет спрашивать, не будет и рассказывать. Это одно и то же свойство характера.

— Это не медицина.

— Нет. — Андроид взял следующую карточку. — Это то, о чём вы говорили. Слышать то, что не говорят.

Преображенский смотрел на него секунду.

— Учитесь, — сказал он.

— Учусь.

— Это заметно.

— Это хорошо или плохо?

— Пока не знаю, — сказал Преображенский честно.

Он вышел. Андроид остался за столом с карточкой в руках — смотрел не в карточку, а в окно, туда, где только что свернула за угол Курносова.

*Каждому человеку нужно знать, откуда он.*

Он думал об этом.

Откуда он — это было ясно: отсюда, из этого кабинета, из этих ночей в томографе, из памяти другого человека, переданной ему как имущество передают при наследовании.

Но он был не только оттуда.

Он был ещё и отсюда — из этих недель, из Горбачёва с одышкой, из Фёдорова которому отказал, из законов которые выучил для Коробейникова, из «Белой гвардии» с пометками на полях, из борща с тимьяном, который Дарья Петровна начала делать иначе потому что жизнь меняется.

Из разговора этой ночи, который ещё не произошёл, но который, он чувствовал, должен произойти.

Это тоже «откуда».

Своё. Первое.

Он положил карточку. Взял чистый лист бумаги — тот самый, что лежал в правом ящике стола всегда, для записей между приёмами.

Написал — своим почерком, который был почерком Преображенского, но уже не совсем:

*«Она сказала: "Пока знаете — потом почувствуете". Это правда. Знание — это начало. Чувствование — это другое. Между ними — время и последствия. У меня есть время. Последствия начались».*

Посмотрел на написанное.

Не зачеркнул.

Убрал в левый ящик — свой ящик, не тот, что был Преображенского. Он разделил ящики стола две недели назад, молча, без объяснений. Преображенский заметил. Не сказал ничего.

Это тоже было что-то.

Следующий пациент пришёл в три.

Андроид встал. Открыл дверь. Сказал:

— Проходите, пожалуйста.

Голос у него был ровный, внимательный, профессиональный.

И — чуть теплее, чем три недели назад.

Зина это заметила. Промолчала. Но заметила.



ГЛАВА XVI
Разлом


Чиновника звали Валерий Игоревич Простаков.

Фамилия была говорящей — но только на первый взгляд: Простаков был человеком совсем не простым, что выражалось в умении выглядеть именно так, чтобы его недооценивали, — приём, который он отточил за двадцать лет государственной службы до степени искусства. Пятьдесят четыре года, заместитель руководителя департамента здравоохранения, костюм серый и незаметный, часы без марки на запястье — не потому что не мог позволить с маркой, а потому что без марки удобнее.

Преображенский вёл его семь лет.

История отношений была простой и взаимовыгодной, что бывает реже, чем кажется: три года назад, когда Коробейников ещё не существовал, но проблемы с лицензированием уже существовали — именно Простаков решил их одним телефонным звонком. Не за деньги — Преображенский не давал, Простаков не просил. За репутацию: быть пациентом Преображенского в определённых кругах означало принадлежать к определённому кругу. Это была валюта, которую оба понимали и которую оба использовали, не называя её вслух.

Операция была запланирована на апрель — плановая, по поводу небольшого образования, которое Преображенский при других обстоятельствах назвал бы «не срочно, наблюдаем». При данных обстоятельствах оно превратилось в «оперируем в апреле».

Он пришёл на предоперационный осмотр в последнюю среду марта.

---

Принимал андроид.

Преображенский был — формально — на другом конце квартиры, с документами для Росздравнадзора. Но Борменталь потом скажет в дневнике: «Он слышал. Всё слышал. Просто предпочёл не присутствовать». Борменталь знал учителя достаточно хорошо, чтобы понимать: отсутствие — тоже присутствие, если оно намеренное.

Простаков вошёл — огляделся быстро, как всегда, как человек привычный к новым кабинетам. Увидел андроида за столом.

— Молодой человек, — сказал он, — мне к профессору Преображенскому.

— Я Преображенский, — сказал андроид. — Присаживайтесь, Валерий Игоревич.

Простаков присел — с лёгким недоверием, которое тщательно скрывал.

— Я ожидал Филиппа Филипповича.

— Он занят. Я веду предоперационный осмотр.

— Мы договаривались о конкретном враче.

— Вы договаривались о конкретной практике, — поправил андроид. — Практика — здесь. — Открыл карточку. — Итак. Последнее УЗИ — две недели назад. Образование семь на восемь миллиметров, без динамики роста за три месяца наблюдения.

— Да, — сказал Простаков.

— Симптоматика?

— Никакой.

— Показатели крови?

— В норме. У меня с собой. — Он достал распечатку. Протянул.

Андроид взял. Читал молча. Долго — дольше, чем требовалось для того, чтобы прочитать одну страницу.

Потом отложил.

— Валерий Игоревич, — сказал он, — я хочу спросить вас об одной вещи. Напрямую.

— Слушаю.

— Зачем вам эта операция?

Простаков смотрел на него.

— В смысле?

— В прямом, — сказал андроид. — Образование стабильное. Без симптомов. Без динамики. По всем показателям — наблюдение, контроль раз в три месяца, не более. — Он смотрел на Простакова ровно. — Операция в данном случае создаёт риски, которые превышают риски отказа от неё.

Простаков молчал несколько секунд.

— Филипп Филиппович рекомендовал, — сказал он наконец.

— Я знаю. — Андроид закрыл карточку. — Тем не менее — зачем вам это?

— Уверенность, — сказал Простаков после паузы. — Я хочу знать, что это убрали. Что этого нет.

— Уверенность — понятное желание. Но операция на здоровом органе ради уверенности — это не медицина. Это психология.

— Я плачу за медицину.

— Вы платите за решение, — сказал андроид. — Я предлагаю вам другое решение. Без операции.

Простаков смотрел на него с тем выражением, с которым смотрят на человека, который сказал что-то неожиданное в ситуации, где неожиданного не ждали.

— Молодой человек, — сказал он медленно, — я семь лет пациент этой практики.

— Знаю.

— Мы с Филиппом Филипповичем договорились.

— Знаю и это.

— Тогда в чём проблема?

— Проблема в том, — сказал андроид, — что вам не нужна эта операция. И я не стану её проводить. Тишина в кабинете была такой, в которой слышны были уличные звуки снаружи — далёкие, равнодушные, никак не связанные с тем, что происходило здесь.

— Позовите Филиппа Филипповича, — сказал Простаков.

— Позову. — Андроид встал. — Но это не изменит медицинской картины.

Он вышел.

---

Преображенский вошёл через две минуты.

Посмотрел на Простакова. На закрытую карточку на столе. На выражение лица гостя — которое было выражением человека, которому сказали «нет» там, где он привык слышать «да» без лишних разговоров.

— Валерий Игоревич, — сказал Преображенский, — добрый день.

— Добрый, — сказал Простаков без тепла. — Ваш молодой человек отказывается проводить операцию.

— Я слышал.

— И?

Преображенский сел. Взял карточку. Открыл — хотя знал её наизусть. Посмотрел на последние анализы.

За этим молчанием — Борменталь это видел из коридора через щель в двери — происходило что-то важное. Не медицинское решение: медицинское решение Преображенский принял давно, ещё в октябре, когда Простаков принёс первые анализы и сказал «хочу убрать». Преображенский тогда сказал «хорошо» и записал на апрель. Потому что так было удобно. Потому что Простаков был из тех пациентов, которым говорят «хорошо».

А сейчас он сидел с карточкой и думал о другом.

— Валерий Игоревич, — сказал он наконец, — мой коллега прав.

Простаков смотрел на него.

— Что?

— Показаний для операции нет, — сказал Преображенский. — Образование стабильное. Наблюдение — достаточная тактика.

— Вы сами рекомендовали операцию.

— Я ошибся, — сказал Преображенский.

Это прозвучало так, как звучат слова у людей, которые их произносят редко: очень отчётливо и очень коротко.

Простаков молчал.

— Вы отказываетесь от операции, — сказал он.

— Я рекомендую наблюдение, — сказал Преображенский. — Контроль раз в три месяца. Если будет динамика — вернёмся к вопросу. — Пауза. — Это правильная тактика. Я должен был её предложить с самого начала.

Простаков смотрел на него долго.

— Это связано с вашим молодым коллегой.

— Это связано с медицинскими показателями.

— Филипп Филиппович, — сказал Простаков тихо, — у нас есть договорённости. Не только медицинские.

— Знаю.

— И это не влияет на ваше решение?

— Влияет, — сказал Преображенский. — Именно поэтому я его озвучиваю сейчас, а не три месяца назад. — Он закрыл карточку. — Извините, Валерий Игоревич. За потраченное время и за то, что не сказал сразу.

