Чисто сердечное дело

Дождь в Петербурге шёл третий день, когда Артём Громов переступил порог особняка на Петроградской.

Полиция здесь закончила работу ещё позавчера — приезжали, осмотрели, сфотографировали, составили протокол. Тело увезли в морг для вскрытия. Вердикт предварительный: смерть от острой сердечной недостаточности. Дело закрыто, не успев открыться.

Но Анна Викторовна Мендельсон не поверила.

Через знакомых она вышла на Громова — бывшего следователя убойного отдела, который десять лет назад вёл самые громкие дела в городе, а теперь работал частным консультантом. Формально он не имел доступа к материалам, но старые связи в экспертном управлении позволяли получать нужные данные. Неофициально. По дружбе.

— Спасибо, что приехали, — голос вдовы прозвучал за его спиной ровно, без трещин. Она была воплощением холодной элегантности — чёрное платье, собранные в низкий пучок волосы, глаза цвета декабрьского неба. — Полиция и врач сказали — сердце. Ему было семьдесят два. Но Леонид... за неделю до смерти говорил, что в фонде «что-то не так». Просил быть осторожной с Виктором.

Громов прошёл в кабинет. Здесь всё выглядело иначе, чем на переданных знакомым экспертом фотографиях. Кресло, где нашли тело, стояло пустым. Книгу по истории медицины, которую профессор держал на коленях, убрали на полку. Со стола исчезли стакан и флаконы с таблетками — их изъяли для экспертизы.

— Мне сказали, основные вещи в лаборатории, — Громов обвёл взглядом комнату. — Но кое-что осталось. Расскажите ещё раз: что именно вы видели, когда вошли утром?

Анна Викторовна подошла к столу, провела пальцем по полированной поверхности.
— Он сидел в кресле, голова склонена. Я сначала подумала — задремал. Он часто засыпал над книгами. А потом... — она на мгновение закрыла глаза. — Стакан стоял вот здесь, на краю. Я помню, потому что подумала: как бы не упал. Флаконы — рядом. Один чуть ближе, другой дальше.

— «Лерозин» и «Нейротон»?
— Да. Он принимал их каждый вечер, запивая чаем с лимоном. Это была его привычка много лет.

Громов кивнул. Знакомый эксперт уже переслал ему предварительные данные вскрытия: сердце, ничего криминального. Но привычка с лимоном... Он знал, что за месяц до смерти Мендельсон изменил завещание, оставив львиную долю не жене, а исследовательскому фонду «КардиоПрогресс», который возглавлял его старый друг — доктор Виктор Комаров.

— Вы сохранили что-нибудь из вещей? — спросил он. — Лекарства, например? В полиции их изъяли, но иногда возвращают часть после экспертизы...

— Да, — Анна Викторовна подошла к секретеру и достала небольшой пакет. — Вот. Флаконы. Они сказали, что это стандартные препараты, ничего особенного. Вернули вчера вместе с личными вещами.

Громов надел перчатки, взял один из флаконов. «Лерозин». Обычная кардиологическая поддержка. Но что-то заставило его повертеть упаковку под светом настольной лампы.

— Я отвезу их одному человеку, — сказал он. — Просто чтобы быть уверенным.

Анна Викторовна молча кивнула.

Первый круг разговоров Громов провёл через два дня, когда получил от знакомого эксперта более подробные данные осмотра и фотографии места происшествия. Ничего криминального — обычная смерть пожилого человека. Но Громову не нравилась поза на снимках: слишком театральная, будто профессор позировал для портрета «Учёный на вечном покое».

Он пригласил троих в кабинет Мендельсона: вдову, ученицу и главу фонда, не как следователь — как человек, которому вдова поручила разобраться.

---

Анна Викторовна держалась безупречно. Слишком безупречно.
— Он изменил завещание месяц назад. Говорил, что я и так обеспечена, а науке нужны деньги. Обижаться было глупо.

