Лабиринт отражений

ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ
Жанр: Психологическая драма
Место: Паттайя
Автор: Константин Сандалов

ЧАСТЬ I. СТЕКЛЯННАЯ КЛЕТКА

ГЛАВА 1. ВИД СВЕРХУ

Стекло.
Вся моя жизнь последние десять лет — это попытка подобрать правильную толщину стекла между мной и остальным человечеством.
Здесь, на сороковом этаже комплекса «Reflection», стекло было идеальным. Тонированное, бронированное, отсекающее девяносто процентов ультрафиолета и сто процентов звука.
Я стоял на балконе и смотрел на Сиамский залив. Внизу, в черноте, пульсировала Паттайя. Сверху она казалась красивой: золотая жила улицы Джомтьен, неоновые капилляры переулков, далекие огни барж на горизонте. Сверху всё кажется красивым, пока ты не чувствуешь запаха.
Запаха пережаренного масла, дешевых духов, канализации и жажды быстрой наживы.
Я сделал глоток. Восемнадцатилетний «Макаллан». Жидкое золото, которое стоило больше, чем месячная зарплата охранника внизу.
Я покатал напиток на языке, пытаясь найти в нем те самые нотки «дыма и сухофруктов», о которых писали на этикетке.
Ничего.
Вкус спирта. Вкус йода. Вкус денег.
Мои рецепторы сдохли. Или сдохло то, что находилось глубже рецепторов. Агевзия души. Я мог купить любую еду, любую женщину, любой вид из окна, но я не мог купить способность получать от этого удовольствие.
Я посмотрел на свое отражение в темном стекле балконной двери.
Артур, сорок пять лет. Высокий, подтянутый (спасибо персональному тренеру и биодобавкам), седина на висках, которую мой парикмахер называет «благородной».
В глазах — ледяная, мутная скука.
— Ты — труп, — сказал я своему отражению. — Ты самый богатый труп на этом побережье.
Зачем я приехал сюда? Сбежал из Москвы, оставив партнерам выстроенную мной бизнес-империю? Я думал, что дело в климате. В налогах. В геополитике.
Ложь.
Я бежал от людей.
Мне казалось, что если я сменю серые лица в метро на улыбающиеся тайские маски, мне станет легче. Я ошибся.
Здесь, в тропиках, гниение происходит быстрее. И человеческое гниение тоже.
В кармане халата вибрировал телефон. Я достал его. Сообщение от бывшей жены: *«Переведи Алисе на колледж. И перестань игнорировать её звонки. Она думает, что ты её ненавидишь»*.
Я усмехнулся.
Я не ненавижу её. Ненависть — это сильное чувство, оно требует энергии. У меня нет энергии. У меня есть только брезгливое равнодушие.
Для меня они все — и бывшая жена, и дочь, и партнеры по бизнесу, и тайка, которая придет убирать квартиру утром — были набором предсказуемых реакций.
Простых, механических скриптов.
*«Дай денег»*. *«Полюби меня»*. *«Посмотри, какой я успешный»*.
Я видел их насквозь. Я знал, что они скажут, еще до того, как они открывали рот. Это знание делало меня эффективным в бизнесе и невыносимым в жизни.
Солипсизм — когда ты единственный реальный человек в мире кукол. Я застрял в нём, как в стеклянной клетке.
Я вернулся в гостиную. Сто пятьдесят квадратных метров мрамора, кожи и хрома. Пустота. Тишина, нарушаемая только шелестом кондиционера.
Здесь было стерильно, как в операционной. Ни пылинки, ни лишней вещи. Я запрещал горничной переставлять предметы. Хаос внешнего мира не должен проникать сюда.
Я сел на диван и закрыл глаза.
В груди, где-то под солнечным сплетением, ворочался тяжелый, холодный камень. Тоска. Не поэтическая грусть, а физическая, давящая тяжесть.
Мне сорок пять. У меня на счетах достаточно средств, чтобы прожить еще три таких жизни.
Но зачем?
Чтобы завтра снова проснуться, выпить кофе, вкус которого я не почувствую, спуститься в бассейн, проплыть километр, вернуться, проверить котировки, выпить вина и уснуть?
Из-за стены донёсся детский смех — соседи вышли на балкон.
Внезапно меня охватила злость.
Не на них. На всех. На тех, кто внизу.
На эту биомассу, которая копошится, размножается, ест, потеет, кричит в караоке, верит в любовь, верит в богов, верит в завтрашний день.
Как они это делают? Откуда у них этот ресурс — быть счастливыми от миски лапши или дешевого секса?
Они тупые? Или я проклят своим умом?
Я подошел к зеркалу в прихожей.
— Ну давай, — прошептал я. — Покажи мне что-нибудь настоящее.
Зеркало молчало. Оно отражало лишь идеально выбритую кожу и дорогой халат.
Никакой мистики. Никаких призраков. Только физика отражения света от амальгамы.
Мне стало душно. Кондиционер работал на полную, но мне не хватало воздуха. Это была экзистенциальная асфиксия.
Мне нужно было вниз.
Не потому что я хотел к людям. А потому что здесь, наверху, я остался один на один с самым неприятным человеком в моей жизни — с самим собой.
Я должен спуститься в этот муравейник, чтобы мое отвращение к ним заглушило мое отвращение к себе.
Я накинул льняную рубашку, сунул в карман телефон и бумажник из крокодиловой кожи.
Лифт бесшумно понес меня вниз. С небес на землю.
Я еще не знал, что этот лифт везет меня не в лобби.
Он вез меня на войну.

ГЛАВА 2. СПУСК В АД (WALKING STREET)

