Битва в долине Монаш

Глава 1

В истории военных конфликтов существуют места, сама топография которых, кажется, была спроектирована злым демиургом с единственной целью — превратить человеческое существование в бесконечную, мучительную агонию. Долина Монаш на Галлиполийском полуострове, ставшая в 1915 году центральной артерией и одновременно открытой могилой для корпуса АНЗАК (Австралийского и Новозеландского армейского корпуса), была именно таким местом. Это не была долина в пасторальном смысле этого слова; это был глубокий, извилистый шрам на лице земли, узкий каньон с отвесными стенами из рыхлого песчаника и глины, который вел от относительно безопасного побережья в самое сердце ада — к передовым постам на гребне хребта. Для тысяч молодых людей, прибывших с другого конца света, из просторных ферм Австралии и зеленых холмов Новой Зеландии, этот клаустрофобный коридор стал последней вселенной, которую они увидели. Здесь, в этом каменном мешке, понятие горизонта исчезло, сменившись вертикалью страха: небо было узкой полоской синевы, недосягаемой и равнодушной, а смерть всегда приходила сверху.

Стратегический парадокс долины Монаш заключался в ее двойственной природе. С одной стороны, она была жизненно важной пуповиной, единственным путем снабжения для изолированных гарнизонов на вершинах — постов Куинна, Кортни и Стила. По дну этого ущелья, спотыкаясь о камни и корни кустарника, круглосуточно двигались цепочки людей-мулов, тащивших на себе ящики с патронами, канистры с водой и мешки с провизией. С другой стороны, долина представляла собой идеальный тир для турецких стрелков. Османские позиции, расположенные на господствующих высотах, особенно на зловещем хребте, получившем название «Хребет Мертвеца» (Dead Man’s Ridge), нависали над долиной, создавая эффект амфитеатра, где зрители были вооружены винтовками Маузера, а актеры внизу были лишены возможности спрятаться. Турок, сидевший в своем гнезде среди колючего кустарника на высоте ста метров, видел все, что происходило внизу, как на ладони. Он мог выбирать жертву с леденящим спокойствием, попивая чай и корректируя прицел. Для солдат АНЗАК каждый поход за водой превращался в русскую рулетку, где ставкой была жизнь, а выигрышем — еще несколько часов существования в грязи и страхе.

Атмосфера в долине с первых дней мая 1915 года пропиталась экзистенциальным ужасом, который невозможно было смыть или забыть. Это был не тот страх, что возникает в момент атаки, когда адреналин затуманивает рассудок. Это был холодный, липкий, хронический страх быть под прицелом каждую секунду бытия. Человек, идущий по дну ущелья, чувствовал на своем затылке взгляд невидимого наблюдателя. Снайперская пуля не издавала звука выстрела — звук приходил позже, уже после того, как тело падало в пыль. Сначала слышался сухой, резкий щелчок — звук разрыва воздуха пулей, пролетающей со сверхзвуковой скоростью, — и глухой шлепок попадания в плоть. Только потом доносилось эхо выстрела, отраженное от стен каньона. Этот звук — «крэк-тамп» — стал саундтреком долины Монаш, ритмом, под который бились сердца. Люди учились ходить, вжимая голову в плечи, горбясь, пытаясь стать меньше, но от пули, летящей сверху под углом в сорок пять градусов, не спасали ни брустверы, ни мешки с песком. Смерть была геометрически неизбежна.

Специфика «окопного» быта в этом месте отличалась особой жестокостью. Здесь не было полноценных окопов в привычном понимании позиционной войны Западного фронта. Были «лисьи норы» — углубления, вырытые в стенах ущелья, примитивные землянки, накрытые прорезиненными плащ-палатками или кусками жести. Грунт был предательским: сухая, крошащаяся глина, которая в жару превращалась в удушливую пыль, забивающую легкие, глаза и затворы винтовок, а после редких, но яростных дождей становилась вязкой, как клей, грязью, засасывающей сапоги. Но главным бичом были не грунт и не климат, а запах. Долина Монаш быстро превратилась в гигантский морг под открытым небом. Тела убитых на гребнях скатывались вниз или застревали в кустарнике на склонах, где их невозможно было достать, не подставившись под пулю. На жаре, достигавшей тридцати градусов, процессы разложения шли с пугающей скоростью. Сладковатый, тошнотворный смрад гниющего белка смешивался с запахом хлорной извести, которой пытались засыпать нечистоты, запахом немытых тел тысяч мужчин, кордита и дешевого табака. Этот «аромат Галлиполи» въедался в кожу, в волосы, в саму структуру одежды. Еда пахла мертвечиной. Вода имела привкус тлена.

Вместе с запахом пришли мухи. Это была не просто назойливость насекомых; это было библейское нашествие. Миллионы жирных, зеленых и черных мух, вылупившихся в трупах, лежащих на нейтральной полосе, покрывали все живое плотным шевелящимся ковром. Стоило солдату открыть банку с говядиной, как она мгновенно становилась черной от насекомых. Они лезли в рот, в нос, в глаза, в открытые раны. Человек не мог поднести ложку ко рту, не проглотив десяток мух, которые только что сидели на раздувшемся лице мертвеца в пятидесяти метрах отсюда. Результатом стала эпидемия дизентерии, которая косила ряды АНЗАК эффективнее турецких пулеметов. Солдаты, похожие на скелеты, с ввалившимися глазами и землистой кожей, шатались от слабости, но продолжали держать оборону, потому что заменить их было некому. Штаны у многих были срезаны сзади, так как сил бегать в импровизированные латрины уже не было. Это было предельное унижение человеческого достоинства, низведение воина до состояния больного, испражняющегося животного, запертого в клетке.

