Мысли неврастеника, 78. Сантиметры земли

Есть категория людей, и их, увы, немало.
Они существуют в параллельной реальности, где земля измеряется не сотками, а миллиметрами обиды, а сосед — не человек, а вражеская крепость, которую надлежит уморить блокадой жалоб.

Эти люди постоянно делят недосягаемое. Они режут рулеткой воздух над межевой линией и находят украденный сантиметр там, где его никогда не было.
 Они пишут — всегда пишут.
 Прокуратура, водоканал, жилинспекция, Роспотребнадзор — их адреса выучены наизусть, бланки заявлений отпечатаны на подкорке.
 Перо таких корреспондентов брызжет ядовитой слюной, а канцелярский штамп бьёт наотмашь, больнее кулака.

Они гадят.
 В прямом и переносном смысле. Подбрасывают окурки на чужой газон, выливают помои под забор, вызывают наряд за мнимый шум, травят собак, сглатывают чужой покой, как скисшее молоко.
 Им не нужен резон, им нужен результат: чтобы соседу было плохо.
Потому что если соседу плохо — значит, мне хорошо.
Такая арифметика.

У этих уродов нет возраста.
Лицо может быть изрезано морщинами, а может хранить инфантильную гладкость булгаковского Швондера.
Квартирный вопрос действительно портит их.
Но он не причина, он лишь катализатор.
 Он высвобождает то, что томилось внутри долгие годы: мелкую злобу, неутолённую жажду власти над чужой жизнью и чудовищную скуку.

Они — профессиональные истцы по призванию.
 Их удел — бесконечное перебирание бумаг, изучение редакций законов и упоительное чувство собственной значимости в тот момент, когда секретарь суда вносит их фамилию в список слушаний.

Но за этим спектаклем — пустота.
Дом их не согрет, сад их не цветёт, дети их, если есть, выросли чужими.
Война стала единственной формой дыхания, и, когда противник сдаётся, покупает другой участок или просто перестаёт обращать внимание, — наступает вакуум.
 Война кончилась, а жизни нет.

Они умирают дважды.
Сначала внутри, в тот самый день, когда вместо любви выбрали ненависть, а вместо разговора — донос.
А потом — на самом деле.
 И хорошо, если ветер развеет пепел их претензий и не оставит на этом месте ничего, кроме уставшей, наконец-то тихой земли.