Ключи и... гл. 4 Что я...

Глава 4. Что я…
      Да, я не убил госпожу Ли, а значит, надо было обдумать и решать, куда мне её спрятать. Для начала надо было изменить её внешность.
       — Я могу изображать, по-прежнему, мальчика, — сказала она. 
       — Не пойдёт, это уже известно… Надо вернуться в женский пол, но… надо… Вот что! Мы перекрасим вам волосы, госпожа Ли!
       Она невольно коснулась своих волос, совсем коротких, каких она прежде не носила, что ж, придётся остричь их ещё короче. Не теряя времени, я нашёл парикмахерскую из тех, куда ходят богачи, заплатил там серебром, чтобы мастер пришёл к нам домой.
        — Моя сестра сбежала от мужа самодура, — сказал я ему по дороге. — Не хочет, чтобы поймали.
         Он посмотрел на меня, когда мы вошли в убогую квартиру, которую я снял на несколько дней.
          — Сестра?.. — проговорил он, увидев госпожу Ли.
          — Отцы разные… — пробормотал я, несходство моё с госпожой Ли было настолько очевидно, что только увеличенный гонорар за услуги мог заткнуть рот цирюльнику. Я достал ещё монету, но не отдал, только помаячил, держа в пальцах, я отлично знаю все расценки и все цены секретов.
        Цирюльник обрадовался, суетясь, стал доставать свои хитрые инструменты, воодушевлённо приговаривая: 
         — Да мне всё равно, хоть отцы, хоть пусть и матери…
       Его воодушевление понятно, наличные это свобода бесконтрольных трат. Ну или накоплений, кто как я копил. Сейчас я тратил и тратил стремительно. 
       Он внимательно рассматривал госпожу Ли, узнать в ней Ли Вернигор, чью свадьбу с Исландцем показывали всему миру несколько месяцев, было невозможно, те величественные русские наряды и украшения делали её высокой и статной, да и была она тогда полнее, не то что теперь, похожа на какого-то кузнечика, ещё эта причёска под парня…
         — Так… вот что, сходите пока в лавку Мокреля, здесь близко, один квартал на углу. Скажи, Николя зовёт для дела.
         — Это ещё зачем?
         — Будет другая прическа, переодеть придётся. Он посмотрит гардероб, составит новый.
        Госпожа Ли посмотрела на меня, сейчас на ней был свитер поверх того самого нижнего, в котором я и застал её, хорошо, что свитер был мой, огромный для неё, так что выглядела она в каком-то смысле даже стильно, но смотреть-то в гардеробе было нечего…
        — Нечего там смотреть, пусть сразу приходит подбирать стиль, — сказала госпожа Ли обычным тоном госпожи, после чего у Николя, полагаю, не осталось сомнений, что перед ним не беглая рабыня.
       Так что госпожа Ли села на стул, который я поставил посреди комнаты,  он приступил к делу, а я отправился к выходу, направляясь в лавку Мокреля, услышал за спиной:
       — Госпожа, что вы хотели бы?
       — Ничего. Но мне надо полностью преобразиться. Понимаете? Полностью. До неузнаваемости. А значит, меняйте полностью… — довольно равнодушно проговорила госпожа Ли.
      Когда я вернулся с этим господином Мокрелем, который, надо сказать, долго копался, собираясь, пока запирал лавку, складывал в сумку какие-то альбомы, расспрашивал, к кому идёт и что за девушка там, госпожу Ли уже покрасил и остриг цирюльник, и сейчас шумел нал её головой феном. Над её белокурой теперь головой…
      Мокрель остановился, будто остолбенел, глядя на неё.
        — Ты… чего ж не сказал, что тут… что такая красота…
        — Что?.. — нахмурился я, посмотрев на него.
        Он будто поперхнулся, глянул на меня, проставил свою сумку.
        — Что… подороже такой девице понадобятся вещи, вот что. Чтокает… кто она?
        Я тихо прорычал:
        — Тебе какое дело? Ты свою работу выполняй и всё.
        — Ладно-ладно, что ты как тигр… Аристократка, мои тряпки разве подойдут такой…
        — Ты не умничай, — чувствуя бессилие, сказал я.