Психологическое состояние участников этой драмы можно охарактеризовать как глубокую, травматическую диссоциацию. Молодые люди, воспитанные на романтических идеалах Британской империи, ожидали войны знамен и кавалерийских атак, а попали на скотобойню, где героизм не имел значения. В долине Монаш не было места для маневра, для тактического гения. Была только тупая, механическая работа по выживанию. Снайперы, артиллерийские обстрелы шрапнелью, которые турки устраивали с садистской регулярностью в часы раздачи пищи, превратили нервную систему солдат в оголенный провод. Люди переставали реагировать на смерть товарищей. Если рядом падал друг с простреленной головой, первой реакцией было не горе, а инстинктивная проверка — цела ли винтовка, остались ли патроны и вода. Эмпатия атрофировалась как ненужный рудимент. Остался только мрачный фатализм. Солдаты писали домой письма, в которых старательно избегали описания реальности, используя эвфемизмы вроде «немного трудно» или «жарко», в то время как их рассудок балансировал на грани безумия.

Особый ужас внушала «шрапнельная долина» — участок пути, простреливаемый турецкой артиллерией. Снаряды рвались в воздухе, осыпая ущелье дождем из свинцовых шариков. Укрыться от этого было негде. Шарики пробивали мягкие австралийские шляпы, входили в плечи, дробили колени. Крики раненых, эхом разносившиеся по узкому ущелью, деморализовали тех, кто шел на смену. Санитары, работавшие в долине, были настоящими героями этого ада. Они тащили носилки с ранеными вниз, к пляжу, под постоянным огнем, скользя на глине, пропитанной кровью. Часто случалось так, что раненый, которого несли в тыл, получал вторую, смертельную пулю уже на носилках. Или пуля убивала санитара, и носилки падали, выбрасывая искалеченное тело в грязь. Эта лотерея смерти, ее абсолютная случайность и бессмысленность, подрывала веру в Бога и справедливость сильнее, чем любые философские трактаты.

Но самым страшным местом, к которому вела долина Монаш, была ее вершина — пост Куинна (Quinn's Post). Это была кульминация кошмара, точка, где две армии сошлись на дистанцию броска гранаты, а иногда и ближе. Долина упиралась в этот пост как в тупик. Те, кто поднимался туда, знали, что идут в место, где средняя продолжительность жизни исчисляется минутами. Пост Куинна нависал над долиной как карниз, готовый обрушиться. Там, наверху, война шла уже не винтовками, а самодельными бомбами из консервных банок с гвоздями и пироксилином. Люди жили в норах, вырытых в самом гребне, слыша, как турки копают свои туннели с другой стороны, всего в нескольких метрах. Это создавало атмосферу параноидального ожидания: в любую секунду земля под ногами могла взлететь на воздух.

В ночное время долина Монаш трансформировалась в царство теней. Темнота здесь была густой, почти осязаемой, но она не приносила безопасности. Наоборот, она обостряла слух до предела. Любой шорох — осыпающийся грунт, хруст ветки, писк крысы — воспринимался как начало вражеской атаки. Турецкие разведчики, «инфильтраторы», мастера бесшумного проникновения, спускались со склонов, чтобы перерезать горло часовому или забросать гранатами спящих в нишах. Страх перед холодным оружием, перед безмолвной смертью в темноте, заставлял людей стрелять по теням, по кустам, по собственным галлюцинациям. Вспышки выстрелов на мгновение выхватывали из мрака сюрреалистические картины: искривленные корни, похожие на скрюченные пальцы, лица солдат с расширенными зрачками, блеск штыков. И над всем этим висело тяжелое, звездное небо Востока, чужое и холодное, равнодушно взирающее на копошащихся внизу людей, превративших кусок прекрасной природы в филиал преисподней.

К концу мая долина Монаш окончательно утвердилась в статусе «Долины Смерти». Это было не просто название на карте, это был диагноз. Здесь человек осознавал свою конечность и хрупкость с ужасающей ясностью. Здесь исчезали иллюзии. Оставалась только голая, уродливая правда войны: грязь, кровь, мухи и постоянное, изматывающее ожидание конца. Те, кто прошел через долину Монаш и поднялся на пост Куинна, уже не возвращались прежними. Они оставляли в этом ущелье не только свое здоровье, но и часть души, навсегда пропитавшуюся запахом тлена и звуком лопающегося от пули черепа. Это было начало конца невинности целого поколения, запертого в каменном мешке на краю света.


Глава 2

Если долина Монаш была открытой раной Галлиполи, то Пост Куинна был ее воспаленным, пульсирующим нервом, точкой, где болевой порог человечества был превышен и перешел в категорию постоянного, фонового страдания. Расположенный на самой вершине ущелья, этот клочок земли размером не больше теннисного корта стал самым опасным местом на всем полуострове, а возможно, и на всех фронтах Первой мировой войны в 1915 году. Стратегическая геометрия здесь сыграла с солдатами АНЗАК злую шутку: позиции австралийцев и новозеландцев находились буквально на краю обрыва, цепляясь за рыхлый край плато, в то время как турецкие траншеи располагались чуть выше и, что самое ужасное, невероятно близко. Расстояние между противниками в некоторых местах не превышало десяти, а то и пяти метров. Это была война не на дистанции винтовочного выстрела, а на дистанции шепота, плевка и броска самодельной бомбы. Близость врага создавала атмосферу интимного кошмара: солдаты слышали кашель турок, их молитвы, звон посуды и лязг затворов. Психологическое давление от такого соседства разрушало рассудок быстрее, чем артиллерийские обстрелы; жить, зная, что смерть сидит за тонкой стенкой из мешков с песком, означало находиться в состоянии перманентного невроза.