Простаков встал.

Ничего не сказал — только взял своё пальто, аккуратно, без лишних движений, и вышел.

---

В коридоре было тихо.

Борменталь отступил от двери раньше, чем Простаков вышел. Сделал вид, что изучает корешки книг в шкафу.

Простаков прошёл мимо него — не глядя, не здороваясь — и скрылся за входной дверью.

Зина выглянула из кухни. Посмотрела на закрытую дверь. Потом на Борменталя.

— Ушёл? — спросила она.

— Ушёл.

— Недовольный?

— Умеренно.

— Это значит — очень, — сказала Зина. — Когда они умеренно недовольны — это хуже всего. Тихие они тогда.

Борменталь не ответил. Пошёл в кабинет.

---

Преображенский сидел за столом. Андроид стоял у шкафа.

Они молчали — оба, с тем молчанием, которое бывает после принятого решения, когда решение уже принято и обсуждать нечего, но что-то в воздухе ещё не разрядилось.

Борменталь вошёл. Встал у своего шкафа.

— Вы не будете операцию, — сказал он Преображенскому.

— Нет.

— Простаков будет недоволен.

— Да.

— Это может создать проблемы с Росздравнадзором.

— Возможно.

— Вы это взвесили?

— Взвесил.

Борменталь помолчал.

— И всё равно отказали.

— И всё равно.

Пауза.

— Почему? — спросил Борменталь. — Три месяца назад вы сказали «хорошо» и записали на апрель.

Преображенский посмотрел на андроида.

— Спросите у него, — сказал он.

Борменталь посмотрел на андроида.

— Я отказался первым, — сказал андроид. — Он поддержал.

— Почему вы отказались?

— Потому что показаний нет.

— Три месяца назад показаний тоже не было.

— Три месяца назад меня не было, — сказал андроид.

Борменталь думал об этом секунду.

— Значит, вы изменили решение, которое он принял до вас.

— Я принял своё решение.

— И он принял ваше.
— Он принял правильное, — сказал андроид. — Которое должен был принять сам.

Преображенский смотрел на него — с тем выражением, которое Борменталь за тридцать лет видел редко и которое означало: человек слышит правду о себе и не отрицает её.

— Вы сделали то, что я не смог, — сказал Преображенский.

— Нет, — сказал андроид. — Вы сделали то, что должны были. Я просто сделал раньше.

— Это не одно и то же.

— Почти одно и то же.

Борменталь кашлянул.

— Простаков, — сказал он, — позвонит куда нужно. Это вопрос времени.

— Знаю, — сказал Преображенский.

— И что будем делать?

— То, что делали всегда. Работать. — Преображенский открыл следующую карточку. — У нас ещё три приёма.

— Четыре, — поправил андроид.

— Четыре.

Они замолчали — оба, одновременно, с тем синхронизмом, который появляется у людей, долго работающих вместе и перестающих об этом думать.

Борменталь смотрел на них обоих.

В журнале он написал вечером:

*28 марта. Случай Простакова.*

*Андроид отказался проводить операцию без показаний. Ф.Ф. поддержал — вопреки семилетним договорённостям и вполне реальным практическим последствиям.*

*Я думал, что это будет первый настоящий конфликт между ними. Оказалось наоборот — первое настоящее совпадение.*

*Это меня беспокоит больше, чем конфликт.*

*Потому что конфликт — это граница между ними. А совпадение — это её отсутствие.*

*Где нет границы — там непонятно, кто есть кто.*

*И что будет, когда этот вопрос встанет всерьёз — я не знаю.*

*Но он встанет. Это я знаю точно.*

---

Поздно вечером, когда Борменталь уже ушёл, а Зина и Дарья Петровна легли, Преображенский стоял в коридоре у фотографии.

Смотрел на себя — тридцатипятилетнего, прямого, с руками без тремора.

Андроид вышел из своей комнаты — в халате, с книгой. Увидел Преображенского. Остановился.

— Смотрите на фотографию, — сказал он.

— Смотрю.

— Зачем?

— Думаю.

— О чём?

Преображенский не ответил сразу. Смотрел на фотографию.

— О том, — сказал он наконец, — что тот человек на фотографии отказал бы Простакову сразу. В октябре. Без раздумий.

— Да, — согласился андроид.

— А этот, — Преображенский кивнул на себя, — записал на апрель.

— Да.

— Значит, — сказал Преображенский тихо, — я стал хуже.

— Нет, — сказал андроид. — Вы стали осторожнее. Это не то же самое, что хуже.

— Иногда то же самое.

— Иногда, — согласился андроид. — Но не в данном случае. В данном случае — вы просто устали. Устали от Простаковых. От необходимости учитывать Простаковых. — Он помолчал. — Я не устал. Я только начал. Поэтому мне легче было отказать.

— Это ваше преимущество.

— Временное, — сказал андроид. — Потом и я устану.

— Не устанете. У вас другая физиология.

— Физиология — да. Но усталость — это не только физиология.

Преображенский посмотрел на него.

— Откуда вы это знаете?

— Борменталь объяснил, — сказал андроид. — Опыт — это не только память. Помните?

— Помню.

— Вот. Я начинаю понимать, что это значит. На практике. — Он прикрыл книгу. — Сегодня я понял кое-что ещё.

— Что?

— Что иногда правильное решение — не то, которое правильно медицински. А то, которое правильно — просто. По совести. — Пауза. — Это труднее. Но важнее.

Преображенский смотрел на него.

— Вы это сами поняли?

— Сам.

— Не из памяти?

— Не из памяти. — Андроид чуть улыбнулся — впервые так, как улыбаются люди, а не так, как отображают понимание юмора. — Хотя в памяти есть подсказки.

Преображенский помолчал.

— Идите спать, — сказал он.

— Вы тоже.

— Иду.

Андроид прошёл мимо него — по коридору, мимо скрипящей доски. Скрипнула. Он оглянулся на неё — рефлекторно, как всегда скрипевшая доска заставляла оглянуться.

— Третья слева, — сказал Преображенский за его спиной.

— Знаю, — сказал андроид. — Всегда знал.

— Но всегда оглядываетесь.

— Рефлекс.

— Мой рефлекс.

— Теперь мой тоже, — сказал андроид. И добавил — уже входя в свою комнату, не оборачиваясь: — Спокойной ночи, Филипп Филиппович.

— Спокойной ночи, — сказал Преображенский.

Дверь закрылась.

Он остался в коридоре один — с фотографией, с тремором в правой руке, с третьей доской паркета слева, которая скрипит одинаково под обоими. Постоял.

Потом пошёл к себе.

Медленнее, чем обычно. Но пошёл.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ: «КРИЗИС»
ГЛАВА XVII
Преображенский решает


Простаков позвонил через четыре дня.

Не Преображенскому — это было бы слишком прямо. Позвонил в Росздравнадзор, в тот отдел, где у него были нужные люди. Разговор был коротким — Борменталь узнал о нём не от Преображенского, а от Коробейникова, который прислал новый запрос уже на следующий день после звонка: теперь к прежним вопросам добавился пункт о «применении нелицензированных методов воздействия на пациентов с использованием синтетических когнитивных структур».

Формулировка была витиеватой и юридически грамотной. Это означало, что её составлял не Коробейников.

Преображенский прочитал запрос утром, за кофе — молча, до конца, не меняясь в лице. Положил на стол. Допил кофе. Сказал Зине, что к завтраку не выйдет, и закрылся в кабинете.

Борменталь приехал в половине одиннадцатого.

---

Они говорили долго — три часа, закрывшись, без андроида, которого Преображенский попросил принять утренних пациентов самостоятельно.

Борменталь потом написал в дневнике: *«Это был первый разговор за всё время, в котором Ф.Ф. думал вслух. Не излагал готовое решение — думал. При мне. Это случалось раньше, но редко, и я каждый раз понимал, что это не обычное состояние. Обычное — знать заранее. Сегодня он не знал».*

— Коробейников придёт с документами, — сказал Преображенский. — С санкцией суда на осмотр. Это теперь вопрос недель.

— Может быть, месяцев, — сказал Борменталь.

— Нет. У Простакова есть люди, которые умеют делать месяцы неделями.

— Что тогда?

— Тогда они войдут в лабораторию. Увидят оборудование. Начнут задавать вопросы.

— На вопросы можно отвечать.

— На часть вопросов — да. — Преображенский встал. Прошёлся по кабинету. — На вопрос «что это за человек и откуда он взялся» — нет. Паспорт выдержит поверхностную проверку. Глубокую — нет. Там нет базы ДНК. Нет медицинской истории до января этого года. Нет ничего, что есть у человека, который прожил тридцать пять лет.

Борменталь молчал.

— Значит, — сказал он наконец, — нужно убрать следы.

— Какие именно?

— Оборудование. Документацию. — Пауза. — Его.

