Шальная любовь иволги

ЦИКЛ «Иволга»


От автора
Эти строки — из древней Книги Песни Песней,
что старше любого нашего леса.
Её называют «Песнь песней» —
превосходная степень, означающая
«самая лучшая, самая высокая песня из всех».
В ней нет прямых имён Бога.
Но в ней есть правда о любви,
которая сильнее всего.
Той самой, что не признаёт клеток.
Той, что обжигает —
и остаётся на сердце печатью.

…КРЕПКА, ЯКО СМЕРТЬ, ЛЮБОВЬ.
Песнь Песней Соломона, 8:6




                ШАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ ИВОЛГИ

                Новелла


Часть 1.  ЛЕС


Цветущий терновник, раскинувшийся на опушке у лесного пруда, манил густым, душистым ароматом. Он был свежим, как сама весна. Белоснежные гроздья соцветий, опережая нераспустившуюся листву, создавали картину пенных облаков между землёй и ярким, синим небом.

Раннее утро. Майский воздух уже гудел от пчёл и шмелей, собиравших богатый медонос с цветущего тёрна.

И тут я услышала чарующее пение иволги. Оно напомнило мне звучание флейты. Лес будто притаился и затих.

Это была не просто птичья трель. Не просто зов самки в брачный период. Это была песня о верности — выточенная из света, зелени листьев и аромата цветущего терновника. Целый мир, замкнутый и совершенный, как яйцо в гнезде.

Известно: иволга — русская жар-птица — выбирает одного спутника на всю жизнь и следует за ним даже в чужие края, даже в небытие.

Мне сладко пела иволга в лесу,
Терн дикий опьянял душистым цветом...
В ней славила она любовь свою
И спела обо всем одним куплетом!

Я замерла, как прикованная к месту.

В мире людей — мире сумасшедших скоростей, стремительного бега времени, вечного побега от мегаполиса к заброшенной деревне — не было места таким песням.

Иволга же пела о законе сердца, который сильнее всего. Сильнее самого времени.

О! Верность в песне славила она.
Не всякому дано такой родиться:
По жизни — другу одному верна.
И счастье — пеньем птицы насладиться.

Я слушала — и во мне росло чувство, похожее на голод.
И тогда я, сама не зная зачем, задала вопрос в тишину:

— Скажи мне, иволга, что делать мне?
Что поздняя любовь меня настигла?
Шальная…  — не звала её к себе:
В мою жизнь ворвалась и я — «погибла»!

Лес помрачнел. Солнце спряталось за облако. Аромат терновника будто выдохся.

Вдруг птица смолкла, услыхав меня,
Вопросы те, что к ней я обращаю.
Лес погрустнел, с ним загрустила я.
Но иволга оборвала печали:
Запела пуще прежнего она!
И песней славила любовь святую:
Без спроса, свыше нам любовь дана,
Сам Бог благословил любовь земную!



Часть II. ПРОРЫВ
 

И тогда случилось необъяснимое.  Песня смолкла — но тишина не наступила. Воздух леса наполнился гулом: не пчелиным, а внутренним, будто сама земля под корнями зазвучала на другой частоте.

Вслушиваясь, я поняла: птица та волшебною была. И её песня — не просто щебет, а ответ на мой вопрос. Она доверяла мне свою боль — уже пережитую, свою тайну, свой великий секрет.

Я схватила смартфон и в блокнот едва успевала набирать историю, которая складывалась сама. Она обжигала пальцы. Это была уже не песня о верности — это был крик той, кто эту верность предала и была за это предана сама.

Я — перелетная жар-птица:
Её в руках — не удержать…
А прикоснувшись — опалишься
И будешь век свой весь страдать:
 
Забыть ты никогда не сможешь
Восторг души, и тела дрожь,
Коснувшись, раз жар-птицы — знаешь,
Замену вскоре не найдёшь!

Достоин ли того ты счастья
Её к груди своей прижать?
Шёлк оперенья —  сладострастье —
Захочешь вновь и вновь поймать!

Не пожалеет птица жизни,
Бежать из клетки палачей.
МанЯт её сердечко выси —
Там льётся песня, как ручей!

Не будет пленницей жар-птица,
И не гоняйся ты за ней.
В руках твоих она погибнет,
Не став игрушкою твоей…

Когда я дописала последнюю строку, в ушах стояла оглушительная тишина. Лес снова был просто лесом. Иволга молчала.

А у меня на коленях лежало предсказание катастрофы — вся судьба, сжатая в одном предупреждении перелётной иволги.

Оставалось только узнать: как это случилось?
И птица запела.



Часть III. НАЧАЛО


А началось всё с того, что в тот самый майский лес, опьянённый терновником, пришёл Он.