Двери лифта разъехались, и в лицо мне ударила влажная, липкая духота.
Паттайя не дышит воздухом. Она дышит супом из выхлопных газов, жареного чеснока и гниющих в каналах отходов.
Я поморщился. После стерильной прохлады пентхауса этот запах казался физическим оскорблением.
К лобби подъехал вызванный мной «Grab Premium». Тонированная «Камри» с кондиционером на полную мощность.
Я сел назад.
— Хелло, сэр! Волкинг стрит? Гуд леди, гуд найт! — водитель, молодой таец, попытался завязать разговор, глядя на меня в зеркало заднего вида.
Я не ответил. Я даже не кивнул. Я просто достал наушники с активным шумоподавлением и вставил их в уши, не включая музыку. Мне нужна была тишина, а не его дружелюбие.
Улыбка водителя в зеркале погасла. Он понял. Я для него — не человек, а кошелек на заднем сиденье.
Мы ехали молча. За окном мелькали макашницы, массажные салоны с усталыми женщинами в одинаковых розовых поло, бродячие собаки с лишаями на боках.
Такси остановилось у знаменитой арки «Walking Street».
Ворота в Ад.
Время — 23:00. Проезд закрыт, дальше только пешком.
Я вышел.
Звук ударил меня, как боксерская перчатка. Даже сквозь наушники пробивались басы.
Я вынул их и сунул в карман. Я пришел сюда чувствовать, так пусть будет больно.
Я шагнул в толпу.
Люди текли густой, потной рекой. Толстые европейцы с красными лицами, ведущие за руку миниатюрных таек. Китайцы, идущие плотным строем, как муравьи. Арабы, пускающие кольца кальянного дыма прямо мне в лицо.
— Хелло, хенсам мэн! Массаж! Бум-бум! — кричали мне в ухо.
Я шел сквозь них, работая локтями. Мое лицо было маской брезгливости.
«Скот, — думал я, глядя на пьяного британца, который ронял пиво на свою майку. — Просто жующий, испражняющийся скот. Зачем вы живете? Чтобы потреблять ресурсы? Вы же ошибки эволюции».
Дорогу мне преградил зазывала с табличкой «Ping Pong Show». Щуплый, навязчивый, с бегающими глазками. Он сунул мне ламинированное меню прямо в лицо, перекрыв проход.
— Секси шоу! Рашн лайк!
Меня накрыла волна ледяного бешенства.
Я не стал его обходить. Я толкнул его плечом. Жестко. С вложенной кинетической энергией ненависти.
— Пшел вон с дороги, мусор, — процедил я по-русски.
Зазывала отшатнулся, выронив свои таблички под ноги прохожим. В его глазах мелькнул испуг, сменившийся злобой.
Я не стал смотреть, как он ползает, собирая свой картон. Я брезгливо обошел его и двинулся дальше.
«Так вам и надо, — пульсировало в висках. — Знай свое место, грязь».
Я прошел ровно десять метров.
Мир моргнул.
Это было похоже на микро-инсульт. Неоновые вывески над головой на секунду стали ярче, до рези в глазах, а звук басов исказился.
А потом Реальность нанесла ответный удар.
Из переулка, где располагался какой-то байкерский бар, вывалилась гора мяса.
Огромный, татуированный европеец. Два метра роста, жилет на голое тело, красная от алкоголя и стероидов рожа.
Он не шел, он пёр напролом, расталкивая толпу, как ледокол.
Я не успел увернуться.
В тесноте пешеходной улицы нам негде было разойтись.
Его плечо врезалось в меня с той же силой, с какой я только что толкнул зазывалу.
Меня отбросило. Я налетел на стойку с турецким мороженым, едва удержавшись на ногах. Дорогая рубашка треснула по шву.
Боль в плече была ослепляющей.
Громила остановился. Он навис надо мной, закрывая неоновое небо.
Он посмотрел на меня мутными, налитыми кровью глазами.
И я увидел в его глазах своё собственное выражение лица. То же самое ледяное, высокомерное презрение, которое я носил как броню.
— Get out of my way, trash! (Пшел вон с дороги, мусор!) — рявкнул он.
Это были мои слова.
Моя интонация.
Мой гнев, только отраженный через чужую глотку.
Он рыгнул, сплюнул мне под ноги — густой плевок упал в сантиметре от моего итальянского мокасина — и, не оглядываясь, пошел дальше, расталкивая китайцев.
Я остался стоять, прижимая руку к ушибленному плечу.
Вокруг меня смеялись люди. Кто-то снимал на телефон.
Сердце колотилось в горле. Это был не просто страх драки.
Это был ужас узнавания.
Я только что встретил самого себя. И я себе очень не понравился.
Трясущимися руками я поправил разорванную рубашку и нырнул в первый попавшийся бар, лишь бы уйти с улицы.
Бар назывался «Зазеркалье» (Looking Glass).
Я упал на стул.
— Виски. Двойной. Без льда.

ГЛАВА 3. СБОЙ СИСТЕМЫ (ЗЕРКАЛО ЖАДНОСТИ)

Бар «Зазеркалье» оказался темной, прохладной норой, пахнущей старым деревом и лаймом.
Здесь не было того животного рева, что снаружи. Играл тягучий, хриплый блюз. На крошечной сцене пожилой негроид в мятой шляпе терзал саксофон.
Я залпом опрокинул виски.
Огненная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Руки все еще дрожали.
Перед глазами стояло лицо того громилы. Его налитые кровью глаза. И мои собственные слова, выплюнутые мне в лицо: *«Get out of my way, trash»*.
— Еще? — бармен, сухопарый таец с татуировкой дракона на шее, смотрел на меня без улыбки.
— Бутылку, — бросил я. — И счет. Я не собираюсь здесь задерживаться.
Я полез во внутренний карман пиджака за бумажником.
Мои пальцы схватили пустоту.
Я замер. Холод, гораздо более сильный, чем от кондиционера, пробежал по спине.
Я проверил другой карман. Брюки. Ощупал разорванную рубашку.
Ничего.
Бумажник из крокодиловой кожи. Платиновые карты. Наличные — около двух тысяч долларов. И ID-карта.
Всё исчезло.
В мозгу, как вспышка, прокрутилась сцена на улице.
Удар плечом. Я отлетаю. Громила нависает надо мной. Толпа сжимается вокруг.
Конечно.
Это была не случайная ссора. Это был спектакль.
Пока «бык» изображал агрессию, кто-то маленький и ловкий — возможно, тот самый зазывала, которого я унизил, или его напарник — выпотрошил меня, как рыбу.
Я — гений стратегии, человек, просчитывающий рынки на три хода вперед — попался на трюк для идиотов.
— Проблема, сэр? — голос бармена изменился. В нем появился металл.
— Меня обокрали, — я старался говорить спокойно, но голос сорвался на хрип. — На улице.
Я достал телефон. Последняя ниточка.
— Я заплачу через приложение. У меня Apple Pay.
Я активировал экран.
На дисплее висело уведомление от банка. Красный треугольник.
*«ТРАНЗАКЦИЯ ОТКЛОНЕНА. ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ. ВАШИ КАРТЫ ВРЕМЕННО ЗАБЛОКИРОВАНЫ».*
Я нажал «Разблокировать».
Система, как назло, сработала безупречно. Именно так, как я настраивал её для защиты своих миллионов.
*«Для подтверждения личности введите код c вашего устройства RSA SecurID».*
Меня прошиб холодный пот.
Маленький черный брелок с меняющимися цифрами. Генератор кодов.
Он лежал во внутреннем кармашке бумажника.
Того самого бумажника, который сейчас находился где-то в трущобах Паттайи.
— Черт... — выдохнул я.
Я нажал «Другой способ подтверждения».
*«Введите CVV-код вашей карты Platinum».*
Карта тоже была в бумажнике. Я не помнил эти три цифры наизусть. У меня было пять карт, я никогда не запоминал их данные.
Оставался только звонок персональному менеджеру.
— Я сейчас позвоню в банк, — я поднял глаза на бармена. — Мне нужно пять минут. Они разблокируют по голосу.
— Пять минут? — бармен посмотрел на часы. В баре было шумно, очередь ждала коктейли. Ему было плевать на мои проблемы с швейцарским банкингом. — У меня нет пяти минут, фаранг. Плати кэшем. Или QR-кодом тайского банка.
— У меня нет кэша! Меня обокрали!
— Тогда это твои проблемы, — бармен щелкнул пальцами. — С тебя 800 бат.
— Это стоит 800 бат, только если они у тебя есть, — философски заметил бармен. — Если нет — ты просто вор, выпивший мой виски.
Из подсобки вышли двое. Охрана. Крепкие, жилистые тайцы. Они смотрели на меня так же, как я смотрел на таксиста полчаса назад.
Как на мусор.
Как на ресурс, который оказался бракованным.
Один из охранников шагнул ко мне и больно схватил за локоть. Тем самым приемом, которым пользуются полицейские.
— Выметайся, фаранг.
Он толкнул меня к выходу.
Я споткнулся, ударился бедром о косяк.
Меня выволокли на улицу, как пьяного бомжа, и швырнули на асфальт.
Я упал на колени. Прямо в ту самую липкую грязь, которую я так презирал.
Мимо шли туристы. Они смеялись. Кто-то показал на меня пальцем:
— Смотри, еще один перебрал. Нажрутся и валяются.
Я поднял голову.
Надо мной сияла вывеска бара. «Looking Glass».
В стеклянной двери я увидел свое отражение.
Разорванная рубашка. Ссадина на скуле. Грязь на коленях. Глаза, полные животного ужаса.
Я больше не был «Артуром, владельцем империи».
Я был нищим.
Я был тем самым *trash*, о котором я говорил.
Мир не просто вернул мне мою мысль.
Он воплотил её буквально.
Я хотел, чтобы все вокруг были ресурсом?
Теперь ресурсом стал я. И меня только что выжали и выбросили.

