Цейтнот Натеньки

1.

Карл Цейтнот любил шашки.

Он любил их той беззаветной, почти религиозной любовью, какая доступна только людям, однажды увидевшим порядок там, где остальные видят хаос. Шашки были его музыкой, его алгеброй, его способом дышать. Шестьдесят четыре клетки, пронумерованных от А1 до Н8, вмещали в себя всё устройство мира: и стратегию, и тактику, и предательство, и чудо.

А еще у него была Натенька.

Натенька была женщиной, которую нельзя было долго оставлять без внимания. Карл выучил это правило на третьем месяце их отношений, когда, увлекшись разбором партии тридцатилетней давности, забыл перезвонить ей вечером. Утром у Натеньки уже образовалась вселенная, полная катастроф, и в центре этой вселенной стоял он, Карл, главный злодей и причина всех её бессонных ночей.

— Если Натеньку долго не мучить, — объяснял он друзьям, разводя руками, — она начинает мучиться сама. Это физика. Закон сохранения страдания.

Друзья понимающе кивали. Друзья тоже когда-то пытались не мучить своих женщин, и это плохо кончалось.

2.

Их история любви действительно не была экстраординарной. Никто не парил в воздухе, никто не становился невидимым. Карл не превращал шашки в голубей, а Натенька не читала его мысли на расстоянии. Они были обычными людьми, которые писали друг другу длинные письма в мессенджере, потому что в разговоре вечно всё забывали.

— Милая девочка, — писал Карл в три часа ночи, сидя над демонстрационной доской, — никогда не спорь с идиотами. Они сначала опустят тебя до своего уровня, а потом выиграют у тебя всё и вся. У них за плечами опыт борьбы нанайских мальчиков, которого у тебя нет и не будет. Ты же интеллигентная девочка. Ты умеешь думать. А они умеют только побеждать. Это разные вещи.

Натенька читала это утром, пила кофе и думала: он опять про шашки. Или про федерацию. Или про того типа, который год назад поставил ему «любки» в блице, а потом ходил по турнирному залу, как павлин.

— С этими ребятами, — добавлял Карл в следующем сообщении, — всегда есть о чем помолчать.

Натенька улыбалась. Она знала это молчание. Оно пахло деревом шашечной доски и старыми сигаретами, которые Карл не курил уже пять лет.

3.

Они приехали на море в июле.

Карл взял с собой портативную доску и сборник этюдов. Натенька взяла с собой надежду, что на этот раз всё будет иначе.

— Мы будем гулять, — сказала она. — Пить вино. Смотреть на закат.

— Конечно, — сказал Карл.

В первый же вечер он нашел в соседнем номере мужчину, который в юности играл в городском Дворце пионеров. Они просидели до трех ночи, расставляя позиции и споря о дебюте «Обратная городская партия».

Натенька лежала в номере и смотрела в потолок.

«Приехали на море, — думала она. — Сами не отдохнули. И другим не дали».

Утром она не разговаривала с Карлом.

— Ты понимаешь, — пытался объяснить он, — у него там была фантастическая комбинация. С жертвой трех шашек. Трех, Натенька!

— Я тебе жертвую свои три шашки, — ответила Натенька. — Завтрак стынет. И море стынет. Всё стынет, Карл.

Он посмотрел на неё и вдруг увидел: она не злится. Она мучается. Мучается тихо, по-настоящему, без скандалов и битья посуды. И это было хуже любых упреков.

— Прости, — сказал Карл.

Он убрал доску в чехол и не доставал её три дня.

4.

Остановившиеся часы времени не останавливают.

Карл знал это лучше других. В шашках цейтнот — это когда секунды тают, как сахар в горячем чае, и ты делаешь ходы на автомате, потому что думать некогда. Но в любви цейтнот — это когда время есть, а ты его не чувствуешь.

Или когда времени нет, а ты делаешь вид, что оно есть.

Натенька не знала, что всё плохое когда-нибудь кончается. И в этом, пожалуй, было её главное преимущество перед Карлом. Она жила так, будто завтра никогда не наступит, а если наступит — она встретит его с тем же недоумением: опять? уже?

Карл же жил в перманентном цейтноте.

Между «люблю Натеньку» и «люблю шашки» не было компромисса. Было только переключение скоростей. Он то нырял в её тепло, в её смех, в её маленькую ложбинку на шее, которую целовал каждый раз, как в первый, — то выныривал обратно, к своим сорока восьми клеткам, где всё было честно.