Именно на Посту Куинна окопная война мутировала в нечто архаичное и одновременно техногенно-ужасающее. Поскольку высунуться из траншеи означало мгновенную смерть от снайперской пули (турецкие стрелки били с господствующих высот, буквально заглядывая в австралийские окопы сверху вниз), война ушла в двух направлениях: в воздух и под землю. Воздушное пространство над узкой нейтральной полосой превратилось в трассу для смертоносного обмена. Поскольку штатных гранат у корпуса АНЗАК катастрофически не хватало, в дело вступила мрачная инженерная импровизация. Так родились печально известные «бомбы из банок из-под джема» (Jam Tin Bombs). Это были кустарные взрывные устройства: пустые жестяные банки из-под сливового или яблочного джема набивали обрезками металла, гвоздями, гильзами и взрывчаткой (аммоналом или порохом), вставляя примитивный бикфордов шнур. Процесс их использования требовал запредельного хладнокровия. Запал был ненадежен: он мог сгореть за секунду, разорвав бомбардира в клочья, а мог тлеть вечность, давая врагу шанс отбросить «подарок» обратно.

Дуэль на гранатах стала ежедневным ритуалом, напоминающим гротескную спортивную игру со смертью. Турки, чье снабжение было лучше, засыпали Пост Куинна своими заводскими гранатами «Крикетный мяч». Австралийцы, многие из которых были отличными игроками в крикет, отбивали эти дымящиеся шары на лету или подбирали их с земли и швыряли обратно. Это требовало реакции мангуста и полного отключения инстинкта самосохранения. Ошибка в полсекунды означала, что человек превращался в кровавый туман. Траншеи Поста Куинна были густо пропитаны кровью именно из-за таких ошибок. Оторванные кисти рук, выбитые глаза и развороченные животы стали обыденностью. Чтобы защититься от гранат, над окопами натягивали проволочные сетки, похожие на курятники, но они часто рвались или, наоборот, отпружинивали гранаты обратно в окоп, превращая убежище в братскую могилу. В этом замкнутом пространстве, среди мешков с песком, набитых, как выяснилось позже, не только землей, но и трупами предыдущих защитников, воздух дрожал от постоянных взрывов, создавая акустический ад, в котором невозможно было думать, только реагировать.

Невозможность поднять голову над бруствером породила еще одно изобретение, ставшее символом Галлиполи — перископную винтовку. Лэнс-капрал Уильям Бич, наблюдая, как его товарищи гибнут один за другим при попытке прицелиться, сконструировал устройство из двух зеркал и деревянной рамы, позволявшее стрелять, оставаясь в безопасности на дне окопа. Это изобретение изменило характер противостояния, сделав убийство холодным, отстраненным процессом. Стрелок видел врага в маленьком прямоугольнике зеркала, нажимал на спуск, дергая за шнурок, и видел, как фигурка падает. Это создавало иллюзию безопасности, но она была обманчивой. Перископные винтовки были громоздкими, а зеркала часто разбивались пулями, осыпая лицо стрелка осколками стекла. К тому же, это не спасало от главной угрозы — штурма.

Самым страшным аспектом жизни на Посту Куинна была подземная война. Поскольку продвижение по поверхности было невозможным, обе стороны начали рыть туннели под позиции врага, чтобы заложить мощные заряды и взорвать их. Это была война кротов, война в абсолютной темноте и тишине. Саперы АНЗАК, часто бывшие шахтеры, спускались в узкие, душные галереи, где воздух был спертым и горячим, и вслушивались в землю. Звук турецкой кирки — глухой, ритмичный «тук-тук-тук» — вызывал леденящий ужас. Он означал, что враг рядом, что он копает встречный ход или камеру для закладки динамита. Это ожидание смерти снизу, из недр земли, было пыткой почище любой бомбардировки. Когда саперы встречались под землей, происходили самые жестокие и безмолвные схватки в истории кампании. В ход шли кирки, лопаты, ножи и кулаки. В тесном пространстве, где невозможно размахнуться, люди душили друг друга, вдавливали глаза в глазницы, кусались. Победитель оставался замурованным с трупом побежденного, часто умирая позже от удушья или обвала, вызванного взрывом камуфлета — небольшого заряда, предназначенного для разрушения вражеского туннеля.

Кульминацией этого безумия стала атака 29 мая, когда турки, взорвав мощный минный заряд под Постом Куинна, обрушили часть обороны и ворвались в траншеи. Взрыв был такой силы, что тела австралийских часовых были подброшены высоко в воздух, упав далеко в тылу, в долине Монаш. В образовавшуюся брешь, в облака пыли и дыма, с дикими криками хлынула турецкая пехота. Началась резня в лабиринте траншей. Здесь не было линии фронта; фронт был везде. Дрались за каждый поворот, за каждый траверс. В темноте, освещаемой только вспышками выстрелов и взрывами гранат, невозможно было отличить своего от чужого. Стреляли в упор, прожигая униформу пороховыми газами. Когда заканчивались патроны, били прикладами, кололи штыками. Майор Хью Куинн, в честь которого был назван пост, погиб именно в такой хаотичной контратаке, пытаясь выбить врага. Его смерть стала символом жертвенности этого места. Тело майора так и не удалось вынести сразу; оно осталось лежать на ничейной земле, пополнив ряды «караула мертвецов».

Контратака, организованная новозеландцами и остатками австралийского гарнизона, отличалась звериной жестокостью. Пленных не брали. Раненых турок, оставшихся в траншеях, добивали без жалости, сбрасывая накопившуюся за недели страха и унижения ярость. Окопы были завалены телами в несколько слоев. Кровь смешалась с пылью, превратив дно траншей в скользкое месиво. Солдаты скользили, падали на трупы, вставали, покрытые чужой кровью с ног до головы, и продолжали убивать. К утру пост был отбит, но цена была чудовищной. Гарнизон был практически уничтожен и заменен свежими частями, которые, поднявшись на высоту, были в шоке от увиденного. Стены траншей были забрызганы мозгами и кусками плоти. Вонь стояла такая, что людей рвало прямо на позиции. Но убирать тела было некогда — нужно было восстанавливать брустверы, так как турецкие снайперы уже начали свою утреннюю охоту.