ГЛАВА 4. ТЕАТР ДЛЯ ОДНОГО АКТЕРА (МАЙЯ)

Я сидел на тротуаре, привалившись спиной к мусорному баку.
В руках я сжимал свой «iPhone 15 Pro Max». Самый совершенный коммуникатор в мире, который прямо сейчас превратился в бесполезный кусок титана и стекла.
Я был абсолютно, стерильно одинок.
Двери 7-Eleven за моей спиной с шипением разъехались. Обдало холодом кондиционера и писком датчика входа.
На улицу вышла женщина.
В одной руке — дымящийся стаканчик кофе, в другой — пачка сигарет.
Она чуть не споткнулась о мою ногу, вытянутую поперек тротуара.
— Черт... — она отскочила, расплескав немного кофе на асфальт. — Эй! Ноги убери.
Я поднял голову.
Обычная женщина. Смуглая, короткая стрижка, майка-алкоголичка, широкие штаны. Никакой загадочности. Просто усталый человек, который вышел покурить.
Она посмотрела на меня сверху вниз. Взгляд сканирующий, цепкий.
— Живой? — спросила она по-английски. Равнодушно. Просто проверяла, не нужно ли перешагивать через труп.
— Отвали, — огрызнулся я по-русски. Я не был настроен на вежливость.
Она хмыкнула. Перешла на русский. Чистый, но с какой-то странной, жесткой интонацией.
— А, наш... Ну понятно. Перебрал с «Сингхой»? Вставай, друг. Тут мусоровоз сейчас поедет, он не останавливается.
— Я не пьян, — я попытался отодвинуть ноги, но мышцы свело судорогой. — И я тебе не друг.
Она закурила, выпустив струю дыма в сторону.
— Конечно не пьян. Ты сидишь в луже помоев в рубашке за... — она прищурилась, оценивая лохмотья льна, — ...за триста долларов. И держишь айфон как икону. Либо тебя ограбили, либо ты идиот.
Я промолчал. Горло перехватило спазмом.
Она попала в точку. Слишком точно и больно.
Она сделала затяжку, глядя на меня. В её глазах не было жалости. Было любопытство энтомолога.
— Телефон сел? — спросила она.
— Заблокирован, — выдавил я. — Банк. Токен украли.
— А кэша нет?
— Нет.
— И такси не вызвать?
— Нет.
Она рассмеялась. Коротко, сухо.
— Классика. «Элитный бомж». Самый смешной вид на побережье.
— Послушай... — меня начала бить дрожь от унижения. — У меня пентхаус в «Reflection». У меня виза Elite. Я не бомж. Мне просто нужно 500 бат. Я верну. Честно.
Она стряхнула пепел.
— Я знаю, что ты вернешь, — сказала она. — Ты выглядишь как человек, который удавится, но долг не оставит, чтобы не быть никому обязанным.
Она помолчала, допивая кофе. Потом смяла стаканчик и бросила его в урну рядом с моей головой.
— Вставай.
— Что?
— Вставай, говорю. Тут воняет рыбой. Я не буду с тобой разговаривать в этой помойке.
Я кое-как поднялся, опираясь о стену магазина. Колено саднило. Я был выше её на голову, но чувствовал себя маленьким.
Она достала из кармана мятые купюры. Отсчитала 500 бат.
— Держи.
Я протянул руку. Пальцы дрожали.
— Спасибо, — это слово далось мне с трудом, как будто я выплюнул камень. — Дай мне свой номер. Я переведу завтра.
— Не надо, — она сунула сигареты в карман. — Считай, я купила себе хорошее настроение. Твое лицо, когда ты просил мелочь... это было бесценно. Спесь слетает с вас, богатых, быстрее, чем загар.
Она развернулась, собираясь уходить.
— Подожди! — я сам не знал, зачем её окликнул. Может, потому что она была единственным человеком, который говорил со мной не как с кошельком. — Как тебя зовут?
Она остановилась. Обернулась через плечо. Неоновая вывеска подсветила её профиль.
— Майя, — она помолчала, усмехнувшись. — Иллюзия, если переводить с санскрита. Подходящее имя для этого города, правда?
— Майя... Почему ты помогла? Ты же презираешь таких, как я.
Она усмехнулась.
— Я не презираю. Я наблюдаю. Ты сейчас настоящий, Артур. Грязный, злой, испуганный. Но настоящий. Это лучше, чем та пластиковая маска, с которой ты ходишь обычно.
— Откуда ты знаешь мое имя?
— На чехле телефона, — кивнула она. — Золотое тиснение. Инициалы А.К. А на заставке — «Arthur». Ты даже гаджеты метишь, чтобы не забыть, кто ты такой.
Она махнула рукой подъезжающему тук-туку (сонгтео).
— Садись. И постарайся не испачкать сиденье. Водители этого не любят.
Она пошла прочь, растворяясь в толпе туристов. Легкая, резкая, чужая.
Я остался стоять с зажатой в кулаке купюрой. 500 бат.
Цена моего спасения.
И цена моего унижения.

