Французский шансон. Ретроспектива

Она вспомнила это в марте, когда ледоход только начинался.

Странно: столько лет прошло, а стоило закрыть глаза — и вот он, тот самый вечер, тот самый воздух, пахнущий соснами и костром, и гитара, и чужие голоса, и он.

Вадим.

Лена приехала на фестиваль с подругой Наташкой — они вместе учились в библиотечном, и Наташка уговорила: «Ну хоть раз вытащу тебя из твоих картотек, ты же киснешь там, как сыроежка в банке».
Наташка всегда так говорила. Лена только смеялась.
Они сидели на пледе, пили тёплое вино из пластиковых стаканчиков, слушали, как поют у костра. Лена зябко куталась в вязаный платок — август на Волге уже по-осеннему холодил плечи, — и думала о том, что послезавтра нужно будет ехать обратно, а ей совсем не хочется.
И тут он подошёл.
— Девушки, вы местные или как птицы перелётные?
Наташка засмеялась — легко, сразу, она всегда так смеялась, когда ей нравились мужчины. А Лена подняла глаза и замерла.
У него были русые волосы, чуть длиннее, чем носили тогда, и зелёные глаза — светлые, прозрачные, такие редко встречаются. И улыбка. Широкая, открытая, от которой у него расходились морщинки у глаз, хотя лет ему было, наверное, чуть за тридцать, не больше.
— Мы перелётные, — сказала Наташка. — А вы?
— И я не здешний. Можно сесть?
Он сел рядом с Леной. Не с Наташкой. С ней.
И протянул руку:
— Вадим.
— Лена.
Пожатие было тёплым, сухим, и задержалось на секунду дольше, чем нужно. Мурашки побежали по спине — от запястья до самых лопаток.
Она тогда ещё не знала, что запомнит это рукопожатие на всю жизнь.
---

Он рассказывал о работе в газете.
О командировках, о Байкале, о Сахалине, о Севере, где он однажды застрял в аэропорту на трое суток и написал целый цикл стихов. «Я вообще-то поэт, — сказал он, чуть смущаясь. — Ну, начинающий. Прозу пока не пробую, боюсь».
Лена спросила:
— Чего боитесь?
Он посмотрел на неё долго, внимательно.
— Что не хватит воздуха. Стихи — это выдох. А проза — дыхание. Надо уметь дышать ровно, долго, без пауз. Я пока не умею.
Она кивнула. Ей казалось, что она понимает.
А потом кто-то запел у костра, и Вадим вдруг сказал:
— Брель. «Amsterdam».
— Вы знаете Бреля? — удивилась Лена.
— Обожаю. А вы?
— Это моя любимая песня.
Он снова улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всё внутри переворачивалось.
— Так мы с вами, Лена, почти земляки. Только я из Парижа, а вы из Амстердама.
Она засмеялась — впервые за вечер легко, свободно.
Наташка уже танцевала у костра с каким-то бородачом в тельняшке. А Лена и Вадим сидели на пледе, слушали шансон и молчали.
Это молчание было таким же тёплым, как его рука.
---

Он раздаривал комплименты направо и налево.
Лена заметила это на третий день. Утром — девушке в очереди за кофе: «У вас удивительный цвет волос, как осенний клён». Днём — поварихе в столовой: «С таким характером, как у вас, можно армией командовать, а вы тут борщ разливаете». Вечером — Наташке: «Вы похожи на актрису немого кино, в вас есть тайна».
Наташка таяла. А Лена сжималась внутри.
Ей хотелось, чтобы эти слова доставались только ей.
Она злилась на себя за это. Кто он ей? Случайный знакомый, с которым они просидели у костра один вечер. Нет, два вечера. И сегодня третий, последний.
Но когда он подошёл к ней вечером и сказал просто: «Пойдём, я покажу тебе, где тут звёзды видны лучше всего», — она пошла.
Он назвал её на «ты». Впервые.
И она не поправила.
---

Звёзды над Волгой были крупные, низкие, как будто до них можно дотронуться рукой.
Они сидели на поваленном дереве в отдалении от костров, и Лена слышала, как стучит её сердце. Или это его сердце? Или просто ночные сверчки?
— Уеду завтра, — сказал Вадим. — Точнее, сегодня уже. Утром.
— Я тоже, — ответила Лена.
— Жалко.
— Да.
Он помолчал. Потом повернулся к ней.
— Я напишу тебе. Хорошо?
Она кивнула. Слова кончились. Осталось только это — близость, дыхание, запах сосновой коры и табака.
Он взял её руку в свою. Просто держал, не гладил, не
 сжимал. Держал.
И у Лены внутри что-то дрожало, как струна, которую тронули и не гасят.