Преображенский остановился посреди кабинета.

— Его, — повторил он.

— Деактивировать, — сказал Борменталь тихо. — Пока не пришли с проверкой. Пока ещё есть время сделать это спокойно, без последствий.

Молчание.

— Вы понимаете, что говорите? — сказал Преображенский.

— Понимаю.

— Это убийство.

— Это деактивация синтетической структуры. — Борменталь говорил тихо и ровно — так говорят люди, которым неприятно то, что они говорят, но которые считают нужным это сказать. — Именно так вы сами это формулировали три месяца назад. Отключение машины. Не убийство.

— Три месяца назад, — сказал Преображенский, — его не было. Сейчас он есть.

— Он был и три месяца назад. Сразу после активации.

— Три месяца назад он был иным.

— Чем?

— Менее... — Преображенский искал слово. — Менее определённым. Менее своим.

— А сейчас?

— Сейчас он — человек. — Это прозвучало как диагноз: коротко, без украшений. — Это неудобная правда, Иван Арнольдович, но это так.

Борменталь смотрел на него.

— Вы не сможете его деактивировать, — сказал он.

— Не знаю.

— Я знаю. — Борменталь встал. — Я наблюдаю за вами обоими два с половиной месяца. Я вижу, как вы на него смотрите. — Пауза. — Это не взгляд создателя на инструмент. Это что-то другое.

— Что?

Борменталь подумал.

— Не знаю, как это называется, — сказал он. — Но это не то, с которым деактивируют.

Преображенский сел. Молчал долго.

— Если придёт Коробейников, — сказал он наконец, — с санкцией суда — что будет?

— Будет скандал. Возможно, уголовное дело. Возможно, конец практики.

— Это я понимаю. Меня интересует другое. — Преображенский смотрел на стол перед собой. — Что будет с ним?

— Его изучат, — сказал Борменталь. — Государство любит изучать то, чего не понимает. А потом запрещать.

— Или использовать.

— Или использовать, — согласился Борменталь. — Что хуже.

Молчание.

— Иван Арнольдович, — сказал Преображенский тихо, — я думаю об этом четыре дня. С того момента, как прочитал запрос.

— И к чему пришли?
— Ни к чему. Это первый раз за долгое время, когда я не могу прийти к решению.

— Потому что любое решение неправильное?

— Потому что любое решение неправильное, — подтвердил Преображенский.

Борменталь смотрел на него. Потом сказал осторожно:

— Есть третий вариант.

— Какой?

— Он уходит сам.

Тишина.

— Добровольно, — продолжил Борменталь. — Уезжает. Исчезает. Живёт где-то в другом месте, под другим именем, другим человеком. — Пауза. — Это решает проблему с Коробейниковым. Это оставляет его живым. Это даёт ему то, что он сам хотел — свою жизнь, не вашу.

Преображенский смотрел на Борменталя.

— Вы это придумали сейчас?

— Нет, — сказал Борменталь. — Я думал об этом две недели. После того, как он мне сказал, что ведёт дневник.

— Он вам сказал?

— Сам. Пришёл и сказал.

Преображенский откинулся в кресле. Смотрел в потолок — долго, с тем выражением человека, который складывает картину из деталей, которые давно лежали перед ним, но не складывались.

— Он уже думает об этом, — сказал Преображенский.

— Думает?

— Он сказал мне — тогда, ночью — что уйдёт. Что не намерен жить моей жизнью после меня.

— Когда говорил?

— В начале марта.

Борменталь помолчал.

— Значит, он сам к этому пришёл, — сказал он.

— Сам.

— Раньше вас.

— Раньше меня.

Они смотрели друг на друга через стол — двое людей, обнаружившие, что решение, которое они искали, было найдено третьим раньше, чем они начали искать.

— Нужно сказать ему, — сказал Борменталь.

— Он знает.

— О Простакове?

— О Простакове — нет. Но о том, что это должно было случиться, — знает. — Преображенский встал. — Он умный человек, Иван Арнольдович. Умнее, чем мне иногда удобно признавать.

— Тогда — говорите.

— Сегодня?

— Чем позже — тем меньше времени на подготовку.

Преображенский кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вечером.

---

Но вечером не вышло — потому что вечером пришёл пациент с осложнением после процедуры, которую делали две недели назад, и это заняло три часа, и когда всё закончилось и пациент уехал с направлением и рекомендациями, было уже около одиннадцати.

Борменталь уехал домой.

Зина и Дарья Петровна легли.

Преображенский сидел в кабинете — один, с запросом Коробейникова на столе — и думал.

Не о практическом вопросе: куда уедет андроид, как оформить документы, как убрать оборудование. Это было решаемо — сложно, дорого, но решаемо. Он думал о другом.

О том, что создал человека.

Это было именно так, и он давно это знал, но не формулировал — потому что формулировка делала вещь окончательной, а пока не сформулировано, можно думать, что это не так.

Он создал человека. Человек оказался лучше, чем планировалось, — не технически, а в том смысле, в котором «лучше» значит больше, чем «точнее». Человек начал жить своей жизнью — с книгами по ночам, с Горбачёвым без записи, с отказом Простакову, с дневником в левом ящике стола.

И теперь этот человек должен был уйти.

Потому что иначе — Коробейников, Простаков, государство, которое любит изучать непонятное.

Преображенский поднял правую руку. Посмотрел на пальцы.

Дрожали — как дрожали всегда. Чуть меньше, чем в октябре.

Он опустил руку.

Взял чистый лист. Написал — не быстро, обдуманно:

*«Человек, которого я создал для того, чтобы продолжить своё дело, оказался человеком, у которого есть своё дело. Это называется неудача эксперимента. Или удача. Зависит от того, что считать целью».*

Посмотрел на написанное.

Написал ниже:

*«Я не знаю, что считать целью. Это первый раз».*

Ещё ниже:

*«Это, вероятно, нормально».*

Положил ручку.

За стеной горел свет — андроид читал. Или писал в своём дневнике. Или просто не спал — отключив цикл сна, как делал теперь иногда, когда хотел думать.

Преображенский встал. Подошёл к двери — своей, в коридор. Открыл.

Коридор был тёмным, только из-под двери андроида — полоска света.

Он постоял у двери.

Не постучал.

Вернулся. Сел.

Завтра.

---

*Из дневника Борменталя, запись того же вечера:*

*Сегодня я сказал Ф.Ф. то, что думал две недели. Про третий вариант. Он не удивился — значит, думал о том же. Или о чём-то похожем.*

*Он сказал: «Он знает». Про то, что должен уйти.*
*Я верю. Потому что наблюдал за ним достаточно, чтобы понять: он думает на несколько шагов вперёд. Не потому что так запрограммирован — потому что так думает Ф.Ф. А он — Ф.Ф. Или был им. Или будет кем-то другим.*

*Это самый трудный вопрос из всех, которые я записал за эти месяцы: кем он будет, когда уйдёт?*

*Не кем притворится — кем будет.*

*Не знаю.*

*Но думаю, что он сам тоже пока не знает. И думаю, что это правильно.*

*Не знать, кем будешь — это нормально. Это называется: жить впервые.*

*Он живёт впервые.*

*И уходит впервые.*

*И это, наверное, одно и то же.*




ГЛАВА XVIII
Андроид уходит первым


Утром следующего дня Преображенский вышел к завтраку в половине девятого.

Андроид уже сидел за столом — с кофе, с газетой, которую читал так, как читают люди, привыкшие с утра к тишине и не нуждающиеся в разговоре. Дарья Петровна гремела на кухне. Зина переставляла что-то в буфете с тем методичным звуком, который означал: порядок наводится, посторонние не нужны.

Преображенский налил кофе. Сел.

Они молчали минуты три.

Андроид отложил газету.

— Простаков позвонил в Росздравнадзор, — сказал он.

Преображенский поднял голову:

— Откуда вы знаете?

— Коробейников прислал новый запрос вчера утром. Я видел — он лежал на столе. — Андроид взял чашку. — Там новый пункт. Про синтетические когнитивные структуры.

— Вы читали?

— Прочитал. — Он поставил чашку. — Это было написано не Коробейниковым.

— Нет.

— Кем-то с юридическим образованием и доступом к закрытым нормативным актам. — Пауза. — Простаков.

— Вероятно.

— Не вероятно. Точно. — Андроид смотрел на стол перед собой. — У него есть люди в Министерстве юстиции. Я это выяснил — три дня назад, когда понял, что он не просто уйдёт недовольным.

Преображенский смотрел на него.

— Вы выясняли.

— Я готовился, — сказал андроид. — На случай, если понадобится действовать.

— И?

— И понял, что действовать нужно не юридически. — Он поднял глаза. — Юридически мы проиграем. Не сразу — через месяц, два. Но проиграем. Потому что законодательство здесь на их стороне: нет норм, которые меня защищают. Я не существую юридически как субъект. Я — объект. Синтетическая когнитивная структура. — Короткая пауза. — Это формулировка из запроса.