Татьяна Волкова, его протеже, горела нервно, как тонкая спичка. Двадцать восемь лет, очки в тонкой оправе, взъерошенные каштановые волосы, на лице — следы слёз и бессонных ночей.
— Я работала с Леонидом Петровичем. Его ученица. Он заморозил публикацию нашей совместной работы над революционной методикой ранней диагностики. Статья готова — и всё в стол! Говорил: «Нужны дополнительные данные». А значит — решил вывести моё имя из авторства!

— Это распространённая ситуация в науке?

— О, да. — Её голос стал резким. — Старики цепляются за кресла, молодые задыхаются в очереди. Леонид Петрович был гением, но... он стал осторожен. Даже слишком.

Виктор Комаров, старый друг семьи и личный врач покойного, излучал спокойную уверенность. Седые виски, дорогой костюм, внимательный взгляд.
— Фонд в трудном положении, это правда. Но Леонид знал об этом и хотел помочь. Его смерть — удар, а не спасение.

— Кто покупал лекарства? — спросил Громов.
— Я, — сказала Анна. — Леонид ненавидел аптеки. Всё заказывали онлайн.
— Кто выписывал рецепты?
— Я выписывал «Лерозин», — ответил Комаров. — «Нейротон» — его невролог, но Леонид консультировался со мной.
— Кто знал о его привычке запивать таблетки чаем с лимоном?

Все молчали. Знать могли все трое.

Каждый был правдоподобен. Каждый — под подозрением.

---

Через неделю знакомый эксперт сбросил Громову распечатку истории браузера с планшета Анны. Запросы, сделанные за месяц до смерти: «взаимодействие лерозина и нейротона», «симптомы отравления сердечными гликозидами».

Громов встретился с ней в зимнем саду особняка.
— Объясните.
Она побледнела, но голос не дрогнул:
— Леонид жаловался на слабость, тошноту. Он же сам — кардиолог, а не обращал внимания! Я стала искать информацию... думала, может, лекарства не те?
— Почему не пошли к Комарову?
— Леонид как-то сказал, что не вполне доверяет Виктору в последнее время. Говорил: «В фонде пахнет карболкой».

Её алиби было железным: в момент смерти она разговаривала по видео с сестрой в Сочи. Ложный след? Или её намеренно подставили?

---

Визит к Татьяне Волковой в её захламлённую квартиру на Васильевском начался с запаха кофе.

— Вы сказали, он заморозил вашу работу. Насколько вы были злы?
— До бешенства! — её глаза за стеклами очков вспыхнули. — Я написала ему... — она вдруг осеклась.

Громов заметил, как её взгляд скользнул к ноутбуку, и когда она вышла на кухню за печеньем, он прикоснулся к тачпаду. Экран ожил. В открытой вкладке почты — папка «Черновики». Верхнее письмо, сохранённое за день до смерти. Адресат — Мендельсон.

Текст был коротким и жестким: «Вы не даете ход моим  открытиям. Иногда мне кажется, наука продвинулась бы намного дальше, если бы такие ревнители просто освободили дорогу».

Вернувшись, Татьяна увидела выражение его лица и бросилась к ноутбуку, с силой захлопнув крышку.
— Это черновик! Я никогда бы его не отправила! Просто... выплеск эмоций!

— Но мысль родилась, — тихо сказал Громов. — И оформилась в слова.

Её алиби тоже было прочным: данные электронного пропуска и камер в институте подтверждали, что в ночь смерти она работала в лаборатории.

Кто-то мастерски создавал подозреваемых. Но зачем?

---

Громов вернулся к началу. К таблеткам.

Анна передала ему флаконы, которые полиция вернула вместе с личными вещами. Он отвёз их старому знакомому — токсикологу с золотыми руками, который работал с ним ещё в убойном отделе.

Через три дня пришёл результат.