ГЛАВА 5. ЭХО В ПУСТОТЕ

Сонгтео — синий пикап с двумя лавками в кузове — немилосердно трясло на ямах улицы Таппрайя.
Я сидел, вжавшись в угол, стараясь не касаться плечами соседей.
Напротив меня сидела молодая тайская пара. Парень в дешевой майке и девушка с уставшим лицом. Они держались за руки. Парень что-то шептал ей на ухо, она смеялась, прикрывая рот ладонью.
Они не замечали ни тряски, ни запаха выхлопных газов, ни грязного фаранга в углу. Они были в своем пузыре. В пузыре, который я не мог купить ни за какие деньги.
Ветер бил мне в лицо, трепал остатки льняной рубашки.
Впервые за годы между мной и городом не было стекла. Ни автомобильного, ни оконного.
Я чувствовал этот город кожей. Он был горячим, пыльным и равнодушным.
— Джомтьен, — крикнул водитель, тормозя на светофоре.
Я нажал кнопку звонка.
Вышел. Протянул водителю 20 бат из тех пятисот, что дала Майя.
У меня осталось 480.
Смешно. Мое состояние оценивалось в сорок миллионов долларов, но реально у меня в кармане было 480 бат, которые мне подарила уличная незнакомка.
Я подошел к воротам «Reflection».
Два гигантских небоскреба, пронзающих ночь. Стекло и бетон. Монумент человеческому тщеславию.
Охранник на воротах — тот самый, который всегда вытягивался в струнку при виде моего лимузина — шагнул мне наперерез.
— Сэр, приватная территория. Посторонним...
Он осекся.
Свет фонаря упал на мое лицо. На ссадину на скуле. На грязные брюки.
— Мистер Артур? — в его голосе промелькнула растерянность, но лицо осталось вежливо-бесстрастным. Когнитивный диссонанс выбил его из колеи. Он не мог сопоставить этот образ с образом «Бога из пентхауса».
— Открывай, Сомчай, — прохрипел я.
Он суетливо нажал кнопку. Шлагбаум поднялся.
— Сэр, вам помочь? Вызвать полицию? Врача?
— Нет. Просто... не смотри на меня.
Я прошел через лобби. Мраморный пол отражал мою жалкую фигуру. Отражения в зеркальных колоннах множили мой позор.
Консьерж вежливо отвернулся, делая вид, что занят компьютером. Я знал: через пять минут в чате персонала будут фото «пьяного русского босса».
Мне было плевать.
Лифт вознес меня на сороковой этаж.
Я вошел в квартиру.
Тишина.
Идеальная, мертвая тишина. Кондиционер шелестел, как дыхание умирающего.
Я не стал включать свет. Я прошел в кабинет, открыл скрытый сейф (отпечаток пальца, слава богу, украсть нельзя) и достал запасной телефон и тот самый проклятый токен RSA.
Маленький брелок мигнул, выдавая шесть цифр.
Ключ к моему царству.
Я набрал номер банка.
Десять минут унизительных объяснений. Верификация голоса. Кодовое слово. Код с токена.
— *Доступ восстановлен, мистер К.* — голос менеджера был елейным. — *Мы заблокировали скомпрометированные карты. Новые будут доставлены курьером через три дня. Ваши активы в безопасности. Текущий баланс...*
Я нажал «Отбой».
Я не хотел слушать баланс.
Я зашел в приложение. Цифры на экране горели зеленым. Много нулей.
Я снова был богат.
Я мог купить этот бар «Looking Glass» вместе с персоналом. Я мог найти того байкера и уничтожить его жизнь с помощью юристов.
Я мог всё.
Я подошел к панорамному окну.
Город внизу сиял.
Но я больше не чувствовал себя «Над».
Я чувствовал фантомную боль в плече, куда ударил байкер. И фантомную боль в эго, куда ударила Майя.
Я достал из кармана мятые купюры. 480 бат.
Сдача с моего спасения.
Я положил их на лакированный стол из эбенового дерева, рядом с новым айфоном.
Эти грязные бумажки с портретом короля казались здесь инородным телом. Мусором.
Но они были единственным настоящим, что у меня было.
Потому что за них была заплачена цена, которую не конвертируешь в доллары.
Человечность.
Я налил себе воды. Виски больше не хотелось.
В голове звучал её голос: *«Ты сейчас настоящий, Артур»*.
— Кто ты такая, черт возьми? — спросил я пустоту.
Майя.
Имя-иллюзия.
Она сказала, что не презирает, а наблюдает.
Она видела меня настоящего. Грязного. Слабого.
И она — единственная, кто не отвернулся.
Я подошел к зеркалу в ванной.
Смыл кровь со скулы. Посмотрел в глаза отражению.
Там, на дне зрачков, вместо привычной мути, появился огонек.
Злой, колючий, но живой огонек интереса.
Я хотел найти её.
Не чтобы вернуть долг. К черту долг.
Я хотел понять, как она это сделала. Как она смогла быть свободной в этой помойке, в то время как я был рабом в своем дворце.
Я принял решение.
Завтра я не поеду в офис. Завтра я не буду звонить брокерам.
Завтра я спущусь вниз.
Но не как турист.
Я пойду искать её.
Я лег на кровать за десять тысяч долларов.
И впервые за много лет уснул без снотворного.


КОНЕЦ ЧАСТИ I

;
ЧАСТЬ II. ГЕОМЕТРИЯ ИСКАЖЕНИЙ

ГЛАВА 6. СЛЕПОЕ ПЯТНО (ERROR 404)

Утро началось не с кофе. Оно началось с ощущения пустоты под ребрами.
Я открыл глаза. Потолок спальни — идеальная белая плоскость. Ни трещины, ни пятна. Стерильность.
На тумбочке лежал новый айфон, который курьер доставил час назад, и стопка наличных, которую привез мой ассистент.
Я снова был во всеоружии.
Мои счета были разблокированы, карты перевыпущены, а мир снова стал послушным и предсказуемым.
Я подошел к окну. Солнце заливало Паттайю расплавленным золотом. Море было спокойным.
Но я не чувствовал спокойствия.
Мой взгляд упал на стол из эбенового дерева.
Там, придавленные хрустальным стаканом, лежали мятые 480 бат.
Они раздражали меня. Они были как заноза. Как ошибка в безупречном коде.
Я должен вернуть ей эти деньги.
Нет. Я врал сам себе. Дело было не в деньгах.
Дело было в том, что она увидела меня слабым. И я должен был переписать этот сценарий. Я должен был найти её, осыпать благодарностями (читай: деньгами), восстановить баланс сил и снова стать «Сэром Артуром», а её превратить в «ту, которой я помог».
Только так я мог вернуть себе контроль.
Я сел за компьютер.
— Ну что ж, Майя, — прошептал я, касаясь клавиатуры. — Посмотрим, кто ты такая.
Я не стал бегать по улицам с фотографией. Это для дилетантов.
Я — человек, который построил состояние на Big Data. Я знаю, что каждый из нас оставляет цифровой след, жирнее, чем след улитки.
Я набрал номер Кена.
Кен был экспатом из Британии, бывшим сотрудником MI6, который «ушёл не по-хорошему» и осел в Паттайе. Официально он занимался «IT-консалтингом». Неофициально — «деликатными поручениями» для богатых иностранцев. У него оставались контакты в тайской полиции — те, кто закрывал глаза на его доступ к городским системам за процент от гонорара.
— Кен, мне нужен поиск.
— Человек? — голос Кена был хриплым спросонья.
— Женщина. Европейская внешность, возможно, смешанная. Возраст 35-40. Имя — Майя. Вчера в 23:30 была у 7-Eleven на углу Волкинг-стрит и Бич-роуд.
— Фото есть?
— Нет. Но там везде камеры. Городская система видеонаблюдения, камеры магазина. У тебя есть доступ.
— Это будет стоить...
— Мне плевать, сколько. Найди её. Мне нужно всё: полное имя, адрес, визовый статус, соцсети.
— Дай мне два часа, Артур. Если она существует, я её найду.
Я откинулся в кресле.
Конечно, она существует. И конечно, он её найдет.
В современном мире нельзя быть невидимкой. Ты платишь картой — ты в системе. Ты проходишь мимо камеры — ты в системе. Ты покупаешь сим-карту — ты в системе.
Майя могла играть в загадочность сколько угодно, но для алгоритма она была просто набором данных.
Прошло два часа.
Я успел выпить безвкусный кофе, проплыть километр в бассейне и просмотреть котировки акций. Рынок был вялым. Моя жизнь была вялой.
Звонок.
— Артур? — голос Кена звучал странно. Растерянно.
— Скидывай досье, — сказал я, открывая почту.
— Скидывать нечего.
— В смысле?
— Её нет, Артур.
Я замер.
— Что значит «нет»? Кен, не зли меня. Я плачу тебе не за...
— Послушай! — перебил он. — Я прогнал запись с камер 7-Eleven. Я нашел тебя. Ты сидишь у мусорки... кхм... не в лучшем виде.
— Ближе к делу.
— К тебе подходит женщина. Да, я её вижу. Но система распознавания лиц не дает совпадений. Вообще.
— База Интерпола? Иммиграционная база Таиланда?
— Пусто. Ноль.
— Так не бывает. Она живет здесь. У неё должна быть виза. Она покупала кофе — значит, платила.
— Платила наличными, — отрезал Кен. — Я проверил транзакции на кассе в это время. Только кэш.
— Соцсети?
— Я прогнал её лицо через FindClone, Pimeyes и еще три закрытых движка. Ни одного фото в сети. У неё нет Инстаграма, Фейсбука, Линкедина. Ничего.
— Телефон?
— На видео не видно, чтобы она доставала телефон. Биллинг сотовых вышек в этом районе — это тысячи номеров, без привязки к личности это бесполезно.
Я молчал.
Мой рациональный мир дал трещину.
— Артур, — Кен помолчал. — Она либо нелегал, который живет здесь десятилетиями и не светится, либо... она призрак. Ты уверен, что она назвала настоящее имя?
— Майя, — повторил я. — Это все, что у меня есть.
— "Майя" на санскрите означает "Иллюзия", — хмыкнул Кен. — Может, она над тобой посмеялась?
— Спасибо, Кен. Счет пришли.
Я бросил телефон на стол.
Иллюзия.
Нет, она была реальной. Я помнил запах её табака. Я помнил шершавость купюры, которую она мне дала.
Но для Системы она не существовала.
Она была **Слепым Пятном**. Ошибкой 404.
Меня охватила иррациональная злость.
Как она смеет?
Как она смеет жить в 2025 году и не оставлять следов? Это было нарушением правил. Моих правил.
Я привык, что любого человека можно «прочитать», нажав кнопку. Узнать его доходы, его вкусы, его грехи. Это давало мне власть.
А она... она была чистым листом.
Я подошел к зеркалу.
Отражение смотрело на меня с вызовом.
«Ты хотел найти её, сидя в кондиционированной крепости? — читалось в моих глазах. — Ты думал, что сможешь купить её тайну, как покупаешь акции?»
Я понял, что проиграл первый раунд.
Цифровой поводок оказался слишком коротким.
Если я хочу найти её, мне придется делать то, что я ненавижу.
Мне придется выйти из зоны комфорта. Мне придется искать её по старинке. Ногами. Глазами. Голосом.
Я посмотрел на 480 бат.
— Ладно, — сказал я вслух. — Ты хочешь играть в прятки?
Я открыл гардеробную.
Вместо льняного костюма я выбрал простые шорты-карго и хлопковую футболку без логотипов. Надел сандалии.
Оставил «Rolex» на полке. Надел простые «Garmin».
Я взял с собой наличные. Много наличных.
Но телефон... Я посмотрел на айфон.
Взять его? Это связь, это карта, это безопасность.
Я вспомнил её насмешливый взгляд: *«Ты даже гаджеты метишь, чтобы не забыть, кто ты такой»*.
Я сунул телефон в карман. Я пока не был готов к полному дауншифтингу. Но я отключил звук.
Я вышел из квартиры.
На этот раз я не вызывал лимузин. Я спустился в лобби и вышел на жаркую улицу.
Я пошел туда, где видел её в последний раз.
В 7-Eleven.
Поиск начался.