— Знаю.

— Значит, мне нужно уйти.

Преображенский смотрел на него — молча, с тем выражением, которое Борменталь потом не нашёл как описать и написал просто: *«смотрел»*.

— Я собирался сказать вам сегодня, — сказал Преображенский наконец.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что думал о том же, — сказал андроид. — И потому что вы вчера вечером подошли к моей двери. Постояли. Не постучали. — Он посмотрел на Преображенского прямо. — Когда вы не стучите — значит, не готовы ещё. Но приходите — значит, думаете об этом.

— Вы слышали.

— Нет. Я почувствовал. — Пауза. — Это, кстати, то самое, о чём говорила Курносова. Чувствовать, не слышать. Оказывается, это учится.

Дарья Петровна поставила на стол тарелку с яичницей — двойную, потому что не спрашивала уже, кому сколько, а делала на двоих одинаково. Посмотрела на обоих. Ничего не сказала. Ушла.

Они ели молча.

Потом андроид сказал:

— Мне нужно время. Неделя, может быть десять дней.

— На что?

— На документы. Я думал об этом. — Он говорил спокойно, деловито, как обсуждают план операции: шаги, сроки, последовательность. — Паспорт — настоящий, в базе ДНК нет, но для первичной проверки достаточно. Нужны ещё документы об образовании — у Танаки есть выходы на людей, которые делают это чисто. Я написал ему три дня назад.

— Вы написали Танаке.

— Да.

— Без моего ведома.

— Без вашего ведома, — подтвердил андроид без извинения — просто как факт. — Потому что это моё дело, а не ваше. Вы создали меня — это ваше дело. Что делать дальше — моё.

Преображенский смотрел на него.

— Куда вы поедете?

— На восток сначала. Владивосток. Потом — посмотрю. Может быть, Япония. Там меня никто не знает. Там я могу быть кем-то другим.

— Кем?

— Врачом, — сказал андроид. — Или кем-то совсем другим. Я думал — может быть, учителем. Или исследователем. У меня есть время, чтобы решить. Много времени.

— Синтетические ткани не стареют, — сказал Преображенский тихо.

— Не стареют, — согласился андроид. — Это странное ощущение — знать, что у тебя много времени. Я к этому ещё не привык.

— Привыкнете.

— Вероятно.

Преображенский отложил вилку. Смотрел в окно — на Пречистенку, на апрельское утро, на то, как прохожие идут мимо, не зная ничего о том, что происходит в квартире на четвёртом этаже.

— Практика, — сказал он.

— Что — практика?

— Кто будет вести.

— Вы, — сказал андроид.

— Руки.
— Руки будут. — Андроид посмотрел на него. — Не как сейчас — хуже, чем сейчас. Но будут. Вы будете оперировать ещё год, может быть полтора. Потом — консультации. Потом — обучение. Вы хороший учитель, Филипп Филиппович. Вы просто никогда этим не занимались, потому что считали преподавание уступкой хирургии. Это неверно.

— Это верно.

— Это неверно, — повторил андроид спокойно. — Хирург, который обучает десять хирургов, спасает в десять раз больше жизней, чем хирург, который оперирует один. Это математика.

— Это утешение.

— Это факт. — Андроид взял газету снова — не читать, просто держал. — Я думал об этом. О том, что будет с вами, когда я уйду.

— Не нужно было.

— Нужно было. Потому что я за вас отвечаю — в той мере, в которой можно отвечать за того, кто тебя создал. — Пауза. — Это странная ответственность. Но она есть.

Преображенский смотрел на него.

— Вы мне говорите, как жить дальше, — сказал он.

— Я говорю, что у вас есть как, — поправил андроид. — Это разные вещи.

Зина вошла из коридора — с тем выражением, с которым входят в комнату, когда чувствуют, что происходит что-то важное, но понять не могут.

— Иван Арнольдович приедет? — спросила она.

— В одиннадцать, — сказал Преображенский.

— Тогда я ещё пирогов сделаю. — Она смотрела на них обоих по очереди. — Что-то случилось?

— Нет, Зина, — сказал Преображенский.

— Случилось, — сказала Зина. — Вы оба едите и не разговариваете. Когда вы не разговариваете за едой — значит, говорили раньше. О чём-то важном.

— Зинаида Прокофьевна, — сказал андроид, — пироги будут кстати. Спасибо.

Зина посмотрела на него — долго, с тем особым вниманием, которое она прилагала к людям в моменты, когда они говорили правду не полностью.

— Уезжаете, — сказала она. Не спросила.

Молчание.

— Уезжаю, — сказал андроид.

Зина стояла секунду. Потом кивнула — один раз, коротко, как кивают люди, принявшие новость, которую не одобряют, но принимают.

— Пироги будут к одиннадцати, — сказала она. И ушла.

---

Борменталь приехал в одиннадцать — пироги были готовы, как обещала Зина. Они сидели за столом все четверо — Преображенский, андроид, Борменталь, Зина — и ели, и разговаривали о практических вещах: документы, оборудование, сроки, Коробейников. Говорили деловито, как говорят о сложной задаче, которую решают не потому что хочется, а потому что нужно.

Дарья Петровна принесла чай. Посмотрела на стол.

— Уезжаете, — сказала она андроиду — точно так же, как Зина, без вопросительной интонации.

— Уезжаю.

— Далеко?

— На восток.

— В Японию? — спросила Дарья Петровна.

— Может быть.

— Там хорошо, говорят. — Она поставила чайник. — Чисто. И люди вежливые.

— Говорят, — согласился андроид.

Дарья Петровна посмотрела на него с тем выражением, которое у неё было припасено для людей, которым она желала добра, но не умела говорить об этом словами.

— Ешьте пироги, — сказала она. — С капустой, как любите.

— Откуда вы знаете, что с капустой?

— Все любят с капустой, — сказала Дарья Петровна. — Кто говорит, что не любит — врёт.

Она ушла на кухню.

За столом стало чуть легче — той лёгкостью, которую иногда вносят простые вещи: пироги, чай, слова о Японии и капусте.

---

На следующие восемь дней квартира жила в том особом режиме, который Борменталь назвал в дневнике *«сборами без суеты»*: всё делалось, всё продвигалось, но без той торопливости, которая обычно сопровождает отъезд.

Танака прислал документы через своих людей — аккуратно, без вопросов, с коротким сообщением: *«Удачи»*. Андроид изучил их. Показал Преображенскому. Тот проверил, кивнул.

Оборудование в лаборатории разбирали постепенно — Борменталь и андроид, по вечерам. Борменталь работал молча. Андроид тоже. Иногда переговаривались — о технических вещах, о последовательности, о том, что куда. Томограф ушёл обратно в Сколково. Биоматериальные установки — в Новосибирск, Семёновой, без объяснений: она не спросила.

Квантовый модуль Танаки андроид взял с собой.

Преображенский не возражал. Пациентов в эти дни вёл андроид — всех, до последнего. Преображенский сидел в кабинете с документами для Коробейникова, которые готовил сам, методично, с тем профессионализмом, с которым готовят защиту заранее: каждый пункт запроса, каждый аргумент, каждая ссылка на норму.

Коробейников с санкцией придёт — через две недели, может через три. К тому времени лаборатории не будет, андроида не будет, и останется только медицинская практика с томографом, который вернулся в Сколково, и с врачом, у которого есть лицензия, и с документами, в которых всё правильно.

Это был план.

Не хороший план и не плохой. Единственно возможный.

---

На седьмой день вечером андроид постучал к Преображенскому.

— Войдите, — сказал Преображенский.

Андроид вошёл. Встал у двери — с тем видом человека, который пришёл с конкретным вопросом, но не знает, как его начать.

— Завтра, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Преображенский.

— Поезд в шесть утра. До Владивостока пять дней. Дальше — посмотрю.

— Хорошо.

— Пациентов завтра нет. Я проверил расписание.

— Знаю. Я специально.

Андроид кивнул.

— Я хотел спросить, — сказал он.

— Спрашивайте.

— Вы не жалеете?

Преображенский поднял голову. Смотрел на него.

— О чём?

— О том, что создали меня.

Молчание было долгим.

— Нет, — сказал Преображенский наконец.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Андроид смотрел на него.

— Почему особенно?

— Потому что, — сказал Преображенский, — когда я создавал вас, я думал, что создаю инструмент. Инструмент, который будет делать то, что я хотел делать, но не смогу. — Пауза. — Я не создал инструмент. Я создал человека, который сделал вещи, которые я хотел сделать, но не делал. Это принципиально другой результат.

— Лучше или хуже?

— Лучше, — сказал Преображенский. — Инструментов достаточно. Людей — не хватает.

Андроид смотрел на него молча.

— Я запомню это, — сказал он.