---

Утром она не нашла его в гостинице.
Сосед по комнате сказал: «Уехал срочно, какой-то заграничный рейс, он на телеграмму ссылался, в шесть утра его водитель забрал».
Лена кивала, пила остывший кофе, смотрела в окно на серое волжское небо.
Наташка что-то щебетала о бородаче в тельняшке, о том, что он зовёт её в Питер, о том, что жизнь, кажется, налаживается.
А Лена думала: «Он не попрощался».
И это было больнее, чем если бы он вовсе не приезжал.

---

Письмо пришло через две недели.
Обычный почтовый конверт, синими чернилами, размашистым почерком. Лена нашла его в ящике, когда вернулась с работы, и руки у неё задрожали так, что ключи упали на пол.
«Леночка, прости, что не попрощался. Предложили командировку во Францию, рейс был ранний, я не решился тебя будить. Думал, лучше дать тебе поспать. А теперь думаю: дурак. Надо было разбудить. Прости. Я о тебе помню. В Париже сейчас осень, но я почему-то всё время представляю нашу Волгу. И тебя. Вадим».
Она перечитала письмо десять раз.
Потом положила конверт в коробку с фотографиями и спрятала на антресоль.
Через год она вышла замуж.
Через два — родила сына.
Она почти забыла его лицо, его улыбку, его голос. Почти.
Но иногда, когда муж засыпал и дыхание его становилось ровным и тяжёлым, она лежала в темноте и вспоминала то рукопожатие. Тёплое. Сухое. На секунду дольше, чем нужно.
И мурашки всё ещё бежали по спине.

---

Они встретились через пять лет.
В Москве, на книжной ярмарке. Лена приехала в командировку от областной библиотеки, стояла у стенда с новинками и листала чей-то сборник стихов. И вдруг услышала:
— Лена.
Она обернулась.
Он почти не изменился. Те же русые волосы, только короче, те же зелёные глаза. И та же улыбка.
— Вадим.
Они смотрели друг на друга, и вокруг текла толпа, гудели голоса, где-то выступал кто-то важный, но всё это было далеко, за стеклом.
— Ты замужем? — спросил он.
— Да. Сын, три года.
— Я развёлся.
— Я знаю. Я читала твой сборник.
— Правда?
— Правда. Там есть стихи про Волгу. Я поняла, что это про тот август.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я тогда не смог уехать из Парижа три недели. Всё смотрел на Сену и думал: у неё другие берега. У той реки, где она живёт.
Лена улыбнулась.
— У меня теперь другая река. Я на Лену переехала.
— Лена на Лене. — Он улыбнулся в ответ. — Красиво.

Они простояли в проходе ещё минуту. Мимо шли люди, толкались, извинялись. А они стояли, и между ними было всё то, что не случилось пять лет назад.
— Дай мне свой телефон, — сказал Вадим. — Или адрес. Я напишу.
Она продиктовала.
Он записал на салфетке, убрал во внутренний карман пиджака.
— Не потеряю, — сказал. — Честно.
— Я знаю, — ответила Лена.

---

Первый комментарий на его литературной странице она оставила через десять лет.
Прочитала новый рассказ — и не смогла промолчать.
Он ответил через час:
«Лена, куда вы пропали? Я искал вас».
Она смотрела на экран и улыбалась.
За окном шумела Лена. Август кончался, приближалась осень.
А она всё ещё помнила тот август на Волге. Звёзды. Гитару. Его руку в своей.
И знала, что будет помнить всегда.

---

Потом было ещё несколько лет переписки, разговоров о книгах, долгих пауз и коротких встреч на литературных сайтах. Потом была Софочка, и романы, и ледоходы, и фраза «женщина без гордости». Потом была долгая дорога к себе — через ожидание, прощение, расставание.
Но это уже другая история.
А тогда, на ярмарке, он просто стоял напротив неё, и в его зелёных глазах было столько нежности, что ей хватило бы на всю оставшуюся жизнь.
И она взяла эту нежность с собой.
На свою реку. В свой город. В свою долгую зиму.
Взяла — и больше никогда не отдала.