Именно на Посту Куинна в полную силу проявился феномен «окопного фатализма». Люди, пробывшие там больше недели, менялись внешне. У них появлялся «взгляд на тысячу ярдов» — пустой, расфокусированный взор, направленный сквозь предметы. Движения становились замедленными, экономными. Разговоры сводились к минимуму. Смех исчез, уступив место циничному черному юмору. Солдаты давали имена трупам, лежащим на брустверах и служившим дополнительной защитой от пуль. «Вон тот — это Сержант Билл, он отлично держит пули», — говорили они новичкам, указывая на раздувшееся, почерневшее тело. Эта дегуманизация, превращение человека в мешок с песком, была защитной реакцией психики, пытающейся не сойти с ума от осознания того, что завтра ты сам станешь частью этой стены.

Санитарные условия на Посту Куинна были еще хуже, чем в долине. Латрин не хватало, и они были переполнены. Из-за постоянных обстрелов выносить нечистоты было невозможно, и их часто просто выбрасывали за бруствер, туда, где лежали трупы. Дожди смывали эту ядовитую смесь обратно в окопы. Солдаты ели, спали и сражались в этой клоаке. Вши были вездесущи. Они ползали по лицам, забивались в швы одежды, вызывая нестерпимый зуд, который доводил до бешенства. В периоды затишья солдаты сидели голыми по пояс, давя вшей — это было единственное развлечение, доступное в этом аду. Кожа людей была покрыта гнойниками и язвами — «галлиполийскими болячками», которые не заживали месяцами из-за авитаминоза и антисанитарии.

К июню Пост Куинна превратился в символ бессмысленности и упорства. Его удержание не давало никакого стратегического преимущества для наступления, но его потеря означала бы крах всей обороны АНЗАК. Это был тупик, капкан, в который попали обе армии. Турки не могли сбросить австралийцев в море, австралийцы не могли продвинуться ни на метр. Они могли только убивать друг друга в этом узком пространстве, наращивая горы трупов. Прибывший принять командование обороной поста подполковник Уильям Мэлоун из Веллингтонского батальона был в ужасе от состояния позиций. Он начал наводить порядок жесткой рукой, превращая хаотичные норы в подобие фортификационных сооружений, но даже его железная воля не могла изменить главного фактора: географии. Пост Куинна оставался эшафотом, на который каждый день поднимались новые жертвы, чтобы быть принесенными в жертву богу войны, ненасытному и равнодушному.


Глава 3

К середине лета 1915 года война в долине Монаш трансформировалась в нечто большее, чем просто военный конфликт; она стала образом жизни, извращенной формой цивилизации, где все привычные человеческие ценности были вывернуты наизнанку. Время здесь текло иначе. Дни были наполнены ослепительным солнцем, пылью и мухами, а ночи — ожиданием смерти и холодом, пробирающим до костей, несмотря на летний зной. Рутина убийства стала настолько всеобъемлющей, что солдаты перестали замечать ее ненормальность. Вид человека, которому снайперская пуля сносит половину черепа, вызывал не ужас, а лишь досаду и прагматичную мысль: «Опять придется чинить бруствер и тащить тело вниз». Эта эмоциональная атрофия, защитная корка, которой покрывались души выживших, была, пожалуй, страшнее физических увечий. Она делала из молодых парней, еще вчера мечтавших о любви и будущем, стариков с пустыми глазами, для которых будущее ограничивалось следующим вдохом.

Окопная война на этом участке фронта приобрела черты гротескного технологического тупика. Изобретение перископной винтовки, ставшее ответом на снайперский террор турок, превратило перестрелки в сюрреалистическую дуэль призраков. Солдаты сидели на дне глубоких траншей, глядя в маленькие зеркальца, прикрученные к деревянным рамам, и дергали за веревочки, нажимая на спусковой крючок. Они не видели врага своими глазами, они видели лишь его отражение. Убийство стало опосредованным, дистанцированным. Это создавало ложное чувство безопасности и одновременно усиливало паранойю. Ведь если ты можешь убить, не показываясь, то и тебя могут убить так же. И убивали. Турецкие снайперы, мастера маскировки, научились стрелять по самим перископам, ослепляя наблюдателей осколками стекла, или использовали рикошеты от стен траншей, чтобы достать спрятавшихся. Война зеркал была войной нервов, где побеждал тот, у кого дрогнет рука на долю секунды позже.

Но главным врагом, который подтачивал силы АНЗАК изнутри, была не турецкая армия, а болезнь. Дизентерия, которую солдаты называли «галлиполийским галопом» (Gallipoli Gallop), стала настоящим бичом долины. Санитарные условия в этом перенаселенном ущелье были катастрофическими. Тысячи людей жили, ели и испражнялись на пятачке земли, который простреливался насквозь. Латрины, вырытые в спешке, переполнялись и под жарким солнцем превращались в рассадники инфекции. Мухи, жирные, наглые, вездесущие, переносили заразу с трупов и экскрементов прямо в котелки с едой. Избежать этого было невозможно. Еда — жесткие галеты, прозванные «зуболомами», и соленая говядина «булли-биф», которая на жаре превращалась в соленую жижу, — вызывала отвращение. Но есть было нужно. И люди ели, глотая мух вместе с мясом, зная, что, возможно, глотают собственную смерть.

К июлю практически каждый солдат в долине Монаш страдал от той или иной формы кишечного расстройства. Крепкие парни, атлеты, приехавшие с ферм и спортивных площадок, превращались в ходячие скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Они шатались от слабости, их мучили постоянные спазмы в животе, кровавый понос истощал последние силы. Но эвакуации подлежали только те, кто уже не мог держать оружие или терял сознание. Остальные продолжали нести службу. Это было зрелище, достойное кисти Босха: армия призраков, в грязных лохмотьях, со спущенными штанами, ползающая по дну траншей, но продолжающая стрелять в сторону врага. Моральное унижение от невозможности контролировать собственное тело было невыносимым. Гордость, мужское достоинство — все это было растоптано в грязи латрин.