        Тут Николя обернулся и улыбнулся Мокрелю.
        — Вот, господин Мокрель…
        — Да понял я… — проговорил Мокрель и снова посмотрел на меня. — Идём, любезный. Купим твоей госпоже достойную одежду.
       И мы отправились с ним в центр города. Тут самые дорогие магазины, где покупали одежду только правители и их ближний круг, самый ближний. Это и не магазины, ателье, где шили на заказ, из готового было только то, что показывали модели или то, что заказали и не выкупили. Вот такое мы и взяли с собой, целый ворох коробок. Нам не просто поверили, что заплатим позднее, но с радостью надавали того, чего мы не просили, точнее, я не просил, это Мокрель шептался с ними. 
        — Это что ещё? Куда столько лишнего хлама?— со вздохом проговорил я, таща коробки и пакеты стопкой выше моего роста.
        — Хлама… — Мокрель глянул на меня из-за коробок, что нёс сам. — Что бы ты понимал, грубиян! Орясина! Это сумочки, бельё, чулки, куда даме без этого. Ты совсем  не соображаешь… Если госпожа не сказала, не значит, что ей не надо, это значит само собой разумеющееся. Остолоп…
        — Полегче! — пригрозил я, впрочем, не зло. Но зато он заткнулся после моего окрика.
       Когда мы вернулись, госпожа Ли была уже совсем не похожа на себя прежнюю. Ни на ту, что я видел прежде, ни на ту, кого я почти убил… Я бы не узнал, если бы не знал точно, что это она. Белокурые волосы светились и поблескивали и, если прежде чёрные волосы подчёркивали её белую молочную кожу, оттеняли, то эти подсвечивали, будто даже не вокруг лица, а включали свет внутри, под её кожей. Тёмные глаза казались теперь огромными, а веки голубоватыми и всё лицо и весь вид оказался тоньше, нежнее и ещё более юный. Несмотря на тот же мой громадный грубый свитер, даже он украшал её странным образом. 
       — Ну я правильно угадал с образом Твигги, — удовлетворенно сказал Мокрель, бережно опуская пакеты и коробки. 
        — Кого?.. — переспросил я, не понимая.
        Мокрель посмотрел на меня с сожалением и только вздохнул.
        — Легендарная была девушка, символ времени. Очень давно. До войны ещё… кому я говорю…
       Через час или полтора приятели ушли, не слишком довольные, потому что купили мы мало, совсем не так, как рассчитывал Мокрель. Но с моей точки зрения чересчур много, едва ли не всё моё серебро пришлось отдать за какие-то костюм, платье, бельё и туфли. И пальто. Да, у богатых, и тем более аристократов другие траты, они не считают…
       Мы уехали на следующий день. Беспрепятственно перелетели на другой, восточный континент, серебра всё же у меня было немало, мы провели несколько дней в большом городе, среди бетонных высоких стен в отеле очень дорогом, госпожа Ли пояснила, что богатство не вызывает подозрений, чем больше город и чем роскошнее обставлена твоя жизнь, тем меньше люди склонны подозревать неладное.
       — Я тебе больше скажу, Одиниган, — сказала госпожа Ли, когда мы вошли в роскошный номер отеля и остались одни, не оставив даже чаевых коридорному, который принёс наши вещи. — Можешь даже не платить, аристократы зачастую не платят, считая, что уже их внимание это плата. Именно поэтому я заставила тебя купить самые дорогие вещи для меня, чтобы никто не имел сомнений, с кем имеет дело. Чем ты богаче и наглее, тем выше, тем меньше вопросов.
       Ей, безусловно, виднее, и, внутри себя я должен был согласиться, тем более что она оказалась права, что я понял через несколько дней, когда мы выезжали и с нас не потребовали никакой платы, а только поблагодарили, что госпожа из семьи Вернигор почтила отель своим вниманием.
       Но сейчас я осмотрелся, номер был просторным и пронизанным светом, лившимся из широких окон от пола до потолка, золотыми лампами и подсвечниками, отделкой мебели и хрусталя. Мы и были здесь как в оазисе самой роскошной жизни.