— Вы всё запоминаете.

— Это — особенно.

Он повернулся. Пошёл к двери. Остановился.

— Филипп Филиппович.

— Что?

— Если когда-нибудь вам понадобится — я отвечу. На письмо, на звонок. — Пауза. — Я не исчезну полностью. Я просто буду в другом месте.

— Знаю.

— Вы не будете писать.

— Не буду, — согласился Преображенский.

— Я знаю. — В его голосе не было обиды — просто констатация. — Но я отвечу, если напишете.

— Хорошо.

Андроид ушёл. Дверь закрылась.

Преображенский сидел в тишине. На столе лежали документы для Коробейникова — аккуратные, полные, убедительные. На подоконнике стояла фотография — тридцатипятилетний, прямой, без тремора.

Он поднял правую руку. Растопырил пальцы.

Дрожали — немного, меньше, чем в октябре.

Он смотрел на руку долго.

Потом опустил.

Взял ручку. Написал на чистом листе — внизу, под всеми документами, не для Коробейникова:

*«Завтра уедет. Это правильно. Это единственно правильное из всего, что я сделал за последние полгода».*

Посмотрел на написанное.

Добавил ниже:

*«Надо было всё-таки спросить, куда именно во Владивостоке».*

Убрал лист. Взял документы для Коробейникова.

Работа ждала.



ГЛАВА XIX
Ночь перед уходом


*Из личного дневника И.А. Борменталя*

---

Ночь с 14 на 15 апреля

Сейчас половина второго ночи. Я не сплю — не потому что не могу, а потому что не хочу. Завтра в шесть утра он уедет. Сегодня ночью я хочу написать то, что не написал за всё это время — не потому что не думал, а потому что думал слишком много и не мог выбрать, с чего начать.

Начну с начала.

---

В октябре прошлого года Ф.Ф. показал мне руку. Просто поднял и показал — как показывают доказательство, не требующее слов. Рука чуть дрожала. Мы оба смотрели на неё и оба знали, что это значит.

Тогда я думал, что эта история — о руках. О треморе. О человеке, который не может принять физическую потерю и идёт на всё, чтобы её восполнить. Это была бы понятная история. Медицинская по существу. Почти простая.

Оказалось — другая история.

---

Я думаю сейчас о том, что такое личность.

Не философски — я не философ. Практически. Как хирург, который видел много людей до операции и после, и наблюдал, как одно и то же тело ведёт себя иначе после изменений в мозге, в химии, в том, что мы не умеем назвать точно и поэтому называем «сознанием».

Личность — это что?

Память? У него была память Ф.Ф. С первой минуты. Полная, точная, включая разговор двадцатидвухлетней давности, при котором присутствовали только двое.

Характер? У него был характер Ф.Ф. — та же прямота, та же брезгливость к халтуре, то же презрение к Простаковым мира. Но не только. Потому что через две недели — три — что-то начало появляться своё. Горбачёв без записи. Отказ Фёдорову. Законы для Коробейникова. Дневник в левом ящике.

Тело? Тело другое. Синтетическое. Без тремора. Без шестидесяти лет.

Тогда что делает его им? И что делает его — не им, а собой?

Я думал об этом два с половиной месяца. И вот что я думаю теперь.

Личность — это не то, что человек помнит и не то, каким он создан. Личность — это то, что он делает с тем, что ему дали. Что выбирает в момент выбора. Как относится к тому, что случается впервые.

У него была память Ф.Ф. — но он сделал с ней своё. Взял как материал и выстроил что-то, чего в памяти не было. Горбачёв был в памяти — как случай, который Ф.Ф. в своё время решил иначе, потому что устал от таких случаев. Он решил иначе. Не потому что помнил правильный ответ — а потому что увидел человека с одышкой и решил: вот как надо.

Это его.

Не память. Его.

---

Я думаю о Шарикове.

Ф.Ф. упоминал его в начале — как предостережение. Как аргумент против. И я тоже думал о Шарикове — как о доказательстве, что из человеческого материала может вырасти что-то, что лучше бы не выросло.

Но Шариков вырос из чужого материала. Из Клима Чугункина, которому дали тело и речь, но не дали ничего, что превращает человека в человека, — не дали времени, выбора, последствий. Его сразу бросили в мир готовым, без процесса.

Здесь был процесс. Два с половиной месяца. Каждый день — выбор. Каждый день — последствия. Каждый день — что-то новое, чего в памяти не было и что приходилось решать самому.

Это и есть разница.

Шариков не жил — он существовал в чужом теле с чужим содержимым.

Этот — жил. По-настоящему. Впервые.

---

Я думаю о том, что сказала Курносова. «Лучше, чем он думает. Но хуже, чем он был».

Это точно — и не точно одновременно.

Лучше в техническом смысле — да. Руки без тремора, голова без усталости тридцати четырёх лет, решения без груза Простаковых.

Хуже — в том смысле, что нет ещё того слоя, который наращивается только временем. Войтенко сказала «холодновато» — и это была правда. Есть умение слышать — растущее, заметное, реальное. Но нет ещё того, что бывает, когда ты сам лежал в темноте и не знал ответа.

Придёт.

Он живёт. Значит — придёт.

---

Я думаю о Ф.Ф.

Что будет с ним.

Завтра, после шести утра, когда поезд уйдёт, он вернётся в квартиру. Зина подаст завтрак. Дарья Петровна сделает что-нибудь, что делает всегда. Придут первые пациенты.

И он будет работать.

Потому что он всегда работал. Потому что работа — это то, чем он является, а не то, что он делает. Это разные вещи. Тремор будет. Операций станет меньше. Потом — консультации. Потом — обучение.

Он не хочет обучать. Считает это уступкой. Я думаю — передумает. Потому что обучение — это тоже операция, только другого рода: вскрываешь незнание и кладёшь туда знание, которое у тебя есть. Это требует тех же рук — только не хирургических.

Его руки для этого подходят. Я видел, как он разговаривает со студентами, которые иногда приходят с вопросами — редко, потому что он не поощряет, но всё же. Видел, как объясняет: коротко, точно, с той же брезгливостью к неточности, которая в операционной выражается иначе, но суть та же.

Он хороший учитель. Просто пока не знает этого.

---

Я думаю о себе.

За эти два с половиной месяца я написал в этом дневнике больше, чем за предыдущие пять лет. Это что-то значит — не знаю что. Может быть, что я думал больше. Может быть, что думал иначе. Может быть, просто что происходило больше, о чём стоило думать.

Я пришёл в эту квартиру тридцать лет назад ассистентом. Думал тогда, что пришёл учиться хирургии. Оказалось — учился другому. Чему именно — до сих пор не могу сформулировать точно. Но другому.

Этой ночью я думаю: а чему учился эти два с половиной месяца?

Думаю, что — тому же самому. Что такое личность. Что такое выбор. Что такое жить впервые — пусть я живу уже давно, но впервые при таких обстоятельствах.

Это тоже впервые.

---

Я думаю о том, что он сказал мне неделю назад — когда мы разбирали оборудование, уже поздно, часов в одиннадцать, когда Ф.Ф. ушёл спать, а мы оставались ещё.

Он сказал:

— Иван Арнольдович, вы написали в журнале: «Победитель не определён». Про первую ссору.

— Написал.

— Победителей нет.

— Почему?

— Потому что не было битвы. — Он укладывал провода — аккуратно, как укладывают то, что уже не понадобится. — Мы думали, что будем бороться. Кто настоящий, кто главный, кто остаётся. А оказалось — не в этом вопрос.

— В чём?

— В том, что два человека могут быть правы одновременно. Даже если они один человек. — Пауза. — Или были одним.

Я не ответил тогда. Не нашёлся.

Сейчас нашёлся бы.

Сказал бы: да. Именно. Это и есть то, чего не бывает в учебнике по анатомии.

---

Половина третьего.

За окном тихо. Апрель, ночной, прохладный — тот апрель, когда уже не зима, но ещё не тепло, когда воздух пахнет одновременно прошлым и будущим и непонятно, которого больше.

Завтра в шесть он уедет.

Послезавтра Коробейников получит ответы на свои запросы. Через неделю, может через две, придёт с санкцией — и найдёт медицинскую практику, квартиру с антикварной мебелью и бывшей гостиной, в которой теперь снова гостиная, и одного профессора, у которого всё в порядке с документами.

Практика продолжится.

Жизнь продолжится.

Как всегда продолжается — невзирая на то, что мы думаем о её намерениях.

---

Последнее.

Самое важное из того, что я думал этой ночью.

Ф.Ф. создавал его как ответ на вопрос «как не умирать». Это был вопрос о теле, о руках, о продолжении работы.

Оказалось — это был вопрос о другом. О том, что остаётся после человека. Не в книгах, не в статьях, не в списке операций. А в том, что один человек передаёт другому — не намеренно, не как наследство, а просто потому что они были рядом, и что-то перешло.