Водоснабжение было еще одной главой в книге страданий. Воду доставляли на берег в баржах, переливали в канистры из-под керосина (которые часто плохо промывали) и тащили вверх по долине на мулах или на собственных плечах. Путь водоноса был «дорогой смерти». Снайперы знали маршруты и время доставки. Часто канистра добиралась до передовой пробитой, и драгоценная влага вытекала в пыль, смешиваясь с кровью того, кто ее нес. Норма воды была ничтожной — пинта (около полулитра) в день на все нужды: питье, бритье, мытье. Разумеется, никто не мылся и не брился. Воду пили маленькими глотками, катая во рту, чтобы смочить пересохшее горло. Жажда была постоянным спутником, навязчивой идеей, вытесняющей все остальные мысли.

В этих условиях процветала своеобразная «окопная экономика» и социальная иерархия. Ценностью обладали не деньги, а простые вещи: банка сгущенки, лишняя фляга воды, чистая пара носков, карандаш. Люди менялись, торговали, иногда воровали друг у друга. Но чаще проявлялась удивительная взаимопомощь. «Матешип» (mateship) — чувство товарищества — стало религией АНЗАК. Поделиться последним глотком воды с умирающим, вытащить раненого из-под огня, рискуя собой, — это было нормой, неписаным законом. Предательство этого закона каралось презрением, которое было страшнее трибунала. Офицеры и рядовые жили в одинаковых условиях, ели одну и ту же дрянь, умирали от одних и тех же пуль. Это стирало классовые границы, создавая уникальное демократичное братство, скрепленное кровью и дерьмом.

Особую роль в жизни долины играли саперы. Подземная война под Постом Куинна и Кортни не прекращалась ни на минуту. Это была война в полной темноте, в узких норах, где нельзя было развернуться. Саперы работали сменами по несколько часов, потому что в туннелях не хватало воздуха. Они слушали землю стетоскопами, пытаясь уловить звуки вражеских работ. «Тук... тук... тук...» — этот звук означал, что турок копает. Если звук становился громче, значит, он приближается. Нужно было успеть прокопать навстречу, заложить камуфлет (небольшой заряд) и подорвать его туннель раньше, чем он подорвет твой. Это была игра в кошки-мышки с завязанными глазами. Взрывы под землей вызывали локальные землетрясения. Траншеи на поверхности ходили ходуном, людей засыпало землей. Часто случались прорывы: стена туннеля рушилась, и австралийский сапер оказывался лицом к лицу с турецким. В таких ситуациях в ход шли кирки, лопаты, ножи. Выстрелить было нельзя — взрывная волна и газы убили бы обоих. Это были первобытные схватки в недрах планеты, жестокие и безмолвные. Тела погибших часто оставляли там, замуровывая в стенах туннелей.

На фоне этого физического ада происходили странные психологические метаморфозы. Между противниками иногда возникало негласное перемирие. В моменты затишья солдаты перебрасывались консервами, сигаретами, записками. «Эй, Джонни! — кричали турки. — У вас есть виски?» «Иди к черту, Абдул! — отвечали австралийцы. — Лови говядину!» Эта странная коммуникация через ничейную полосу, усеянную трупами их друзей, подчеркивала абсурдность происходящего. Они убивали друг друга с остервенением, но в то же время испытывали взаимное уважение, признавая в противнике таких же страдальцев, запертых в этой ловушке. Турки, которых пропаганда рисовала как дикарей, оказались достойными и храбрыми воинами. Австралийцы, которых турки считали наемниками-варварами, проявили стойкость, достойную янычар. Но эти проблески человечности мгновенно исчезали, стоило прозвучать приказу об атаке или выстрелу снайпера.

24 мая 1915 года во время короткого официального перемирия для захоронения убитых солдаты обеих армий вышли из окопов и встретились на нейтральной полосе. Это был сюрреалистический момент. Враги, которые час назад пытались перегрызть друг другу глотки, теперь стояли рядом, обменивались табаком, помогали копать общие могилы. Запах разложения был таким сильным, что многие работали в противогазных масках или обвязав лица тряпками, пропитанными карболкой. Трупы, пролежавшие на солнце несколько недель, распадались при прикосновении. Их сгребали в ямы лопатами, как мусор. Священники читали молитвы, которые тонули в жужжании миллионов мух. Этот день стал поворотным моментом в восприятии врага. Увидев лица турок вблизи, пожав им руки, австралийцы поняли, что воюют не с монстрами, а с людьми. Но перемирие закончилось. Раздался свисток, все вернулись в свои норы, и через минуту снайпер снова выстрелил, убив кого-то, кто только что угощал врага сигаретой. Механизм войны, смазанный кровью, вновь пришел в движение, перемолов этот миг человечности.

К августу напряжение в долине Монаш достигло пика. Готовилось большое наступление на других участках (Битва за Одинокую Сосну и Чукук-Баир), и задачей гарнизона долины было отвлекать внимание, демонстрировать активность, имитировать атаки. Это означало новые бессмысленные жертвы. Солдаты, измотанные, больные, деморализованные, шли в демонстрационные атаки, зная, что это отвлекающий маневр. Быть убитым ради того, чтобы отвлечь пулеметчика от другого сектора — в этом была высшая степень солдатского самопожертвования и трагизма. Долина Монаш, этот узкий шрам на теле Галлиполи, продолжала пить кровь, ненасытная и безжалостная, превращая каждое мгновение жизни в подвиг выживания...