      Однако в городе были почти сплошь узкоглазые азиаты, Восток есть Восток, мы здесь были чересчур заметны, так что поэтому, хотя никто не смел и глаз на нас поднять, или, подчиняясь привычке всё время переезжать, госпожа Ли сказала, что пора лететь на Запад, что мы и сделали. Но… с Западом не задалось, уже в аэропорту госпоже Ли стало плохо и мне пришлось оперативно решать, как поступить.
       Оказалось, я всё же сильно ранил госпожу Ли, она заболела от моего удара, что подтвердил дежурный в аэропорту медик, подтвердив, что ей грозит смертельная опасность и необходимо серьезное лечение. Он наговорил много непонятных слов, бледнел и таращил глаза, показывая мне снимки, в которых я ничего не мог понять, и… Удивительно, но мной обуял страх, граничащий с паникой. Я, много месяцев выслеживавший её с одной целью, найти и убить, теперь оказался напуган до безумия вероятностью её смерти…


      …Я проснулся глубокой ночью от дрожи и нестерпимой жажды, поднялся, налил себе воды из кувшина, что стоял тут же, хорошо видный в лунном свете, которым, как голубоватой мутной водой, была залита спальня сквозь большие окна. Вода показалось мне противной, невкусной и не просто пресной, а словно неживой, захотелось сплюнуть, что я и сделал, но случилось больше того, меня с шумом вывернуло этой самой водой. Чистой и свежей, но мне казалось, её выпустили из животов каких-то старых лягушек…
       После рвоты, отдышавшись, я вышел вон из спальни в поисках более приятного питья. Зажёгся свет в столовой, я бодро двинулся к буфету, за стеклянными дверцами которого посверкивал бар, множество разнообразных бутылок. В своей слепящей странной жажде я забыл, что алкоголь мне нельзя, что я клятвенно обещал это Никитину никогда больше его не касаться, нетерпеливо откупорил бутылку тёмно-красного вина, налил бокал до краев и стал жадно пить. Но вино было отвратительно, запах его был искусственный, вкус кислый и химический, кусал язык. Я заставил себя проглотить, с удивлением взял в руки бутылку, чтобы рассмотреть этикетку, хотя странно за время своего бражничества я отлично приспособился принимать любое пойло, но не успел, как меня снова вывернуло прямо на пол, раз и снова. Да так шумно, что…
        — Что, господин Всеслав? Замучила жажда? — спросил голос Серафима, самого его я не видел, согнутый в своих тошнотных конвульсиях.
        — О-ох… — простонал я, чувствуя как дерёт горло после рвоты, прижал к лицу салфетку. — Ты… откуда знаешь.
      Серафим подошёл ко мне. Я, наконец, посмотрел на него, он был очень мрачен почему-то и на удивление ещё более красив, чем всегда. Одет во всё белое и длинное… странно, я никогда не видел его таким.
        И вдруг у меня закружилась голова, как спьяну, хотя из меня не только всё вино, но и вся вода вышли, расплескавшись теперь по цветной плитке на полу.
       Серафим протянул мне руку. Это было странно. Но ещё страннее и страшнее произошло в следующее мгновение, кто-то голосом Серафима произнес резко:
        — Не смей!.. Не смей касаться его, Фос!
       Странный белый Серафим обернулся, а я посмотрел на голос, там тоже был Серафим, но никакой не белый, а нормальный, у меня загудело в голове, качнулась вся комната, я упал на колени, пытаясь сдержать рвоту, но меня мучительно вывернуло опять, и я повалился на пол, в какую-то давящую темноту, а потом вынырнул, судорожно вдыхая.
        — Пей… — услышал я как через шапку, и почувствовал странный вкус во рту.
        — Что это?.. Кровь?!.. — прошептал я, пытаясь оттолкнуть бокал, прижатый к моим губам. — Ты… что… ты с ума сошёл?!
        — Пей ты! Вампир недоделанный… — пробормотал Серафим…
        …Я поднялся на шум и застал лохматую Кики, тоже выходившую из своей комнаты, поспешно запахивая халат, шлёпая толстыми ногами по полу, шлёпанец соскочил, она едва не оступилась, если бы я не поддержал её под мягкий бок. Мы с ней оказались на пороге буфетной, Кики вначале обмерла, а потом ринулась было, собираясь завопить и прекратить происходящее. Но я остановил её, обхватив руками и зажав рот. Я вытянул её в коридор и зашипел на ухо.