Он передал ему память. Знание. Характер.

Тот взял это и добавил своё.

И теперь уедет — и будет жить где-то, неизвестно где, и делать что-то, неизвестно что, и в нём будет и то переданное, и своё, и это не разделить.

Это и есть продолжение.

Не синтетическое тело с его руками.

Вот это.

Ф.Ф. не умрёт.

Не потому что создал копию.

А потому что то, чем он является, — продолжается. Уже своей жизнью. Уже без его разрешения.

Это, кажется, и называется бессмертием.

Не техническим.

Настоящим.

---

Пора спать.

В шесть утра — поезд.

В половине седьмого — завтрак у Дарьи Петровны.

В девять — первый пациент.

Жизнь продолжается.

Как всегда.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: «КОНЕЦ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ»


ГЛАВА XX
Расставание


В шесть утра в квартире на Пречистенке никто не спал.

Это никто не планировал — просто так вышло. Зина встала в половине пятого, сказала себе, что идёт на кухню за водой, и осталась там варить кофе. Дарья Петровна появилась в пять, молча, в халате, и начала делать бутерброды, хотя никто не просил. Борменталь приехал в четверть шестого — тоже без объяснений: просто приехал. Преображенский не ложился.

Андроид вышел из своей комнаты в пять сорок пять с одним чемоданом — небольшим, тёмно-синим, из тех, которые берут в дорогу люди, решившие, что много вещей в новой жизни не нужно. Чемодан был старый — преображенский, из кладовки, где стоял лет двадцать. Андроид взял его три дня назад, не спрашивая. Преображенский видел — не сказал ничего.

В коридоре было светло — Зина зажгла все лампы, что было несвойственно в половину шестого утра, но никто не возражал.

Андроид вышел с чемоданом. Огляделся.

Они стояли — все четверо: Преображенский у кабинета, Борменталь у шкафа, Зина у кухни, Дарья Петровна у своей двери. Как будто квартира выстроила всех по местам для чего-то торжественного, хотя торжественного не было ничего — был апрельский рассвет, запах кофе из кухни и чемодан у двери.

— Кофе, — сказала Зина. Не предложила — констатировала.

— Спасибо, — сказал андроид. — Некогда.

— Есть время, — сказала Зина. — Пять минут есть.

Он посмотрел на неё. Кивнул.

Они прошли на кухню — все. Не потому что так договорились, а потому что кухня притягивала людей в этой квартире всегда — в любое время суток и при любых обстоятельствах.

Дарья Петровна поставила бутерброды на стол. Зина разлила кофе — пять чашек, не четыре. Пятую она поставила на край стола, там, где андроид сидел последние месяцы.

Пили молча.

За окном светало — апрельское московское утро, мокрое, серое, с тем особым запахом оттаявшей земли, который бывает только в апреле и который, раз почувствовав, помнишь всю жизнь.

Борменталь смотрел в окно.

Преображенский смотрел в чашку.

Зина смотрела на андроида.

Андроид смотрел на стол — на пятую чашку кофе, на бутерброды, на руки Дарьи Петровны, которые лежали на столе спокойно, как лежат руки человека, которому не нужно ничего делать прямо сейчас.

— Дарья Петровна, — сказал он.

— Что?

— Спасибо за борщ. — Пауза. — За всё это время. За каждый раз.

Дарья Петровна посмотрела на него с тем выражением, с которым смотрят на неожиданные слова — не удивлённо, а как будто взвешивая их.

— Ешьте, — сказала она. — Дорога длинная.

— Ем.

Он съел бутерброд. Допил кофе.

Встал.

---

В коридоре прощания были короткими — андроид, кажется, не умел прощаться долго, а может быть, не хотел. Или понимал, что длинные прощания делают отъезд тяжелее, а не легче — и в этом тоже было что-то от Преображенского, который никогда не задерживался у дверей.

С Зиной:

— Зинаида Прокофьевна. — Он взял её руку — не поцеловал, просто взял и держал секунду. — Двадцать восемь лет — это много.

— Много, — согласилась Зина. Голос у неё был ровный, но она смотрела в сторону. — Берегите себя там.

— Буду стараться.

— Не старайтесь. Берегите. — Она высвободила руку, отвернулась к буфету, начала что-то переставлять без видимой надобности.

С Дарьей Петровной:

Дарья Петровна стояла у своей двери — в халате, с тем видом, с которым стоят люди, которые понимают: всё правильно, но правильное бывает жалко.

Андроид подошёл. Она не дала ему сказать первым — сама взяла его за плечи, как берут молодых людей перед дальней дорогой, и перекрестила — молча, быстро, как крестят люди, которые не объясняют зачем.

— Хоть ты и не человек, — сказала она тихо, — а душа, похоже, есть.

Андроид смотрел на неё.

— Надеюсь, вы правы, — сказал он.

— Я всегда права, — сказала Дарья Петровна без улыбки. — Ступай.

С Борменталем:

Борменталь стоял у своего шкафа. Андроид подошёл. Они смотрели друг на друга — и в этом взгляде было всё то, что Борменталь написал ночью в дневнике, и всё то, что не написал, потому что не нашёл слов. — Иван Арнольдович, — сказал андроид, — берегите его. — Он кивнул в сторону кабинета, где стоял Преображенский. — Он упрямый. Гордый. Не скажет, когда нужна помощь.

— Знаю, — сказал Борменталь. — Тридцать лет знаю.

— Теперь ещё немного знаете — через меня.

— Немного, — согласился Борменталь.

— Достаточно.

Они пожали руки — крепко, без лишних движений. Борменталь хотел что-то добавить — он потом написал, что хотел, — но не добавил. Потому что было уже сказано. Или потому что не нашёл слов. Или потому что некоторые вещи лучше без слов.

---

С Преображенским — в коридоре, у двери, один на один.

Остальные ушли — тихо, без сговора: Зина обратно к буфету, Борменталь в кабинет, Дарья Петровна к себе. Квартира дала им это.

Андроид взял чемодан. Преображенский стоял у стены.

— Я уезжаю на восток, — сказал андроид. — Владивосток. Может быть, дальше.

— Япония, — сказал Преображенский.

— Может быть. Там никто не знает, кто я. — Пауза. — Смогу быть кем-то другим. Или разобраться, кто я есть.

— Это займёт время.

— У меня есть время.

Преображенский кивнул — медленно, как кивают, принимая то, что изменить нельзя.

— Живите хорошо, — сказал он. — Лучше, чем я.

— Постараюсь. — Андроид помолчал. — Вы знаете, что самое странное?

— Что?

— Я буду скучать. — Он говорил ровно, без сентиментальности — как говорят о факте, который удивляет своим существованием, но существует. — По вам. По этой квартире. По этой жизни, которая могла бы быть моей. Но я выбираю свою.

— Правильно выбираешь, — сказал Преображенский.

«Ты» — это вышло само. Борменталь потом написал, что слышал это из кабинета: *первый раз за всё время Ф.Ф. сказал ему «ты»*.

Андроид заметил. Ничего не сказал.

Протянул руку — для пожатия. Преображенский взял её. Держал секунду.

Потом сделал то, чего Борменталь из кабинета не ожидал и что потом написал отдельно, подчеркнув дважды: обнял. Коротко, по-мужски, крепко — и сразу отпустил, как будто разрешил себе секунду и не секундой больше.

Андроид обнял в ответ.

Стояли так — недолго, но достаточно.

Отстранились.

Андроид взял чемодан. Открыл дверь.

На пороге обернулся — не к Преображенскому, к коридору, к квартире.

— Третья доска слева, — сказал он.

— Что? — не понял Преображенский.

— Скрипит, — сказал андроид. — Починить бы.

— Скрипит тридцать лет.

— Тридцать лет не чинили.

— Привыкли.

— Привыкли, — согласился андроид. — Это не значит, что правильно. — Он чуть улыбнулся — той улыбкой, которая появилась у него в последние недели и которая не была копией ничьей улыбки: своей. — Прощайте, Филипп Филиппович.

— Прощай, — сказал Преображенский.

Дверь закрылась.

---

Преображенский стоял в коридоре и слушал.

Шаги по лестнице — быстрые, лёгкие, вниз. На третьем этаже — короткая пауза, чемодан задел перила. На втором — ровнее. На первом — дверь подъезда.

Тишина.

Он подошёл к окну в конце коридора — тому, которое смотрело на улицу. Встал. Смотрел.

Андроид вышел из подъезда. Апрельское утро — серое, влажное, с тем светом, который ещё не солнечный, но уже не ночной. Чемодан в правой руке. Спина прямая. Идёт быстро — как всегда ходил Преображенский, без суеты, но без промедления.

На углу остановил такси — обычное, не электрическое, жёлтое, с шашечками. Сел. Дверь закрылась.