Глава 4

Начало августа 1915 года в долине Монаш ознаменовалось не просто пиком летнего зноя, но и сгущением атмосферы до состояния электрического напряжения, которое ощущалось физически, как давление перед грозой. Среди солдат, изможденных дизентерией и бессонницей, поползли слухи о «Большом Наступлении». Командование готовило решающий удар, призванный разбить турецкую блокаду и захватить господствующие высоты хребта Сари-Баир. Для обитателей «крысиных нор» в стенах ущелья это означало одно: привычная, рутинная мясорубка позиционной войны должна была смениться чем-то гораздо более масштабным и кровавым. Долина, и без того перенаселенная, превратилась в пульсирующую артерию, забитую людьми, мулами и ящиками с боеприпасами. Свежие подкрепления, прибывшие с Лемноса и из Египта, смотрели на ветеранов с смесью страха и благоговения, еще не понимая, что через несколько дней они станут такими же — или мертвыми.

Стратегический замысел генерала Гамильтона отводил долине Монаш и прилегающим постам (Пост Куинна, Пост Поупа, Расселс-Топ) роль кровавой приманки. Пока основные силы планировали сложный ночной обходной маневр на левом фланге и штурм плато Одинокая Сосна (Lone Pine) на правом, гарнизон долины должен был имитировать активность, проводя отвлекающие атаки, чтобы сковать турецкие резервы. Солдаты прекрасно понимали значение слова «отвлекающий». Это означало, что им предстояло броситься на пулеметы, зная, что их смерть нужна лишь для того, чтобы турецкий командир на другой стороне карты не перебросил пару батальонов на километр южнее. Это знание придавало предстоящим боям оттенок фатальной обреченности. Здесь не было надежды на прорыв, была лишь задача умереть как можно громче и заметнее.

6 августа ад разверзся. Атака на Одинокую Сосну, начавшаяся во второй половине дня, была слышна в долине Монаш как непрерывный, низкочастотный гул, от которого сыпалась земля со стен землянок. Хотя эпицентр боя находился чуть в стороне, его последствия мгновенно захлестнули долину. Вниз, к морю, потянулись вереницы раненых. Это были люди с ужасающими увечьями: бой на Одинокой Сосне велся в крытых траншеях, врукопашную, бомбами и штыками. Солдаты с содранными лицами, с оторванными конечностями, ослепленные взрывами, брели по дну ущелья, создавая пробку на единственной дороге жизни. Санитары сбивались с ног. Кровь капала на пыльную дорогу, превращая ее в бурую грязь, по которой шли вверх свежие части, стараясь не смотреть в глаза тем, кто спускался вниз. Запах свежей крови, резкий и металлический, перекрыл даже привычную вонь разложения и хлорки.

Но настоящий кошмар для долины Монаш разыгрался на рассвете 7 августа, на узком перешейке, известном как Нек (The Nek). Эта позиция, расположенная на вершине хребта Расселс-Топ, замыкала долину с севера. Пространство для атаки здесь было абсурдно малым — полоска земли шириной не более теннисного корта, простреливаемая перекрестным огнем десятков турецких пулеметов. Задача атаковать этот неприступный рубеж выпала 3-й бригаде легкой кавалерии (Light Horse) — элите австралийской армии. Эти люди, лишенные своих коней, но сохранившие гордость и дисциплину, ждали в туннелях и траншеях, готовые к рывку. План строился на точном взаимодействии с корабельной артиллерией, но, как это часто бывает на войне, хронометраж дал сбой. Артиллерийский обстрел прекратился на семь минут раньше назначенного времени атаки. Эти семь минут стали приговором. Турки, пережидавшие обстрел в укрытиях, успели вернуться на позиции, установить пулеметы и приготовиться к жатве.

Когда свисток прозвучал, первая волна кавалеристов — 150 человек из 8-го полка — поднялась из окопов. Они не пробежали и пяти метров. Стена свинца, плотная, как физическое препятствие, буквально сдула их обратно. Люди падали не по одному, а целыми шеренгами, словно подкошенные невидимой косой. Не было ни криков, ни героических поз — только глухой звук ударов пуль о плоть и падение тел. Через две минуты вторая волна пошла следом. Результат был идентичен. Трупы лежали так густо, что земли под ними не было видно. Офицеры в траншеях понимали, что атака провалилась, что продолжать — значит совершать массовое убийство своих же людей. Но связь была нарушена, приказы противоречивы, а жесткая армейская иерархия требовала подчинения.

Третья и четвертая волны — 10-й полк легкой кавалерии — пошли в атаку, уже зная, что идут на смерть. Это был акт коллективного самопожертвования, граничащий с античной трагедией, что столь драматически было показано в австралийском фильме «Галлиполи», снятом в 1981 году (Gallipoli, реж. Питер Уир). Солдаты прощались друг с другом взглядами, поправляли снаряжение и выходили под пулеметы. Некоторые бежали, пригнувшись, другие шли в полный рост. Исход был один. За полчаса на клочке земли размером с огород было уничтожено целое поколение молодых австралийцев. Тела наваливались друг на друга, образуя баррикады. Раненые, лежащие в этой куче, не могли пошевелиться, придавленные весом мертвых товарищей. Турецкие пулеметчики, по свидетельствам очевидцев, плакали, продолжая стрелять, потрясенные бессмысленным мужеством врага. Кровавая пена выступила на губах перешейка.

Эхо бойни на Неке и провалившихся атак с постов Куинна и Поупа (где солдаты заблудились в темноте и были перерезаны в турецких траншеях) ударило по моральному состоянию обитателей долины Монаш с разрушительной силой. Если раньше вера в победу, пусть и призрачная, поддерживала дух, то теперь она была растоптана. Солдаты видели, как лучшие из них были перемолоты в фарш из-за ошибки в часах и упрямства генералов. Доверие к командованию исчезло, сменившись холодным, злым цинизмом. «Львы под командованием ослов» — эта фраза, возможно, еще не была произнесена вслух, но она висела в воздухе. В глазах выживших застыло выражение глухого отчуждения. Они больше не были добровольцами Империи; они были каторжниками, отбывающими срок в аду.