В тишину между птичьих голосов ворвался свист рассекаемого воздуха — быстрый, жёсткий, незнакомый.

Он пришёл с солнцем за спиной, ослепляя.

Сокол.

Он не пел. Он смотрел. Его мир был миром высоты, зоркого глаза и мгновенной победы.

С вершины могучего дуба, что рос рядом с зарослями терновника, он увидел её не сразу — прежде услышал.  Пение иволги о вечной верности застало врасплох.  Для него, знавшего только язык охоты, это было диковинкой, странным и прекрасным артефактом. Такой чистоты, такой наивной, безупречной уверенности в своём праве на одно-единственное чувство он не слышал никогда.

Это было чудо.

И, как любой хищник, увидев нечто ценное, он захотел этим овладеть. Не для того, чтобы съесть. Чтобы положить в свою коллекцию чудес. Чтобы невозможная песня звучала только для него и больше ни для чьего слуха.

Но он ещё не знал: песню можно поймать — нельзя удержать. Что, сорвав иволгу с ветки, он разбудит в ней совсем другую птицу — опаляющую, неуловимую, ту, что называют Жар-птицей. И что битва будет не за любовь, а за право остаться собой.


Зоркий глаз высмотрел в гуще листвы зеленовато-жёлтую спинку иволги.

Она смолкла, почуяв его. Но не от страха.

Сокол смотрел — и под его взглядом её оперение будто становилось горячее. В золотистом зобе, привыкшем выводить только мелодии верности, начинала тлеть неведомая искра.

Так начинался сон наяву. Она потом назовёт его любовью. Он — победой.

Этот сон был обещанием иной, головокружительной жизни, где нет места тихим гнёздам, а есть только полёт и падение.


 
Часть IV.  СТРАСТЬ


И тогда она, певшая о верности, забыла свой голос.

В ней проснулась та, что спала под пёстрыми перьями, — Жар-птица, чьё предназначение не верность, а горение. Она сгорала, думая, что это и есть жизнь.

Он не стал ждать. Он вошёл в её жизнь так, как врываются в чужую воздушную территорию: стремительно, бесцеремонно, переворачивая всё с ног на голову.

А она… она позволила. Посчитав это любовью.

И тогда начался тот самый сон наяву, обрывки которого я позже собрала в строки:

Ты, ты приходил! И был — со мной.
Взлетали ввысь мы до небес
И вместе падали с тобой.
Игрался мною. Но не бес.
Ты чудеса со мной творил,
Ласкал, любил. Ты был со мною
И о любви мне говорил!

Ты нежным был, и я открылась
Навстречу зову своему.
Ты страстным был, и я — ЛЮБИЛА,
Поверив слову твоему.

Играл со мною, но не бес:

Ты приходил,
Меня любил!
И — исчез!
С рассветом ты исчез...

Но для Сокола это был не сон.

Это была охота, принявшая новую, утончённую форму. Восторг от обладания живой, трепетной душой оказался сильнее, чем от простой добычи. И в нём, в этом хищнике, проснулось чувство, пугающее его самого, — жажда вечного обладания.

Страсть переплавилась в одержимость. Он уже видел не партнёршу в небе, а трофей в когтях.

Его мысли, которые я, слушая исповедь иволги, угадала и записала, звучали как приговор:

Птичка певчая моя,
Ты — моя жар-птица!
Как хочу любить тебя,
Вдоволь насладиться.

Выпью кубок твой до дна —
Не пролив ни капли,
С ядом — терпкого вина
С вкусом сладкой боли!

Никого не подпущу
К птице перелётной,
Никого не допущу
К той улыбке тлётной*!

В клетку посажу тебя,
Чтобы любоваться.
Будешь птица ты моя —
Не привык сдаваться!
*— от слова тлеть: едва гореть, жить вполсилы, угасать.

И невидимая, прочная клетка из его желаний и её доверия захлопнулась — с тихим, едва слышным щелчком.



Часть V. ИЗМЕНА


Клетка, сплетённая из страсти, какое-то время казалась позолоченным гнездом. Он был внимателен, она — ослеплена. Но природу не обманешь. Сокол оставался Соколом. Его инстинкт — высматривать, его право — выбирать лучшую добычу.

Однажды вернувшись , после его отлёта (якобы на охоту), она занялась привычным ритуалом — поправляла в их общем ложе сухие мхи и травинки. И под тонким, серым пушком, которым было выстлано дно, её клюв наткнулся на нечто.

Это было перо. Оно было маленьким, но ярким, как капля меди на рассвете. И оно  совсем не похоже на её золотисто-оливковое оперение, и не похоже на его стальное. Оно было чужим! И оно лежало здесь — заботливо спрятанное, будто драгоценность или улика.

Она замерла, держа его в клюве.