        — Тихо!.. Не мешай им!
       Кики забилась, тараща глаза и отталкивая меня. Я оттащил её дальше, в её комнату.
        — Ты что?! Ты… ты видел?! — шепотом закричала она. Именно так, побоялась и не посмела кричать в голос.
       — Именно, что я видел! — тихо сказал я. — А если мы такое увидели, что будет, если они узнают, что мы это видим?..
      Я сделал «глаза». Кики смотрела на меня расширенными зрачками, в которых до сих пор стоял испуг.
      Вообще-то было, чего испугаться. Мы с Кики увидели, как Серафим, склонившись и придерживая господина Всеслава за затылок, поил его кровью из большого бокала. Не было никакого сомнения, что это именно кровь, и не только потому что у Серафима была окровавлено запястье, но и по виду жидкость, капавшей с подбородка господина Всеслава. Кровь не перепутать ни с чем. Как оказалось.
       — Так Серафим… теперь обратит господина Всеслава… ты представляешь…
       — Я не знаю, кто тут кого обратил и во что, и вообще, что там происходит, я знаю только, что некоторые тайны должны оставаться тайнами, и господа никогда не должны догадаться, что тебе известны их секреты, — тихим, но отчетливым шепотом проговорил я.
       Кики продолжила таращиться, поэтому я добавил:
        — Я не только не знаю точно, что там происходит…
        — Как что? Мы же своими глазами…
        — Глаза лгут. Мы видим, то, что хотим видеть или то, что когда-то видели. Так мы устроены. Поэтому, что именно там сейчас происходит, мы не знаем. Это, во-первых. А во-вторых: Серафим уехал с госпожой Ли, а вернулся с этим вашим царевичем Всеславом. Мне он не господин, я раб госпожи Ли, куда они дели её? Эти двое? Они вернулись вдвоем, а где она? Что они с ней сделали?!
        — Ты… дурак, что ли, Атли? — моргнула, наконец, Кики. — Вот вроде умный с виду, а дурак…
       Она покачала головой, очевидно, от моей несусветной дурости.
        — Мы не знаем… всё бывает.
        — Что бывает, идиот?! — Кики толкнула меня, нависшего над ней. — Я вырастила их, своим молоком вскормила, и Серафим на моих глазах рос, уж я-то знаю, что тут… и кто кого, когда и как. И даже сколько и во сколько… И… если я молчу, не значит, что ничего не знаю. По твоим же правилам. Между прочим…
      Она взяла стакан, налила воды и жадно выпила, почти так, как господин Всеслав пил сейчас кровь из хрустального бокала. Потом снова посмотрела на меня, не опуская стакан на стол и сказала:
        — И потом… для чего они, в таком случае, сюда бы приехали? Вот если твоя выдумка верна!?
       Действительно, глупо… Я почесал затылок.
        — Вот то-то! Прежде, чем умничать, ты все обдумай, — Кики как всегда неожиданно выдала слова достойные мудрейшего человека. Как ей это удавалось, никогда не понимал. Но она тут же меня припечатала в своём обычном духе: — Вот же… дурак исландский.
        — Ну ладно тебе… — пробормотал я.
        — Ладно… зачем ты мне помешал? — у Кики были слишком светлые водянистые глаза, казалось, она не может ими сверкать, но она сверкнула. Очень сердилась на меня, ни разу ещё не видел её такой.
        — Мы ничего бы не изменили, что произошло, уже произошло, хоть я и не понимаю, что…
        — Что тут понимать-то?! Яснее некуда.
        — Да не верю я в вампиров! — воскликнул я, сердясь, вот то умная, то какая-то бабка, суеверная мракобеска. — Какие-то страшилки из средних веков.
       Кики посмотрела на меня, качая головой, глядя на меня снисходительно, едва ли не с жалостью.
      — Ты не знаешь их, поэтому не видишь, они изменились оба, — выдохнула Кики, поднимаясь. — Я не могла понять, что именно, что за чертятина… теперь ясно, что. Как их к Ли подпустить теперь?