После 7 августа долина превратилась в один сплошной госпиталь. Раненых было так много, что их укладывали просто на землю, в тень кустарников, где они ждали своей очереди на эвакуацию часами, а иногда и днями. Медикаментов катастрофически не хватало. Врачи, работавшие по колено в пыли и крови, с закатанными рукавами, ампутировали конечности конвейерным методом. Крики людей, которым пилили кости без анестезии, разносились по ущелью, смешиваясь с треском винтовок. Мухи, обезумевшие от обилия свежей крови, облепляли раны черной живой коркой. Сцены в пунктах сбора раненых напоминали бойню: горы окровавленной одежды, отрезанные руки и ноги, сваленные в ведра, и глаза умирающих, в которых застыл немой вопрос «За что?..».

Поражение Августовского наступления (несмотря на кратковременный успех новозеландцев на Чукук-Баире, откуда их вскоре выбили массированной контратакой под руководством молодого талантливого полководца Мустафы Кемаля) означало крах всей кампании. Войска АНЗАК остались запертыми на том же пятачке земли, только теперь этот пятачок был еще гуще удобрен телами. Психологический надлом был очевиден. Люди перестали следить за собой, многие впали в апатию, выполняя приказы как автоматы. Появились случаи самострелов — солдаты специально стреляли себе в ногу или руку, лишь бы покинуть этот проклятый берег. Офицеры, понимая состояние людей, часто закрывали глаза на эти очевидные преступления, оформляя их как боевые ранения. Жалость стала выше устава.

К концу августа долина Монаш изменилась даже визуально. Она стала кладбищем надежд. Склоны были ирыты новыми могилами, часто безымянными, отмеченными лишь скрещенными палками или перевернутыми винтовками. Мусора — банок, ящиков, обломков снаряжения — стало больше, чем растительности. Природа была уничтожена. Осталась лишь голая, изъязвленная земля, пропитанная трупным ядом. Жажда по-прежнему мучила людей, но теперь к ней добавилось чувство безысходности. Они поняли, что никуда отсюда не уйдут. Что победного марша на Константинополь не будет. Что их удел — сидеть в этих ямах, кормить вшей и ждать шальной пули.

Особую трагичность ситуации придавало то, что солдаты в долине продолжали получать письма из дома, полные патриотического пафоса и наивных вопросов. «Как там, в стране древних героев?» — спрашивали матери и невесты. «Мы гордимся вами, рыцари Австралии». Читать эти строки было физически больно. Пропасть между реальностью долины Монаш — с ее дерьмом, мухами и разорванными кишками — и представлением о войне в тылу стала непреодолимой. Солдаты рвали письма или использовали их для самокруток, не находя слов для ответа. Они не могли рассказать правду, потому что правда была непередаваема человеческим языком. Она существовала только в запахе гниющей плоти на нейтральной полосе у Нека, где сотни тел лежали непогребенными под палящим солнцем, медленно превращаясь в мумии, скалящие зубы в вечной улыбке смерти.

Ночи конца августа стали холоднее, предвещая скорую осень. Ветер с моря приносил облегчение от жары, но он же разносил по долине запах с полей сражений. В темноте, когда стрельба стихала, можно было услышать, как кто-то плачет в соседней землянке. Плакал не от страха, а от тоски, от осознания того, что жизнь, настоящая жизнь, осталась где-то бесконечно далеко, за океаном, а здесь есть только этот узкий каньон, ставший коллективным гробом для целой нации. Августовская агония закончилась, перейдя в хроническую фазу умирания. Битва была проиграна, но война продолжалась, требуя новой дани с тех, кому не посчастливилось погибнуть в атаке легкой кавалерии...


Глава 5

Осень 1915 года принесла в долину Монаш не долгожданное облегчение, а новый вид пытки, к которому изможденные гарнизоны оказались фатально не готовы. Климат Галлиполи, коварный и беспощадный, сменил гнев на милость, но эта милость была ледяной. В конце ноября, после месяцев изнуряющего зноя, на полуостров обрушился шторм, за которым последовала снежная буря невиданной силы. Температура рухнула ниже нуля за считанные часы. Солдаты, одетые в летние шорты и рубашки с обрезанными рукавами, оказались беззащитны перед стихией. Вода, затопившая траншеи во время ливней, превратилась в лед, сковав ноги людей ледяными кандалами. Началась эпидемия обморожений. Пальцы чернели и отваливались, ноги распухали так, что сапоги приходилось разрезать. Часовые замерзали насмерть на постах, стоя с винтовками в руках, превращаясь в ледяные статуи. Многие, ослабленные дизентерией, просто не просыпались утром, умирая во сне от гипотермии. В эти дни долина Монаш напоминала картину из полярной экспедиции, потерпевшей крах: белое безмолвие, нарушаемое лишь кашлем и стонами умирающих.

Это климатическое бедствие стало последней каплей. Командование в Лондоне, наконец, приняло решение, которого боялись и которого ждали: эвакуация. Признание поражения. Приказ покинуть Галлиполи был воспринят солдатами АНЗАК со смешанными чувствами. С одной стороны, это было спасение, билет из ада. С другой — это было предательство тех, кто остался лежать в неглубоких могилах на склонах. Уйти, оставив своих мертвых врагу, противоречило кодексу «матешип». Солдаты тайком пробирались на кладбища (наспех огороженные участки с деревянными крестами из ящиков от патронов), чтобы попрощаться. Они поправляли камни, оставляли последние сигареты на могилах друзей, шептали обещания вернуться. Это был самый болезненный момент всей кампании — разрыв связи с землей, которая была куплена такой дорогой ценой.