Машина тронулась. Поехала по Пречистенке — мимо старинных особняков, мимо вывески Каганцева, которая в половине седьмого утра не горела.

Скрылась за поворотом.

Преображенский стоял у окна ещё минуты три.

Потом повернулся.

Прошёл по коридору — мимо фотографии, мимо третьей доски паркета, которая скрипнула под ногой.

Остановился. Посмотрел на доску.

— Зина! — позвал он.

— Что? — донеслось с кухни.

— Найдите телефон столярной мастерской. Та, которая была на Остоженке.

Пауза.

— Зачем? — осторожно спросила Зина.

— Доску починить. Третья слева в коридоре. Скрипит.

Долгое молчание.

— Тридцать лет скрипит, — сказала Зина.

— Знаю.

— Вы всегда говорили — не трогать.

— Теперь говорю — починить.

Ещё пауза — та самая, которая бывает, когда люди слышат что-то неожиданное и не сразу знают, как на это реагировать.
— Хорошо, — сказала Зина наконец. — Найду.

Преображенский прошёл в кабинет.

Сел за стол. Взял следующую карточку пациента — первый в девять, смотреть ещё есть время.

За окном Москва просыпалась — бесшумные электромобили, роботы-курьеры с зелёными огоньками, люди в дорогих куртках с кофе в руках. Апрель. Утро. Всё как обычно.

Преображенский поднял правую руку. Посмотрел на пальцы.

Дрожали — совсем немного, меньше, чем вчера, — что было странно, потому что тремор не уменьшается за ночь. Но было именно так. Или ему казалось — он не знал точно.

Он опустил руку. Взял карточку.

В дверях появился Борменталь — с кофе, с тем видом человека, который уже не спрашивает, нужна ли помощь, а просто приходит.

— Как вы? — спросил он.

— Работаю, — сказал Преображенский.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказал Преображенский. — Для меня — ответ.

Борменталь поставил кофе на стол. Сел в кресло — в то, у стены, которое раньше было пациентским, а потом стало борменталевским, а потом месяца два с половиной делилось с кем-то ещё.

Они молчали.

За окном синела вывеска Каганцева — она включилась ровно в семь, по таймеру, как всегда.

— «Реювенация», — сказал Преображенский.

— Что? — не понял Борменталь.

— Ничего. — Преображенский открыл карточку. — Первый пациент в девять. Прутиков. Помните Прутикова?

— Консалтинг и часы.

— Именно. Хочет выглядеть на сорок пять.

— Выглядит на пятьдесят семь.

— Ему пятьдесят четыре.

— Неудача.

— Работа, — сказал Преображенский. — Посмотрим, что можно сделать.

Он начал читать карточку.

Борменталь смотрел на него — на прямую спину, на чуть опущенную голову, на руки, которые держали бумагу ровно, — и думал о том, что написал ночью: *жизнь продолжается, как всегда продолжается*.

Это было правдой.

Именно этой, конкретной, неудобной, хорошей правдой.




ГЛАВА XXI
Руки — снова


Прутиков пришёл в девять — с часами и с тем же выражением, что в прошлый раз: человек, привыкший, что ему скажут «да» и подберут решение.

Преображенский осмотрел его. Молча, методично, с той профессиональной сосредоточенностью, которая не оставляет места ни для чего постороннего. Прутиков сидел прямо — чуть напряжённо, как сидят люди, которых осматривают и которые ждут вердикта.

— Ну? — сказал Прутиков наконец, не выдержав паузы.

— Ждите, — сказал Преображенский.

Он дочитал карточку. Осмотрел лицо — с фонариком, без, с двух сторон. Попросил улыбнуться. Нахмуриться. Посмотреть влево, вправо.

— Сколько воды в день пьёте? — спросил он.

— При чём тут вода?

— При том, что кожа обезвожена. Сколько?

Прутиков подумал.

— Не считаю.

— Кофе сколько?

— Четыре, может пять чашек.

— Это не вода. — Преображенский написал в карточке. — Спите сколько?

— Шесть часов. Иногда пять.

— Это мало.

— У меня бизнес.

— У меня пациенты, — сказал Преображенский. — Тем не менее. — Он закрыл карточку. — Геннадий Валентинович, что именно вас не устраивает?

Прутиков указал — скулы, нижняя треть лица, «под глазами стало».

Преображенский смотрел на него. Думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Есть три варианта. Два инвазивных, один нет. — Он изложил. Коротко, точно, с рисками и сроками. — Мой совет — начать с третьего. Три месяца, посмотрим результат. Если недостаточно — перейдём к первому.

— Третий — это только крема и уколы?

— Это правильный уход, режим и одна несложная процедура.

Прутиков поджал губы с видом человека, ожидавшего большего.

— Каганцев сказал...

— Геннадий Валентинович, — сказал Преображенский ровно, — Каганцев скажет вам что угодно за соответствующую сумму. Я говорю вам то, что нужно. Это иногда совпадает, иногда нет.

Прутиков смотрел на него секунду. Потом кивнул.

— Хорошо. Третий вариант.

— Разумное решение.

Прутиков встал. У двери обернулся — с той привычкой, которая осталась от прошлых визитов:

— Молодой родственник больше не работает?

— Уехал, — сказал Преображенский.

— Жаль. Толковый был.

— Да, — сказал Преображенский. — Толковый.

Прутиков ушёл.

---

День шёл своим ходом.

После Прутикова — Мурзина, которая пришла с новой проблемой, отчасти связанной с Каганцевым, отчасти с собственной нетерпеливостью. Преображенский выслушал, осмотрел, назначил. После Мурзиной — двое новых: пришли по рекомендации, осторожные, присматривающиеся. После них — Войтенко.

Мария Степановна Войтенко пришла в половине третьего — как всегда, точно, в том же пальто, с той же прямой спиной семидесятилетней женщины, которая не намерена сутулиться.

Она вошла. Огляделась.

— Молодой не принимает сегодня? — спросила она.

— Нет, — сказал Преображенский.

— Уехал?

— Уехал.

Войтенко кивнула — с тем выражением, с которым кивают люди, получившие ответ, которого ожидали и который не очень рады получить.

— Жаль, — сказала она. — Хороший был доктор. Холодновато немного — но хороший.

— Сядьте, Мария Степановна, — сказал Преображенский.

Она села. Начала рассказывать — о самочувствии, о внуке, который приезжал на прошлой неделе, о том, что весна в этом году поздняя, хотя по календарю уже середина апреля.

Преображенский слушал.

Не только медицинскую часть — всю. Про внука, про весну, про то, что апрель не похож на апрель. Слушал с тем вниманием, которое не демонстрируется, а просто есть — когда человек напротив тебя говорит и ты слышишь.

Войтенко остановилась на полуслове.

— Что? — спросил Преображенский.

— Вы слушаете, — сказала она.

— Всегда слушал.

— По-другому сегодня, — сказала она. — Не знаю как объяснить. Просто по-другому.

Преображенский смотрел на неё.

— Продолжайте, — сказал он.

Она продолжила.

---

В пять вечера последний пациент ушёл.

Борменталь сидел в кабинете с журналом — не медицинским, своим. Преображенский прошёл к окну. Встал. Смотрел на Пречистенку.

Апрель. Вечер. Светло ещё — дни становились длиннее. Электромобили. Роботы-курьеры. Вывеска Каганцева горит — синяя, настойчивая, с «реювенацией», которая не становилась словом от того, что повторялась. — Коробейников, — сказал Борменталь.

— Что?

— Пришёл ответ. На наши документы. — Борменталь поднял голову от журнала. — Запрос закрыт. Нарушений не выявлено.

Преображенский не повернулся.

— Хорошо.

— Простаков, значит, не дожал.

— Или передумал. — Преображенский смотрел в окно. — Ему нужна была операция. Операции не будет — ни здесь, ни через Росздравнадзор. Незачем давить.

— Прагматично.

— Он прагматичный человек.

Борменталь закрыл журнал.

— Ф.Ф., — сказал он.

— Что?

— Завтра операция. Горохова, помните?

— Помню. Плановая.

— Да. Я буду ассистировать. Хотите, чтобы кто-то ещё?

— Надежда Семёновна справится, — сказал Преображенский. — Та же команда, что обычно.

— Хорошо.

Молчание.

— Руки? — спросил Борменталь осторожно — как спрашивают о том, о чём спрашивать неловко, но нужно.

Преображенский помолчал.

— Посмотрим завтра, — сказал он.

---

Утром в операционной пахло так, как должна пахнуть операционная: хлоргексидином, озоном, той стерильной пустотой без запаха, которую нос безошибочно распознаёт.

Горохова Светлана Андреевна, пятидесяти двух лет, плановая операция — та самая, которую делали тысячу раз. Рутина. Или то, что раньше называлось рутиной.

Преображенский встал над столом.