ГЛАВА 7. АНАЛОГОВЫЙ РЕЖИМ

Я вышел за ворота «Reflection» на общественную дорогу и встал на обочине раскаленной трассы.
Мимо с ревом проносились мотобайки, пикапы и туристические автобусы. Пыль оседала на ногах. Солнце в зените было беспощадным, оно выжигало тени, делая мир плоским и переэкспонированным.
Синий пикап-сонгтео замедлил ход, увидев машущего фаранга. Водитель коротко бибикнул.
Я махнул рукой.
Машина остановилась. Я залез в кузов, стараясь не удариться головой о низкую крышу.
Внутри пахло соляркой и чьим-то дешевым кокосовым маслом.
Я сел на жесткую лавку. Напротив меня сидела полная тайка с корзиной зелени и два европейца-пенсионера в майках-алкоголичках, обсуждающие курс бата.
Они скользнули по мне равнодушными взглядами.
Для них я был просто еще одним фарангом в шортах. Никто не видел во мне миллионера. Никто не знал, что мои часы (оставленные дома) стоят дороже, чем этот пикап вместе с водителем.
Это было странное чувство.
Я стал невидимкой. Я потерял свою «ауру денег», которая обычно заставляла людей выпрямлять спины и фальшиво улыбаться.
Оказалось, что без этой ауры я занимаю в пространстве гораздо меньше места.
Мы ехали минут двадцать. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Я смотрел на город.
Не через тонированное стекло «Мерседеса», а в упор.
Облупленная краска на стенах. Клубки проводов на столбах, похожие на гнезда гигантских черных птиц. Вывески «Cannabis» на каждом углу.
Хаос.
Но в этом хаосе была жизнь. Ритм.
«Как она здесь живет? — думал я. — Женщина, которой нет в Инстаграме. Женщина, которая покупает билеты в цирк за 500 бат».
Пикап затормозил у перекрестка с Южной улицей.
Я нажал кнопку звонка под крышей. Резкий звук заставил тайку вздрогнуть.
Я вышел, протянул водителю через окно 10 бат монетой.
Монета была теплой и влажной от моей ладони.
— Кап кун крап, — буркнул водитель, не глядя на меня.
Я остался стоять на углу.
Тот самый 7-Eleven.
Днем он выглядел иначе. Обычный магазин, заклеенный рекламой сосисок и энергетиков. Никакой ночной магии. Никакого неонового драматизма.
Мусорный бак, у которого я сидел ночью, был пуст. Улики моего падения исчезли.
Я глубоко вздохнул и толкнул дверь.
*«Дин-дон».*
Холодный воздух. Запахи разогретых тостов и бытовой химии.
За кассой стояли две девушки в форменных жилетках. Они болтали и смеялись.
Я подошел к прилавку.
— Саватди кап.
Они замолчали, посмотрели на меня дежурными вежливыми глазами.
— Саватди каа, сэр.
Я достал телефон. Не для того, чтобы звонить. Я открыл заметки, где набросал описание.
— Я ищу женщину, — сказал я по-английски, стараясь говорить просто. — Она была здесь вчера ночью. Около одиннадцати тридцати.
Девушки переглянулись. В их глазах читалось: «Очередной фаранг ищет свою морковку, которая сбежала утром».
— Сэр, здесь много людей, — вежливо сказала кассирша.
— Нет, послушайте. Она не туристка. И не тайка. — Я замялся. Как её описать? — Короткая стрижка. Темные волосы. Смуглая, но не тайка. Глаза... очень темные. Она была в льняных штанах. Покупала кофе и сигареты.
Кассирша потеряла интерес.
— Сэр, мы не помним. Много покупателей.
— Она говорила на тайском! — вспомнил я. — Очень хорошо говорила. С охранником в баре напротив.
Это сработало. Девушка нахмурилась, вспоминая. Фаранг, говорящий на тайском как местный — это примета.
Она что-то быстро сказала напарнице. Та кивнула и ответила:
— А, "Пхи Май"? (Старшая сестра Май?)
Мое сердце подпрыгнуло.
— Да! Майя! Вы её знаете?
— Мы не знаем имя, — сказала кассирша. — Но она приходит часто. Покупает "LM" красный и воду. Иногда сосиски для собак.
— Где она живет?
Девушки пожали плечами.
— Мы не знаем, сэр. Она приходит пешком. Уходит туда, — она махнула рукой в сторону пирса Бали Хай. — К маяку.
К маяку.
Уже что-то.
Я поблагодарил их, купил бутылку воды (чтобы не быть просто "спрашивающим") и вышел.
На углу, в тени дерева, сидела группа мото-таксистов (Win Taxi) в оранжевых жилетах. Они курили, играли в телефоны и лениво наблюдали за улицей.
Вот кто мне нужен.
Уличная разведка. Живые камеры наблюдения Паттайи.
Я подошел к самому старому из них. Сухопарый мужик с лицом, похожим на печеное яблоко, и зубочисткой во рту.
— Саватди кап, пхи.
Он лениво кивнул.
Я достал купюру в 100 бат. Свернул её трубочкой.
— Мне нужна информация.
Глаза таксиста ожили.
— Куда ехать, босс?
— Никуда. Я ищу женщину. Европейка, короткая стрижка, говорит по-тайски. Зовут Майя. Часто ходит к маяку. Кормит собак.
Таксист усмехнулся, обнажив красные от бетеля зубы.
— Мадам "Джай Ди" (Доброе Сердце)?
— Возможно. Ты её знаешь?
— Все знают, — он выплюнул зубочистку. — Сумасшедшая мем (мадам). Она не ездит на такси. Ходит пешком. Ругается с полицией, если они гоняют собак.
— Где мне её найти?
Он посмотрел на солнце.
— Сейчас полдень. В полдень она обычно сидит в парке у Храма.
— Какого храма? Ват Чай?
— Нет. На горе. Где большие буквы PATTAYA. Там есть старая беседка, где никто не ходит. Она там сидит и... — он покрутил пальцем у виска. — Смотрит в пустоту.
— Смотрит в пустоту?
— Да. Сидит часами и не шевелится. Как статуя.
Я протянул ему сотню. Он ловко спрятал её в карман жилета.
— Спасибо, отец.
— Эй, фаранг! — окликнул он меня, когда я уже развернулся.
— Что?
— Осторожнее с ней.
— Почему? Она опасна?
Таксист прищурился.
— Она видит призраков. Тайцы говорят, у неё "Та Ти Сам" (Третий Глаз). Если она посмотрит на тебя плохо — удача уйдет.
Я усмехнулся.
— Удача и так ушла от меня вчера, отец. Хуже не будет.
Я пошел к пирсу, глядя на зеленый холм с гигантскими буквами.
Она была там.
Женщина, которая видит призраков.
Женщина, которой нет в базе данных, но которую знает каждый таксист.
Майя. Иллюзия.
Я начал подъем.
Жара усиливалась. Футболка прилипла к спине.
Но я не чувствовал усталости.
Я чувствовал азарт охотника.
Или, может быть, азарт жертвы, которая сама идет в ловушку.