— Интересная штука, — сказал эксперт, разглядывая таблетки под микроскопом. — «Лерозин»... не совсем «Лерозин». Видишь эти микрокристаллы по краю? Это не исходный препарат. Это его метаболит-предшественник. Сам по себе безвреден. Но если принимать вместе с «Нейротоном» и при этом сильно закислить среду — лимонным соком, например... — он посмотрел на Громова. — Тогда в желудке пойдёт реакция с образованием дигитоксиноподобного соединения — вещества, которое медленно разрушает сердечную мышцу. Смерть от сердечной недостаточности через месяц-полтора регулярного приёма гарантирована. И почти неотличима от естественной.

Значит, убийца действовал не в одиночку. Кто-то подменил таблетки. Кто-то обеспечивал регулярный приём. И кто-то имел постоянный доступ к дому.

---

И тогда Громов решил проверить то, о чём говорила Анна: фонд Комарова.

Знакомый аудитор, которому он когда-то помог с неприятностями, за пару дней нашёл странности в отчётности. Системные хищения. Завышенные расходы, дутые зарплаты, подложные договоры. И — регулярные крупные переводы в частный медико-социальный пансионат «Омега», специализирующийся на уходе за взрослыми с тяжёлыми формами ДЦП.

Один из пациентов — Дмитрий Игнатьев, 22 года.

Громов поехал туда без предупреждения. Показал удостоверение частного детектива, сказал, что работает по поручению семьи Мендельсонов. Заведующая, наслышанная о смерти профессора, согласилась помочь.

— Да, оплата идёт через благотворительную программу фонда «КардиоПрогресс». Очень щедрые пожертвования. Его мать — Светлана Игнатьева. Работает горничной в богатом доме. Для неё сын — весь мир.

Светлана. Тихая, незаметная горничная Мендельсонов, проработавшая в доме двадцать лет.

Громов вспомнил детали из отчёта криминалистов, которые скинул знакомый эксперт: на стакане, из которого пил Мендельсон, нашли свежие отпечатки горничной. Она объясняла, что мыла посуду утром, но экспертиза показала — отпечатки поверх отпечатков профессора. Она трогала стакан после его смерти.

Сын Светланы нуждался не просто в уходе, а в ежедневной сложной реабилитации: кинезиотерапия, занятия с логопедом-дефектологом, дорогостоящие препараты. Стоимость пребывания в «Омеге» — сотни тысяч рублей в месяц. Зарплата горничной никогда не покрыла бы этих расходов.

---

Громов встретил её у выхода из пансионата через день. Она шла, сгорбившись под дождём, будто несла невидимую тяжесть.

— Светлана Петровна, здравствуйте! Поговорим о Дмитрии.
Она вздрогнула, глаза распахнулись от животного страха.
— Что с Димой? Он в порядке?
— С ним всё хорошо. Но с вами — нет.

В машине, под стук дворников, она разрыдалась — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом.

— Доктор Комаров... он сказал, что Леонид Петрович хочет закрыть программу помощи. Что он считает это бессмысленной тратой денег на неизлечимых. Что Диму выпишут... А он не выживет без ухода! Моей зарплаты не хватит. Виктор Сергеевич сказал: нужно только немного повлиять на самочувствие профессора, отвлечь его от этих мыслей. Дал мне таблетки... сказал, это безобидное успокоительное, просто подменить в его флаконе...

— Вы подменили «Лерозин»?
— Да... Но в тот вечер я передумала! Вошла, чтобы всё рассказать, забрать эти таблетки... А он уже был мёртв. А стакан... стоял на самом краю, я испугалась, что упадёт, взяла его, отодвинула... Потом только поняла, что нельзя ничего трогать.

Её история была слишком правдивой, чтобы быть выдумкой.

Логика выстраивалась с пугающей ясностью. Комаров, будучи врачом, создал идеальное оружие. Он дал Светлане не «успокоительное», а прекурсор — вещество, безвредное само по себе, но смертельное в сочетании с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Она, не ведая, месяцами готовила почву для убийства. А в последний вечер ничего добавлять и не требовалось — накопленный эффект достиг критической массы.