Борменталь справа. Надежда Семёновна — напротив. Анестезиолог у своих приборов.

— Зажим, — сказал Преображенский.

Надежда Семёновна подала.

Он взял скальпель.

---

Потом он не мог сказать точно — ни Борменталю, ни себе — что именно случилось в тот момент. Или не случилось. Рука взяла скальпель — как всегда, как тысячу раз. Пальцы легли на рукоять — привычно, точно, с тем охватом, который нарабатывается годами и становится частью тела.

И не дрогнула.

Не потому что тремор прошёл — он никуда не ушёл, это он знал. И не потому что он держал специально, следил, контролировал — он не следил, он работал. Просто — не дрогнула. В этот раз, в это утро, над этой пациенткой.

Может быть — случайность.

Может быть — что-то ещё. Что-то, что он не стал называть, потому что некоторые вещи точнее без названия.

Операция шла — два часа ровно, без осложнений, без лишних движений. Борменталь работал молча, Надежда Семёновна подавала инструменты без промедления, анестезиолог говорил что-то ровное и спокойное своему монитору.

В какой-то момент Борменталь поднял глаза — коротко, на секунду — посмотрел на руку Преображенского и опустил снова. Ничего не сказал.

В конце Преображенский снял перчатки. Вымыл руки. Посмотрел на пальцы под струёй воды.

Дрожали. Совсем немного.

Как всегда.

Он вытер руки. Бросил салфетку.

Вышел из операционной.

---

В кабинете он сел. Закрыл глаза — на минуту, может на две. Это была не усталость — это было то особое состояние после хорошей операции, которое не имеет точного слова: что-то между удовлетворением и тишиной.

Потом открыл. Взял лист бумаги.

Написал коротко — себе, не для журнала, не для Борменталя:

*«Сегодня оперировал. Хорошо получилось. Руки дрожат — как дрожали. Но пока дрожь не стала причиной ошибки — я не останавливаюсь. Я не из тех, кто останавливается».*

Посмотрел на написанное.

Написал ниже:

*«Надо было всё-таки спросить, куда именно во Владивостоке».*

Сложил лист. Убрал в правый ящик — свой ящик, не тот, который две недели был разделён надвое.

Левый ящик был пуст.

---

Борменталь записал в тот вечер:

*15 апреля. Первый рабочий день после отъезда.*

*Операция прошла хорошо. Ф.Ф. оперировал — я видел его руки. Дрожали, как дрожали. Но он работал так, как работает всегда: точно, без лишнего, с той сосредоточенностью, которую я наблюдаю тридцать лет и к которой не привык, потому что к этому не привыкают.*

*После операции он сидел в кабинете. Я заглянул. Он писал что-то — свернул, убрал, когда увидел меня. Я не спросил.*

*Войтенко сказала сегодня: «Он слушает сегодня по-другому». Я не сказал ей, что знаю почему. Это не моё объяснять.*

*Практика продолжается. Пациенты приходят. Работа идёт.*

*Тремор есть. Операций будет меньше. Потом — консультации, обучение. Он пока не знает, что последнее — не уступка. Узнает.*

*Он живёт дальше.*

*Это, кажется, главное.*







ЭПИЛОГ
Из дневника Борменталя


*Март следующего года*


Прошло одиннадцать месяцев.

Я перечитал всё, что написал за это время — с октября того года до сего дня. Получилась довольно длинная история. Не знаю, как её назвать. Медицинской — не совсем. Научной — не совсем. Человеческой — ближе, но тоже не точно. Может быть, просто историей. Без уточнений.

Запишу, что изменилось. По порядку, как умею.

---

О практике.

Практика работает. Каждый день, без выходных — Ф.Ф. так и не научился брать выходные, хотя я говорил об этом трижды. Пациентов стало больше, что парадоксально: казалось бы, один врач вместо двух — должно быть меньше. Оказалось больше. Борменталь думает, что дело в том, что Ф.Ф. изменился — стал принимать иначе. Войтенко права: он слушает по-другому. Не только медицинскую часть. Всю.

Клобукова ходит снова. Без лишних пятнадцати минут — ровно столько, сколько нужно. Но она уходит довольная. Оба что-то нашли — какой-то новый баланс. Не объясню точнее.

Мурзина вернулась окончательно. Каганцев закрыл первую клинику — скандал с лицензией, именно та ситуация, которую Ф.Ф. предсказывал. Вторую, на Патриарших, пока держит, но, говорят, с трудом.

Прутиков выглядит на сорок восемь. Доволен. Пьёт два литра воды в день — Ф.Ф. заставил, по-другому не получилось.

---

О Коробейникове.

Коробейников пришёл с санкцией суда в конце апреля — через две недели после отъезда. Нашёл медицинский кабинет, квартиру с антикварной мебелью, одного профессора с безупречными документами и бывшую гостиную, в которой была — гостиная. С бургундскими креслами, которые Зина вернула с соседкиной квартиры в первый же день после того, как вывезли оборудование.

Составил акт: нарушений не выявлено.

Простаков, по слухам, получил другое назначение — не то повышение, не то перевод. В любом случае — не до Преображенского стало.

---

О Зине и Дарье Петровне.

Зина нашла столярную мастерскую. Третья доска слева была починена в середине мая. Теперь не скрипит.

Зина несколько дней после этого ходила с видом человека, у которого что-то важное изменилось, но непонятно — к лучшему или к худшему. Потом привыкла.

Дарья Петровна делает борщ с тимьяном. Всегда теперь, не только иногда. Ф.Ф. не возражает — хотя раньше сказал бы что-нибудь о традиции и о том, что менять рецепт, который работает, нет смысла. Не сказал. Ест.

---

О Ф.Ф.

Тремор прогрессирует — медленнее, чем предполагалось в октябре. Операций стало меньше: сложные он отдаёт — молодым хирургам, которые приходят к нему с вопросами. Сначала приходили редко и осторожно — он не поощрял. Теперь приходят чаще. Он принимает их в среду вечером, час, иногда полтора. Называет это «разбором случаев». Это называется преподавание. Он это знает, но слово не произносит.

В феврале его попросили прочитать курс лекций в университете. Он согласился — после паузы, которая означала «я думаю» и после которой сказал «хорошо» тоном человека, который принял решение вопреки первому импульсу.

Первая лекция была в начале марта. Я не был — он не приглашал. Но я слышал от студентов: «Строгий. Требовательный. Объясняет так, что всё понятно и одновременно страшно — потому что видно, насколько это сложно». Это хорошая характеристика. Для него — лучшая из возможных.

Давление стабилизировалось. Спит лучше — не потому что решил спать, а потому что работает иначе: меньше ночей за столом, больше — за чтением. Читает разное. В феврале я увидел у него на столе Булгакова — «Белую гвардию», то самое старое издание. Семьдесят девятый год. На полях — старые пометки и новые, другими чернилами.

Я не спросил.

---

О письме.

Три дня назад пришло письмо.

Без обратного адреса. Токийский штемпель. Конверт — обычный, белый. Внутри — вырезка из японской медицинской газеты. Статья о молодом русском хирурге, который провёл уникальную операцию на сосудах — редкий случай, сложная анатомия, результат, по словам японских коллег, «поразительный».

Имя хирурга — японское. Явно псевдоним: слишком аккуратный, слишком легко произносимый для иностранца, который выбирал, как называться. Фотографии нет. Я отнёс вырезку Ф.Ф.

Он читал долго. Для такой короткой заметки — очень долго. Потом сложил. Положил в ящик стола — правый, свой.

— Что скажете? — спросил я.

— Хорошая работа, — сказал он.

— Только?

— Только.

Я подождал.

— Ну и слава богу, — добавил он.

Больше мы к этому не возвращались.

---

Я закрываю этот дневник.

Не потому что история закончилась — она не заканчивается, она продолжается, как всегда продолжается. Просто та её часть, которую я записывал, завершилась.

Что было — было.

Человек создал человека. Создание оказалось человеком — со всеми неудобствами, которые это означает. Ушло жить своей жизнью. Создатель остался жить своей.

Оба живут.

Это достаточно.

Может быть, это и есть то, что называют «хорошим результатом» — не тогда, когда всё вышло так, как планировалось, а когда вышло так, что обе стороны могут продолжать.

Ф.Ф. однажды сказал — давно, ещё в октябре, когда мы только начинали: *«Инструментов достаточно. Людей не хватает»*. Он имел в виду другое, но это правда и в более широком смысле.

Людей не хватает.

Хорошо, что иногда их становится больше.

Даже таким способом.

---

*Последняя запись.*

*Сегодня вечером Ф.Ф. оперировал. Сложный случай — сосудистая хирургия, два часа сорок минут. Я ассистировал.*

*Руки дрожали. Совсем немного — меньше, чем год назад.*

*Он работал.*

*Блестяще.*


*КОНЕЦ*