      — Ли… Госпожу Ли ещё найти надо… — вздохнул я…

      …Невозможно описать, как я хотел её найти. Найти мою жену, которую я так ненавидел. Которая обманула меня. Казалась такой необыкновенной, такой чистой, чище потоков воды с наших тысячелетних ледников, и обманула. Сбежала. С рабом. Отказалась от потомка Одина и сбежала с вещью, игрушкой. Я бы даже понял, что она со скуки развлекалась, все так делают, но она выкрала его, как какую-то ценность, и с ним сбежала…
      Но я не мог дышать без неё. Все эти месяцы я был как в железном ящике, и ещё с удавкой на шее. Я метался по всему миру из конца в конец, где будто бы находили её или её следы, но все безрезультатно. Многие-многие бесконечные месяцы. И вдруг в один совершенно прекрасный день ко мне вошёл начальник охраны и доложил, что в нашем аэропорту задержан странный пассажир с ещё более странной спутницей и настаивает на встрече со мной.
        — Чем он странный?
        — Всем. Мне кажется, это человек господина Вернигора Всеволода.
        — Всеволода?..
       Уж совсем непонятно.
        — Да. И он передал вам записку. Будете смотреть?
        — От Всеволода?
        — Нет. Он от себя.
       Я развернул листок. «Господин Генрих! Со мной госпожа Ли. Она ранена. Вы позволите привезти её во дворец?»
       У меня задрожали руки. Не может быть… ты ищешь Ли по всему миру, потеряв сон и всё самообладание, и вдруг просыпаешься и тебе говорят, что Ли в аэропорту… Я снова посмотрел на начальника охраны.
        — Что за странная спутница с ним? — спросил я.
        — Я не знаю, господин Генрих. Мне кажется, она больна. Или ранена. Я не понял, — пожал плечами начальник охраны. — Я не очень разглядел её.
        — Привезите их сюда. И лекаря пусть пришлют сюда.
       И уже через полчаса Ли, очень худая, коротко стриженая и даже белокурая, абсолютно неузнаваемая и абсолютно та же, моя жена, лежала в нашей спальне, а лекарь осматривал её.
       Я не мог поверить в это. Я стискивал руки, чтобы никто не заметил моего волнения. Вышел в гостиную, где оставался этот гигант, что привёз её, большущий, лохматый Одиниган. Я помню его, видел при Всеволоде.
        — Господину Всеволоду передай мою благодарность, — сказал я. — Ты же получишь золота от меня. Но… расскажи, что случилось? Что с ней?
        — Она ударилась, — с готовностью ответил Одиниган. — Оступилась и сильно ударилась головой. Я это сказал вашему лекарю. ..
      Но ему не пришлось продолжить, потому что вошёл мой отец.
      — Ступай. Тебя накормят и разместят. Я после найду тебя, — скомандовал я Одинигану, незачем отцу его видеть.
       Но отец видел всё, даже то, чего, кажется, видеть не мог.
        — Где она? — спросил он, глядя мне в глаза. — Где Ли?
        — Ты всё знаешь… откуда?
        — Я в своём доме, — ответил отец. — Так где она?
      Он шагнул к спальне, но я преградил путь. Отец усмехнулся, щуря серые глаза.
        — Не пустишь?
        — Нет, — тихо, но твёрдо сказал я.   
        — Ну что ж… учись быть львом. Я слышал, больна? Серьёзно? Заразу бы не притащила на остров.
        Я вспыхнул, но в этот момент в гостиную вышел лекарь.
        — Нет, господин Ольгерд. Нет никакой заразы. У госпожи нервное истощение, сотрясение мозга, возможно. И ещё госпожа сильно простыла. Лучше помесить госпожу в лечебницу.
        — Сюда всё пришлите, — сказал мой отец.
        Лекарь поклонился.
        — Слушаюсь, господин Ольгерд.
        — Ты можешь не сообщать Агнессе Вернигор? — проговорил я.
       Отец усмехнулся снова, качая головой.
        — Ты как дитя, сын мой. Полагаю, Агнесса всё знает уже. У неё всюду глаза и уши. Но… с чего это надо от неё скрывать?