В шашках нельзя сжульничать.

В любви — можно.

Но они не жульничали. В их письмах была правда.

5.

«Милая девочка, — писал он ей с турнира из Костромы. — Здесь такие же клетки, как в Москве. Такая же доска. Такие же соперники. А тебя нет. Я смотрю на доску и вижу твое лицо. Я расставляю шашки и слышу твой голос. Это ненормально? Если да — я не хочу быть нормальным».

«Карл, — отвечала она. — Ты опять забыл, что у меня завтра собеседование. Я волнуюсь, а ты пишешь про доску. Твоя доска меня скоро убьет. Но когда ты вернешься? Я сварила борщ. Он уже третьи сутки стоит. Борщ, как и женщины, не любит ждать».

Они реконструировали свои чувства по переписке, как археологи восстанавливают амфору из тысячи осколков. Вживую всё почему-то рассыпалось. На бумаге — склеивалось.

Может быть, потому что в жизни было слишком много быта, а в письмах — только они. Только клетки и борщ. Только цейтнот и бесконечность.

6.

— За что ты меня любишь? — спросила Натенька как-то вечером.

Они лежали на диване, Карл рассеянно водил пальцем по её ключице, думая о какой-то разменной позиции из полуфинала.

— Что? — переспросил он.

— За что ты меня любишь? — повторила она терпеливо. — Только не говори про борщ.

Карл задумался.

В шашках есть понятие «вилка». Это когда одной шашкой можно побить две. Любовь — это вилка: она бьет сразу по обоим. И выхода нет.

— Я люблю тебя за божественную красоту, — сказал он медленно. — И за дьявольский характер.

Натенька приподнялась на локте, готовая к спору.

— А еще, — добавил Карл, не давая ей вставить слово, — за маленькую ложбинку.

Он коснулся пальцем ямочки у основания её шеи.

— Здесь.

Она замолчала.

А он подумал: вот сейчас я могу умереть. Прямо сейчас. И это будет правильный ход.

7.

В их истории любви нет ничего экстраординарного.

Она не кончилась трагедией, хотя могла бы — у них было достаточно поводов разбежаться, как чужие шашки по разным углам доски. Но они не разбежались.

Может быть, потому что Карл однажды сказал ей:

— Не надо запирать себя в клетку, чтобы потом страдать от того, что больше не можешь летать. Я не запираю тебя. Я просто ставлю рядом.

— А шашки? — спросила Натенька.

— И шашки тоже.

Он не врал. Он действительно не знал, как это — жить без шашек. И без неё.

8.

Из их рассуждений о банальных вещах можно было сделать фильм.

Или роман.

Или мыльную оперу, в которой герои вечно ищут друг друга, находясь в одной комнате.

Бог создал земное притяжение, чтобы мы не шастали по космосу. Но любовь — это другое притяжение. Она прибивает к земле. К конкретному человеку. К конкретной доске. К конкретному вечеру, когда за окном дождь, а ты смотришь не в окно, а в её глаза.

— Ты снова не слушаешь, — говорит Натенька.

— Слушаю, — говорит Карл.

— О чем я только что говорила?

— О том, что мы приехали на море, сами не отдохнули и другим не дали.

Она смеется.

И он смеется.

И в этом смехе умещается всё: и сорок восемь клеток, и ложбинка на шее, и борщ, который опять остыл.

9.

— Хотите полистать переписку двух идиотов? — спрашивает Карл.

— Про вселенскую любовь без начала и без конца? — подхватывает Натенька.

— Очень любопытно, — говорите вы.

— Пожалуйста, — говорят они.

И ничего не показывают.

Потому что эта переписка — только для них. Потому что, если сделать людям добро и рассказать им о своей любви вслух, — люди этого никогда не простят.

А они хотят, чтобы их простили.

За всё.

За цейтнот, за опоздания, за разменянные на этюды вечера, за забытые обещания.

— Не говорите нам, что нужно делать, — улыбается Карл.

— И мы не скажем, куда вам нужно идти, — отвечает Натенька.

Они смотрят друг на друга.

За окном останавливается время.

Но остановившиеся часы, как известно, не останавливают ничего.

Только напоминают: сейчас ровно столько-то.

И столько же любви.

P.S.
…за маленькую ложбинку тоже.