Мир не рухнул. Он стал тяжёлым — как свинцовое небо перед бурей. В нём вдруг не стало воздуха. Все его нежности, все клятвы — всё замерло и повисло на острие этого маленького, огненного пера.

Она не кричала. Не искала его, чтобы устроить сцену. Иволга умела только одно — чувствовать до конца.

Она положила перо обратно. Точно на то же место.

И в её груди, где ещё недавно пела о верности, начала складываться иная песня. Песня, в которой не было ни одного светлого звука — «Больно любить».

Ты сегодня не со мной…
Хорошо тебе с другой?
Утолил свою ты жажду?
Дай ответ мне честный, правду!

Ты забыл, что говорил,
Страстно так, когда любил,
Как нас нежность укрывала
Всё пушистым одеялом?

Ты забыл, что говорил,
Что одна я на весь мир,
Для тебя одна такая —
Не нужна тебе другая!

Но ты обманул меня.
Ты — с другой, а я — одна!
Сон приснился вещий ночью,
Всё увидела воочью!

Не хочу тебе мешать,
Не хочу тебя прощать!
Отойду. Уйду в сторонку.
Зазвучу я болью звонко!

Не узнаешь ты о том.
Птицей обернусь потом,
Улечу в чужие дали…
Поминай, как меня звали!

Будешь долго ты тужить,
Будешь слёзы горько лить:
Перелётную ту птицу
Ты не сможешь позабыть!



Часть VI. РАССТАВАНИЕ
 

Стих «Больно любить» не был угрозой.

Он был прощанием.

Произнеся эти слова про себя — а может, и вслух, в пустом гнезде, — Иволга всё поняла. Не просто про измену. А про невозможность того, что не дано природой.

Нельзя быть Жар-птицей в клетке, даже золотой.
Нельзя петь песни верности тому, чья природа — измена.
Нельзя быть в паре с тем, кто не создан для тебя.

Та самая страсть, что подожгла её, теперь догорала, оставляя после себя холодный пепел и ясность.

Она больше не ждала объяснений. Не пыталась вернуть. Она просто замерла: перестала петь, перестала ждать, перестала быть его.

На рассвете, когда Сокол крепко спал после ночной охоты (или чего-то иного), она в последний раз обвела взглядом их ложе — эту пародию на гнездо.

Вспомнилось гнездо из её прежней жизни: уютное, теплое, не подверженное ветрам, в виде мешочка высоко в ветвях зеленого дерева.

Здесь было иначе.

Она увидела то самое медное перо. И тихо, без единого звука, оттолкнулась от ветки.

Она улетала не в ярости — в тишине. Эта тишина была страшнее любого крика.

Она и сложилась потом в последние, самые простые и самые страшные строки:

Ушёл ли ты, ушла ли я…
Кому какое дело?
Печалится душа моя,
Она вдруг онемела.

Любовь, что маком зацвела,
Наполнив счастьем душу,
И день, и ночь ждала тебя…
Любовь — пустыни суше!



Эпилог


История кончилась.

В лесу, где я сидела с блокнотом на коленях, снова запели птицы — но это были уже не иволги. Просто весенний гомон.

Я долго смотрела на исписанные страницы. Передо мной лежала не просто история несчастной любви. Лежала притча о несовпадении.

О том, что можно быть совершенным в своей природе — как идеальная Иволга или могучий Сокол, — но эти природы могут быть враждебны друг другу. И любовь здесь не спасает. Она лишь обжигает.

Я вспомнила свой вопрос, с которого всё началось: «Что делать мне?»

— Раз у иволги случилось,
Как же нам судить людей,
Если страсть вдруг приключилась?
— Есть семь Заповедей к ней!



P. S.


Но она скучала по своему соблазнителю.

Однажды, набравшись смелости, приблизилась к нему — чтобы ещё раз, в последний раз, оказаться рядом с этим свободолюбивым, таким родным красавцем, которого не смогла простить.

Больше их пути не пересекались.

Предостережение Иволги оказалось для Сокола пророческим. Он так и не смог забыть свою Жар-птицу:

Что за птица рядом ходит?
Будоражит и тревожит.
С виду – неказистая,
Но, как жар – искристая.

— Я поймаю эту птицу?!
Увезу за сто морей!
Где никто нас не узнает.
Будем счастливы там с ней! —

Птица всё кругами ходит,
Неказиста, но заводит.
Так и хочется поймать,
И к груди своей прижать.

Помечтал я — и забылся
Всуе дел и суеты…
Оглянулся — птицы нету,
С ней исчезли и мечты.

Вокруг жизнь бурлит:
Порхают канарейки, мотыльки!
Только жар не отпускает,
Жжёт, сжигает всё внутри!

2026