       Я пожал плечами. Я сам не знаю, почему, но мне от всех хотелось скрыть, спрятать мою жену. Словно примчатся и отнимут…
      Ли пришла в себя к вечеру. Открыла глаза, посмотрела на меня, коснулась пальцами моей руки и плеча и снова закрыла, уснула. Глаза её были проплывшие между ресниц огромные, тёмно-синие, их взгляд… я так и не понял, увидела она меня, узнала ли.
       Наутро стало ясно. Узнала и, не говоря ни слова, расплакалась, закрываясь ладонями.
       Я обнял её плечи, стараясь касаться нежно, плечи её были тёплыми, горячими даже из-под одеяла, и такими худенькими, острыми… не были такими прежде.
        — Ну что ты, Ли, не плачь, не бойся, я не сержусь, я понимаю, почему ты…
       Она отняла руки от лица, поднялась, садясь.
       — Генрих, отпусти меня, слышишь? Отпусти, у тебя же есть любимая жена, на что тебе я?..
       — Ли…
      Но после этого она впала в лихорадочное забытьё и эти её слова я отнёс к болезни…
 
      …Я вернулся в Вернигор. Оставаться в Кейптауне дольше не имело смысла. Надо было возвращаться в Вернигор и разобраться с Всеволодом,  выяснить, какого чёрта его человек похитил Ли. Во мне всё клокотало от злости при мысли об этом. Но пока мы летели, я думал, и, главное, понял, что спрашивать Всеволода об Одинигане не имеет смысла, только понять, для чего он это сделал? Похитить Ли было странно и необъяснимо, если только он хочет заслужить дружбу Исландцев.
       Однако была ещё одна странность, оказалось, после того странного ночного приступа я пролежал без сознания два дня. Когда я проснулся, было утро третьего дня от того, когда мы приехали сюда. Я смотрел в обеспокоенные лица Кики, Серафима и Атли, столпившихся у кровати.
        — Два дня? И разбудить не могли?
        — У вас был жар, господин Всеслав, — тихо проговорила Кики, напугано хмурясь. — Как вы себя чувствуете?
        — Хорошо, — немного растерянно проговорил я, садясь в постели. — Позволь, Кики, я встану.
       Она поднялась с края постели, куда присела ко мне.
        — И вы ничего не помните, господин Всеслав? — спросил Атли,
      Я ещё больше удивился. Странно, но на него зло сверкнул глазами Серафим, бледнея.
        — Помню? А что я должен помнить?
      Атли немного сжался под взглядом Серафима, поднимая плечи, будто хотел от него скрыться, и проговорил:
        — Ну мало ли… может быть, господин упал. Причина должна быть…
        — А я упал? — недоумевая, проговорил я, осознавая, что вообще не помню, как ложился. Может быть, я уже эпилептиком стал?..
        — Нет, господин Всеслав, вы не падали и вы здоровы, — быстро проговорил Серафим, и мне показалось, он хочет загородить меня от всех. Теперь. — Просто нервное напряжение. Нервная система дала сбой.
       Я посмотрел в его голубые глаза, сейчас он был очень бледен и следил за мной очень внимательно.
        — Так… хватит таращиться, — сказал я. — Кики, накорми меня. Приму душ и после завтрака поедем отсюда домой, в Вернигор. Оттуда станем искать Ли. 
       Добраться домой заняло время, в течение которого я размышлял, планируя. Если Ли похитил человек Всеволода, а сомневаться в этом причин нет, то зачем? Значит, врал мне, разыскивал Ли для каких-то своих целей. Каких? Это странно. Какие цели у него могут быть? Зачем ему Ли?!
     Мной обуяла ревность, туманя разум, к счастью долгая дорога на Север, способствовала успокоению и раздумьям, этот вынужденный временной перерыв помог мне справиться с эмоциями и снова заставить себя трезво размышлять. Выводы не были утешительны, но точно преждевременны. Единственное, что успокаивало, Всеволоду незачем причинять вред Ли, скорее всего хочет выгодно для себя вернуть Исландцам? Тогда и бабушка в курсе дела. Но в таком случае вообще не понимаю… Я окончательно запутался.