ГЛАВА 8. ТОЧКА СБОРКИ (PATTAYA HILL)

Подъем дался мне тяжело.
Я был в хорошей форме для зала, для беговой дорожки с климат-контролем. Но реальная гравитация в сочетании с тридцатиградусной жарой — это другое.
Тропинка петляла среди сухой травы и кустов бугенвиллии. Цикады орали так, будто кто-то включил линию высоковольтных передач прямо у меня в голове.
Пот заливал глаза. Футболка промокла насквозь.
Я чувствовал себя уязвимым. Грязным. Настоящим.
Я вышел на плоскую площадку у подножия гигантских белых букв.
Здесь было тихо. Туристы обычно толпятся на смотровой площадке чуть выше, у памятника адмиралу, а сюда, к техническим опорам, доходят единицы.
Она была там.
Сидела на бетонном блоке в тени огромной буквы «А».
Вокруг неё, свернувшись калачиками в пыли, спали три собаки. Облезлые, шрамированные «сой-доги» (уличные псы), которые обычно облаивают фарангов. Но рядом с ней они выглядели как домашние коты.
Майя сидела неподвижно. Спина прямая, руки на коленях. Она смотрела вниз, на город.
В ней не было никакой позы «лотоса», никакой эзотерической показухи. Она просто сидела.
Как камень. Или как дерево.
Я остановился, восстанавливая дыхание.
Собаки подняли головы, но не зарычали. Просто посмотрели на меня желтыми, умными глазами и снова улеглись.
Майя не обернулась.
— Я знал, что ты придешь, — сказала она.
Голос звучал спокойно, перекрывая треск цикад. Она не кричала, но я слышал каждое слово.
— Откуда? — спросил я, подходя ближе.
— Ты фонишь, Артур. Твое намерение «вернуть контроль» слышно за километр. Ты идешь не с благодарностью. Ты идешь с чековой книжкой, чтобы выкупить свое эго.
Она повернула голову. Те же темные, пронзительные глаза. На свету они казались почти черными, бездонными.
Я полез в карман шорт. Достал деньги.
Я подготовился. Там было 500 бат (те самые, которые я разменял) и сверху еще десять тысяч. Плотная пачка.
— Я принес долг, — сказал я, протягивая деньги. — И компенсацию. За беспокойство.
Майя посмотрела на пачку купюр как на сухие листья.
Она протянула руку. Взяла одну купюру в 500 бат.
Остальные деньги она мягко, но решительно отодвинула моей же рукой обратно к моей груди.
— Я беру свое. Лишнего мне не надо.
— Бери, — я начал злиться. Опять она ломает мой сценарий. — Это не лишнее. Это благодарность. Купи себе нормальную одежду. Или еды собакам.
— Собакам не нужны деньги, им нужна еда, — она убрала 500 бат в карман широких штанов. — А мне не нужна твоя «компенсация». Если я возьму больше, баланс нарушится. Ты будешь считать, что купил меня. А я не продаюсь.
Я стоял, сжимая бесполезную пачку денег. Впервые в жизни мой капитал не работал.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул я. — Таксист был прав.
— Возможно, — она пожала плечами. — Садись.
Она хлопула ладонью по бетону рядом с собой.
Я помедлил. Бетон был пыльным. Но я сел.
Мы сидели плечом к плечу, свесив ноги в пустоту.
Внизу, как на ладони, лежал город. Изогнутая дуга пляжа, кораблики на рейде, небоскребы кондоминиумов. Мой «Reflection» сверкал на солнце гигантским синим кристаллом.
— Что ты видишь? — спросила Майя.
— Город, — буркнул я. — Хаос. Пробки. Грязь, прикрытую пальмами. Муравейник, который пытается казаться курортом.
— Я вижу другое, — тихо сказала она. — Я вижу кровеносную систему. Смотри.
Она указала пальцем на перекресток внизу.
— Видишь тот поток байков? Они не хаотичны. Они текут, как эритроциты. Никто никого не сбивает. Они чувствуют друг друга. Это поток жизни. А вон там, на крыше, — она указала на трущобы, — женщина развешивает белье. Белое белье посреди серой пыли. Это надежда.
Я посмотрел туда. Действительно, белые простыни хлопали на ветру.
— Ты романтизируешь нищету, — сказал я. — Я вижу антисанитарию и бедность.
— Нет, Артур. Ты видишь то, что у тебя внутри.
Она повернулась ко мне всем корпусом.
— Ты архитектор, верно?
— Я строил IT-архитектуру. Банки, биржи, экосистемы.
— Ты строил клетки, — поправила она. — Стеклянные, безопасные, стерильные клетки. Ты так боишься грязи, что закатал всё в бетон. А теперь ты сидишь в самой дорогой клетке на побережье и задыхаешься.
— Откуда ты знаешь, как я живу?
— Я была там, — она кивнула на «Reflection». — Не в твоей квартире, конечно. Я мыла там полы пять лет назад, когда только приехала.
Я поперхнулся воздухом.
— Ты была уборщицей?
— Я была всем. Уборщицей, гидом, официанткой. Я изучала этот город снизу. А ты смотришь сверху. Сверху не видно глаз. Сверху видно только макушки.
Она наклонилась и подняла с земли маленький камень. Обычный кусок гравия.
— Вот твоя проблема, — она положила камень мне на ладонь. — Ты думаешь, что мир — это твердая материя, которую нужно прогнуть под себя. А мир — это зеркало. Жидкое зеркало.
Она посмотрела мне в глаза.
— Вчера ты ударил мир своей злостью. Мир ударил тебя байкером.
— Это совпадение.
— В твоем мире — да. В моем мире совпадений нет. Есть эхо. Ты крикнул «мусор» — тебе ответили «мусор». Ты хотел быть ресурсом — тебя использовали как ресурс.
Я молчал. Слова застревали в горле.
— Что мне делать? — спросил я. Это прозвучало жалко, но искренне. — Я не умею жить по-другому. Я привык контролировать.
— Перестань пытаться протереть зеркало, — она улыбнулась. Впервые её улыбка была не ироничной, а теплой. — Лицо умой.
Она встала. Собаки тут же вскочили, виляя хвостами.
— Куда ты? — я тоже вскочил.
— У меня дела. Собаки сами себя не покормят.
— Подожди! Научи меня.
— Чему?
— Видеть... как ты. Видеть белое белье, а не грязь. Видеть систему, а не хаос.
Майя рассмеялась.
— Ты хочешь купить курс обучения? «Просветление за три дня для VIP-клиентов»?
— Я серьезно.
Она посмотрела на меня долго, оценивающе.
— Хорошо. Но это будет стоить дорого.
Я потянулся к карману.
— Не денег, идиот! — она закатила глаза. — Времени. И гордости.
Она показала на город.
— Твое первое задание. Спустись вниз. Пешком. Не вызывай такси. Иди до самого дома.
— И что?
— И смотри. Не в телефон. Не себе под ноги. Смотри людям в глаза. Каждому встречному. И попробуй увидеть в них не «биомассу», а... себя. Другого себя.
— Это невозможно. Там тысячи людей.
— Вот именно. Ты увидишь тысячи версий Артура. Бедного, старого, глупого, счастливого. Если выдержишь и не сблюешь от отвращения — приходи завтра. Сюда же. В полдень.
Она свистнула собакам и пошла вниз по тропинке, легко перепрыгивая через корни.
— А если не выдержу? — крикнул я ей в спину.
— Тогда возвращайся в свой аквариум, — донеслось из кустов. — И догнивай там в комфорте.
Я остался один.
Солнце палило нещадно.
В руке я сжимал камень, который она мне дала.
Обычный серый камень.
Или, может быть, первый кирпич в фундаменте чего-то нового.
Я посмотрел вниз. Десять километров пешком по жаре. Сквозь рынки, пробки и толпу.
Смотреть в глаза.
— Черт с тобой, ведьма, — пробормотал я.
И сделал первый шаг вниз.