Комаров не просто убил Мендельсона. Он создал идеальную ловушку, где исполнительница действовала вслепую, а ложные подозреваемые были подготовлены заранее.

---

Финальную встречу Громов устроил в пустой аудитории медицинского университета, где когда-то читал лекции Мендельсон. К этому моменту он уже передал все собранные материалы знакомому следователю из СК — достаточно, чтобы возбудить дело. Но последний разговор он хотел провести сам.

Пригласил только Комарова.

— Вы знали о конфликте с Татьяной, — начал Громов без предисловий. — Знали, что Анна беспокоится о здоровье мужа и ищет информацию. Возможно, даже подсунули ей эти запросы через взломанную почту. Два ложных следа готовы. Но третий... третий был гениален. Вы нашли слабое место — любовь матери к больному сыну. И превратили Светлану в своё орудие, солгав, что Мендельсон погубит её ребёнка.

Комаров сидел неподвижно, лишь пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла.

— Интересная химическая задача, которую вы решили, Виктор Сергеевич. Подменить «Лерозин» на его прекурсор. Безвредный сам по себе, но смертельный в коктейле с «Нейротоном» и лимонной кислотой. Вы знали его привычку запивать таблетки чаем с лимоном. И нашли идеального исполнителя — мать, которую можно заставить подменить таблетки, не объясняя истинной цели.

— Доказательства? — голос Комарова был ледяным.

— Показания Светланы, она их даст официально, когда начнётся следствие. Финансовые документы фонда — аудитор нашёл хищения на десятки миллионов. И главное — экспертиза. Прекурсор имеет уникальный синтетический маркер. Его следы найдены в ёмкости у Светланы и в вашей лаборатории. Вы готовили яд там. Вы годами воровали из фонда. Леонид раскрыл махинации и пригрозил тюрьмой. Вам нужно было его убить, получить наследство и замять хищения. Но сделать это так, чтобы, если что-то пойдёт не так, виновными оказались другие.

Комаров медленно поднялся. Маска спокойствия слетела, обнажив холодную, расчётливую злость.

— Он был сентиментальным дураком! Ворчал на «неэффективные траты» в фонде, хотел сократить программу помощи инвалидам! А эта программа... — он исказил губы в подобии улыбки, — была прекрасным каналом для отмывания денег. Он мешал. Мешал фонду. Мешал науке, в конце концов! Его смерть дала ресурсы для реальных исследований!

— Его смерть дала ресурсы вам, — поправил Громов. — И вы убили не только его. Вы убили совесть фонда, который он создавал. Кстати, материалы уже в Следственном комитете. Думаю, через час за вами приедут.

Он направился к выходу, но у двери обернулся.

— Знаете, что меня всегда поражало в таких, как вы? Вы просчитываете химические реакции, финансовые схемы, психологические слабости. Но забываете одну простую вещь: даже самая маленькая пешка, движимая любовью, может перевернуть всю партию на шахматной доске. Светлана передумала. И её попытка всё исправить оставила следы — те самые отпечатки на стакане, которые вы не учли. Потому что не верили, что у неё может быть совесть.

---

За окном горели огни города. Громов смотрел, как к зданию подъезжает машина с мигалкой, и думал о странной игре химических формул и человеческих слабостей. Одни и те же таблетки могли лечить и убивать. Одна и та же любовь могла спасать и ослеплять. А зло чаще всего пряталось не в ядах, а в уверенности, что твоя цель оправдывает любые средства.

Он вышел на улицу. Дождь кончился. На мокром асфальте мир отражался перевёрнутым, но от этого не становился менее реальным. В нём были те, кто просчитывает всё до миллиграмма, и те, кто отдаёт всё без остатка. И Громовы, пытающиеся найти истину где-то посередине — в хрупком равновесии между формулами и душами.