       Сейчас я знал только одно, пока Ли не рядом со мной, она в беде. В этом я был уверен. Но от моей способности собраться и соображать зависело все теперь. Впрочем, как и всегда. Мне понять бы это раньше…
       Потому по прибытии в Вернигор все свои эмоции я спрятал поглубже. И направился к бабушке сразу. Она улыбнулась, поднимаясь навстречу мне из-за своего стола, едва не обняла, но ограничилась тем, что положила руки мне на локти.
        — Ты здоров? Мне докладывали, у тебя там случилось что-то странное с рабом Ли, этим Серафимом, которого, помниться, ты терпеть не мог.
       — Какой-то неизвестный напал на нас, обоих ранил и похитил Ли.
       — Кому и для чего надо похищать Ли? — бабушка удивленно подняла светлые, ровными скобками брови, лоб собрался в складки, но тут же расправился, у моей бабушки не было морщин. Помню, я спросил её во времена нахального отрочества, почему она уничтожает морщины, если мужчины ей не интересны. На этот вопрос она ответила, рассматривая своё лицо в зеркале: «Правитель не имеет права показывать слабость. Дряхлость тем более», коснулась кончиками длинных пальцев своего подбородка и безупречной белой шеи и, посмотрев на меня, добавила: «Ты когда-то это поймёшь».
        — Выкуп пока не требуют?
        — С меня? — бабушка удивлённо посмотрела на меня. — С меня — нет. Быть может, потребуют с Генриха Исландца.
        — С Генриха?
        — Она его жена. С кого ещё требовать.
        Я пожал плечами.
        — Если она ещё нужна ему.
        — Нужна, будь спокоен, — бабушка снова села за стол в своё похожее на трон готическое резное кресло. — Быть может, только для того, чтобы сохранить реноме, но нужна. Ольгерду тоже, бъявить всему миру, что невестка бросила сына… на это мало кто решится.
        В этот момент я подумал, что моя бабушка знает намного больше, чем говорит мне.
         — Ты успел хотя бы поговорить с Ли?
       Бабушка посмотрела на меня, и я понял, что этого она не знала, потому что просто не могла знать, но знала обо всём остальном. Интересно, знает ли она, что Ли похитил раб Всеволода? Я долго смотрел на неё, пытаясь понять. Нет, не думаю всё же, что ей хоть что-то не известно об Одинигане.
       И тут мне пришла в голову мысль, я удивился, что не подумал раньше использовать потайные ходы, в которых когда-то пряталась Ли, чтобы тайно присутствовать при переговорах и заседаниях Совета. Почему я ни разу до сих пор сам не воспользовался этими проходами, чтобы подслушать, что происходит в кабинете моей бабки, когда меня туда не зовут? И почему наивность во мне осталась нетронутой с детства? Всё же бесхитростность почти всегда означает глупость. Пора умнеть.
       И, выйдя от бабушки, я нырнул в тайную дверцу в узкий коридор, что шел между всех комнат и коридоров. Я чётко помнил, за какой панелью здесь задвижка, за которой открывался вид на бабушкин кабинет как раз у нее за спиной. Теперь я видел всё, что видела бабушка. И… вот этого я не ожидал и не предполагал, что у неё есть такая вещь.
        Перед бабушкой открылась панель, скорее всего голографическая, потому что она развернулась на ширину всего кабинета и, когда она набрала код на пульте, засветились несколько точек. Я увидел инициалы и сразу понял, что они означают. Да, у нас с Ли не было маяков в крови, как у всех прочих людей на планете и почти всех правителей, но на ней, а значит, и на мне был какой-то иной маяк, потому что точка с именем Ли была на экране, не инициалы, имя, правда, и светилось не красным, как у всех, а голубым светом. Я увидел и Всеволода, он перемещался, и довольно быстро, правда, направления я не смог определить…
     Бабушка Агнесса в задумчивости отодвинулась от стола, отвернулась, потом снова перенабрала код, который я теперь отлично запомнил, и снова вспыхнули яркие точки-инициалы на карте. Она снова долго всматривалась в них, будто что-то было не так. Наконец я понял, что её смутило, и, честно говоря, мне стало очень не по себе, как полагаю, и моей бабке. На этой карте не было точки с моим именем… ни красной, как все, ни голубой, как Ли. Никакой.