ГЛАВА 9. ЖИВОЕ ЗЕРКАЛО (THE GAUNTLET)

Спуск был адом.
Десять километров по карте — это абстракция. Десять километров по раскаленному асфальту Паттайи в полдень — это изощренная пытка.
Солнце здесь не греет, оно бьет молотом. Тени исчезли, спрятались под подошвы. Воздух дрожал над дорогой, искажая перспективу, превращая машины в расплавленные пятна хрома и пластика.
Я шел по обочине улицы Таппрайя.
Мимо с ревом проносились автобусы с китайскими туристами. Пыль оседала на лице, скрипела на зубах. Моя футболка промокла насквозь и прилипла к спине ледяным компрессом. Сандалии, непривычные для долгой ходьбы, начали натирать.
«Идиот, — думал я с каждым шагом. — Ты мог вызвать лимузин. Ты мог сидеть сейчас в прохладе с бокалом "Перье". Ты играешь в просветление с уличной сумасшедшей».
Но я шел.
Злость толкала меня вперед. Злость на Майю, на жару, на самого себя.
*«Смотри им в глаза»*, — сказала она.
Легко сказать.
В этом городе не принято смотреть в глаза. Здесь смотрят на кошелек, на часы, на промежность. Взгляд глаза в глаза — это либо агрессия, либо приглашение к сделке.
Я останавливался у уличных лавок, покупал воду каждые полчаса, заставляя себя смотреть в глаза продавцам. Я видел там усталость. Видел любопытство. Видел равнодушие.
Я поравнялся с макашницей — передвижной кухней, прицепленной к старому мотоциклу.
Хозяин, тощий таец в выцветшей панаме, жарил куриные шашлычки. Дым, густой и сладкий, бил мне в лицо.
Я хотел отвернуться, задержать дыхание, ускорить шаг — мой привычный алгоритм защиты от уличной вони.
Но я заставил себя остановиться.
Я посмотрел на него.
Не на курицу. Не на грязный фартук.
В глаза.
Он заметил мой взгляд. Напрягся. Рука с щипцами замерла. В его глазах мелькнуло привычное: «Фаранг? Что ему надо? Прогнать или продать?»
Я не отводил взгляда. Я пытался увидеть то, о чем говорила Майя. *Себя.*
Что я увидел?
Усталость.
Дикую, смертельную усталость человека, который стоит у раскаленной жаровни двенадцать часов подряд ради тысячи бат чистой прибыли.
Я вдруг вспомнил себя вчера ночью. Своё лицо в отражении бара «Looking Glass».
Там была та же самая усталость. Только моя стоила миллионы, а его — копейки. Но природа этой тяжести в уголках глаз была идентичной. Мы оба тащили груз.
Я кивнул ему. Не как господин слуге, а как... коллега коллеге.
Таец моргнул. Удивление стерло напряжение. Он неуверенно улыбнулся — не "улыбкой продавца", а просто уголками губ.
— Рон мак (Очень жарко), — сказал он тихо.
— Чай (Да), — ответил я. — Рон мак.
Я пошел дальше.
Это было странно. Будто я на секунду подключился к чужой сети Wi-Fi, увидел чужой трафик и отключился.
Мне не стало легче. Мне стало тяжелее. Потому что теперь этот таец перестал быть декорацией. Он стал реальным.
Я свернул на Джомтьен. Набережная.
Здесь плотность людей зашкаливала.
*«Смотри им в глаза».*
Это было невыносимо.
Я видел жадность в глазах таксистов.
Я видел похоть в глазах старых европейцев, гуляющих с юными тайками.
Я видел тупую покорность в глазах этих таек.
Раньше я фильтровал это. Мой мозг ставил тег «Мусор» и архивировал.
Теперь я был без фильтра.
Я видел в жадности таксиста — свою собственную жадность, когда я поглощал конкурентов.
Я видел в похоти стариков — свой собственный голод по теплу, который я пытался купить.
Я видел в покорности девочек — свою собственную готовность продать принципы ради комфорта.
Меня начало мутить. Физически.
Каждый встречный был кривым зеркалом, отражающим мои худшие черты.
«Хватит, — взмолился я. — Я не хочу этого видеть».
Я остановился у 7-Eleven, чтобы купить воды.
У входа сидела старая собака. У нее не было одной лапы, а ухо было порвано. Она лежала в тени, тяжело дыша.
Люди перешагивали через неё, как через мешок с мусором.
Я тоже хотел перешагнуть.
Но взгляд зацепился за её глаза.
Мутные, коричневые. В них не было обиды. В них было... принятие.
Она просто была здесь. Ей было больно, жарко, голодно, но она не скулила. Она принимала этот момент таким, какой он есть.
*«Собакам не нужны деньги, им нужна еда»*, — вспомнил я слова Майи.
Я зашел в магазин. Купил воду и упаковку сосисок.
Вышел.
Разорвал упаковку и положил перед собакой.
Она не набросилась на еду. Она сначала посмотрела на меня. Внимательно. Изучающе.
Потом лизнула мою руку.
Шершавый, теплый язык коснулся моей кожи.
В этот момент что-то внутри меня щелкнуло. Тот самый ледяной камень под ребрами дал трещину.
Я не почувствовал себя святым. Я не почувствовал гордости.
Я почувствовал *связь*.
Я, миллионер в шортах, и эта трехногая калека — мы были одной крови. Мы оба хотели жить.
— Ешь, — сказал я хрипло.
Я дошел до «Reflection» к закату.
Ноги гудели. Ссадина на скуле горела от пота.
Я прошел мимо охраны. Сомчай снова вытянулся в струнку, но теперь я посмотрел на него.
Я посмотрел ему в глаза.
Я увидел страх потерять работу. Увидел желание угодить.
— Добрый вечер, Сомчай, — сказал я. — Как твои дети?
Он опешил. Застыл с открытым ртом.
— Э... хорошо, сэр. Спасибо, сэр. Младший пошел в школу.
— Это хорошо. Школа — это важно.
Я не стал давать ему чаевые. Я дал ему внимание. И, кажется, он оценил это больше, чем сотню бат.
Я поднялся в пентхаус.
Кондиционер встретил меня могильным холодом.
Я подошел к панорамному окну.
Город зажигал огни. Теперь я знал, что там, за каждым огоньком, есть чья-то усталость, чья-то боль, чья-то надежда.
Биомасса распалась на атомы. На души.
Я достал из кармана тот самый камень, что дала мне Майя. Он нагрелся от моего тепла.
Я положил его на стол рядом с деньгами.
Камень и деньги. Вечное и временное.
— Я прошел, — сказал я пустоте. — Я не сблевал.
Хотя было близко.
Завтра я пойду к ней снова.
Потому что теперь у меня появился вопрос, который нельзя загуглить.
Если весь мир — это зеркало, то кто тогда смотрит?