Сама операция по эвакуации стала шедевром военной логистики и единственным безупречным этапом всей Галлиполисской эпопеи. Задача была почти невыполнимая: незаметно вывезти десятки тысяч людей с позиций, находящихся в десятках метров от врага. Долина Монаш снова стала главной артерией, но теперь ток крови в ней пошел в обратном направлении — к морю. Чтобы обмануть турок, австралийцы применили изощренную хитрость. Днем в траншеях поддерживалась видимость обычной жизни: солдаты ходили, курили, стреляли. Но ночью по долине текли безмолвные ручьи людей. Сапоги обматывали мешковиной, чтобы заглушить шаги. Колеса повозок смазывали жиром. Запрещалось разговаривать и курить. Это был «призрачный исход».

Инженерный гений солдат проявился в создании «самостреляющих винтовок» (drip rifles). Это были устройства, состоящие из двух консервных банок. Верхняя банка наполнялась водой, которая через маленькое отверстие капала в нижнюю банку, привязанную к спусковому крючку винтовки. Когда нижняя банка наполнялась, ее вес нажимал на спуск. Выстрел происходил без участия человека. Эти «роботы-часовые», расставленные по всей линии обороны, создавали иллюзию, что траншеи полны людей, даже когда там не оставалось ни души. Спорадическая стрельба, продолжавшаяся всю ночь после ухода последних подразделений, сбивала турок с толку, заставляя их думать, что враг все еще начеку.

Последние часы в долине Монаш были пропитаны сюрреализмом. Арьергард — «Diehards» (упорные), добровольцы, вызвавшиеся прикрывать отход, — бегали по пустым траншеям, стреляя из разных позиций, разжигая костры и создавая шум. Они были одни в целом городе-призраке. Огромные запасы продовольствия и снаряжения, которые невозможно было вывезти, уничтожались или портились. Банки с джемом и говядиной протыкали штыками, в мешки с мукой заливали керосин. Но многое оставляли как есть, создавая ловушки. Столы в офицерских блиндажах сервировали так, словно там только что был ужин, но под тарелки закладывали гранаты с выдернутой чекой. Это был прощальный «подарок» врагу, мрачная шутка уходящих.

К утру 20 декабря 1915 года последние лодки отчалили от пирса на пляже АНЗАК. Долина Монаш опустела. Впервые за восемь месяцев здесь наступила тишина. Не было слышно ни выстрелов, ни криков погонщиков мулов, ни стонов раненых. Только ветер гулял по пустым землянкам, шелестя брошенными газетами и письмами. Турецкие разведчики, осторожно пробравшиеся к австралийским позициям на рассвете, не поверили своим глазам. Окопы были пусты. Враг исчез, растворился в тумане, словно джинн. Они нашли только «самостреляющие винтовки», продолжающие методично щелкать бойками в пустоту, и горы испорченных припасов. Для турок это была победа, но победа с привкусом горечи. Они лишились достойного врага, с которым успели сродниться за эти месяцы кровавого сожительства.

С уходом людей долина Монаш начала стремительно меняться. Природа, которую так долго насиловали войной, приступила к процессу регенерации, но этот процесс был жутким. Дожди размывали неглубокие могилы, обнажая кости. Траншеи осыпались, превращаясь в шрамы на теле земли. Оставленное снаряжение — ржавые винтовки, каски, бидоны — медленно врастало в грунт, становясь частью геологических слоев. Долина превратилась в гигантский реликварий под открытым небом. Тела тысяч солдат, которые так и не были найдены или опознаны, стали почвой, на которой следующей весной расцвели дикие травы и кустарник. Этот контраст между красотой весеннего цветения и ужасом того, что лежало под корнями, стал вечным символом Галлиполи.

Для выживших ветеранов АНЗАК долина Монаш не исчезла с их отплытием. Она поселилась в их снах и кошмарах. «Синдром Галлиполи» преследовал их всю жизнь. Они просыпались по ночам от фантомного запаха разложения, от звука «крэк-тамп», от ощущения липкой глины на руках. Многие так и не смогли вернуться к нормальной жизни, став бродягами, алкоголиками или пациентами психиатрических клиник. Они оставили свои души там, в ущелье, обменяв их на выживание тела. Чувство вины выжившего — почему я жив, а Билл, Джек и Том мертвы? — разъедало их изнутри.

Сегодня долина Монаш — это место паломничества. Тишина здесь почти звенящая, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом ветра в соснах, посаженных на месте бывших позиций. Туристы, идущие по аккуратным дорожкам к мемориалу Одинокой Сосны и кладбищу на Неке, с трудом могут представить себе тот ад, который творился здесь сто лет назад. Ландшафт сгладился, зарос зеленью. Но если сойти с тропы и копнуть землю, можно до сих пор найти ржавую гильзу, пуговицу от мундира или осколок шрапнели. Земля помнит. Она хранит в себе железо и кальций костей тех, кто навсегда остался молодыми парнями 1915 года.

Битва в долине Монаш не стала решающим сражением мировой истории. Она не изменила ход войны, не привела к падению империй (хотя и способствовала рождению национального самосознания Австралии и Новой Зеландии). Но она осталась в памяти как эталон бессмысленности и величия человеческого духа. Это история о том, как люди могут выживать и сохранять достоинство в условиях, несовместимых с жизнью. О том, как враги могут уважать друг друга больше, чем своих генералов. И о том, что настоящая цена войны измеряется не в захваченных километрах, а в количестве нерожденных детей и ненаписанных писем. Долина Монаш — это шрам на совести человечества, который никогда не заживет до конца, напоминая нам о том, как легко цивилизация может скатиться в варварство, стоит лишь сделать шаг в узкий, пыльный каньон, ведущий к посту Куинна.