ГЛАВА 10. АКУСТИКА ПУСТОТЫ (WAT PHRA YAI)

Я приехал на холм за полчаса до полудня.
На этот раз я не шел пешком. Я приехал на своем «Порше».
Но я не стал парковаться на VIP-местах у смотровой площадки. Я оставил машину внизу, у парка, и поднялся пешком по крутой лестнице.
Это был мой компромисс. Я готов учиться, но я не готов отказаться от кондиционера в машине. Пока нет.
Майя уже была там.
Она сидела на том же бетонном блоке в тени буквы «А». Те же льняные штаны, та же майка. Те же собаки у ног.
Казалось, она не уходила отсюда со вчерашнего дня.
Я подошел.
— Я сделал это, — сказал я вместо приветствия. — Я прошел пешком до Reflection. Я смотрел им в глаза.
— И? — она не открыла глаз.
— Меня чуть не вырвало дважды. Я чуть не подрался с таксистом. Но я увидел... кое-что.
— Что?
— Собаку. У 7-Eleven. Я увидел, что мы с ней одинаковые.
Майя открыла глаза. В них плясали чертики.
— Неплохо для начала. Сравнить себя с сукой — это прогресс для эго размером с небоскреб.
Она спрыгнула с блока.
— Пойдем.
— Куда? Опять в город?
— Нет. Сегодня мы пойдем туда, где громко. Но слушать будем то, что тихо.
Мы прошли через парк и вышли к лестнице с нагами (змеями), ведущей к Большому Будде.
Туристов было море. Китайские группы с флажками, обгоревшие европейцы, тайские семьи с лотосами.
Гвалт стоял невообразимый. Гиды кричали в мегафоны. Кто-то запускал петарды «на удачу».
Я поморщился.
— Зачем мы здесь? — спросил я, перекрикивая шум. — Я ненавижу толпу.
— Ты ненавидишь не толпу, — бросила Майя через плечо. — Ты ненавидишь шум в своей голове. А толпа — это просто внешний триггер.
Мы поднялись наверх.
Золотой Будда сидел в позе лотоса, бесстрастно взирая на суету у своих ног.
Майя подвела меня к ряду колоколов.
Длинный ряд бронзовых колоколов разного размера висел вдоль парапета. Туристы проходили мимо, ударяя по ним деревянными палками.
*Бонн... Донн... Бэнн...*
Какофония звуков. Каждый старался ударить посильнее, веря, что громкий звук отпугнет злых духов и принесет деньги.
— Бери палку, — приказала Майя.
Я взял тяжелую деревянную колотушку.
— Бей.
Я размахнулся и ударил по среднему колоколу.
**БООММ!**
Звук был мощным, вибрирующим. Он ударил в грудь, заставил зубы заныть.
Туристы обернулись. Я ударил сильно, по-мужски.
— Ну как? — спросил я, довольный собой. — Громко?
Майя покачала головой.
— Ты слышишь только удар. Ты слышишь агрессию металла.
Она подошла ко мне. Взяла мою руку с палкой. Её ладонь была сухой и горячей.
— Артур, секрет не в ударе. Секрет в том, что происходит *потом*.
Она направила мою руку.
— Ударь. И слушай. Не начало звука. А его конец. Слушай, как звук умирает. Слушай тот момент, когда звук переходит в тишину.
Я ударил снова. Уже мягче.
*Боннн...*
Звук поплыл над холмом.
— Слушай, — шепнула Майя мне на ухо. — Иди за звуком.
Я закрыл глаза.
Я слушал вибрацию. Она была густой, насыщенной. Потом она начала истончаться. Стала тонкой нитью. Ещё тоньше... Ещё...
Вокруг орали китайцы. Кто-то смеялся.
Но я держался за эту нить угасающего звука, как за канат.
И вдруг, в какой-то неуловимый момент, звук исчез.
И на долю секунды, прежде чем мир снова ворвался в уши, я услышал **Тишину**.
Это была не просто пауза. Это была бездна.
Огромная, звенящая пустота, в которой не было ни Артура, ни Майи, ни Паттайи.
Там было... Спокойствие.
Я открыл глаза.
Сердце колотилось так, будто я пробежал спринт.
— Что это было? — прошептал я.
— Это называется Наад (Naad), — сказала Майя. — Звуковой резонанс. Но ты услышал не звук. Ты услышал щель между мирами.
Она забрала у меня палку и положила на место.
— Ты — как этот колокол, Артур, — сказала она, глядя на золотую статую. — Тебя ударили жизнью, и ты звенишь. Ты звенишь мыслями: «Я богатый», «Я бедный», «Я несчастный», «Я главный». Этот звон не дает тебе слышать.
— Слышать что?
— Себя. Настоящего. Того, кто был до удара. И того, кто останется, когда вибрация затихнет.
Мимо прошел толстый турист, ударил по колоколу и загоготал.
Я посмотрел на него.
Вчера я бы назвал его «биомассой». Сегодня я увидел в нем просто... расстроенный инструмент. Колокол, который бьют неправильно.
— И что мне делать с этой тишиной? — спросил я. — В ней страшно.
— Конечно страшно, — кивнула Майя. — Потому что в тишине ты не можешь врать. В шуме легко спрятать боль. В тишине она орет громче всех.
Она повернулась ко мне.
— Ты хочешь выздороветь, Артур? Или ты хочешь просто заглушить симптомы?
— Я хочу... перестать звенеть.
Она улыбнулась.
— Тогда тебе нужно спуститься еще ниже.
— Куда? В канализацию?
— Почти. В твое прошлое.
Она достала из кармана клочок бумаги.
— Завтра вечером. В восемь. Приезжай по этому адресу.
Я развернул записку.
Там был адрес в районе Наклуа. Не туристическом. Там, где старые деревянные дома и рыбный рынок.
И приписка: *«Оденься прилично. Мы идем в гости»*.
— К кому? — спросил я.
Но Майя уже спускалась по лестнице, лавируя между головами змей.
Легкая. Неслышная. Как тишина после удара колокола.
Я остался стоять у парапета.
*Бонн... Донн...* — звенели колокола.
Но теперь я знал, что искать.
Я слушал паузы.

ГЛАВА 11. КОМНАТА БЕЗ СТЕН (NAKLUA)

Навигатор вел меня на север.
Паттайя меняла кожу.
Я оставил позади глянцевый Джомтьен и неоновый хаос Центральной улицы. Машина въехала в район Наклуа.
Здесь время текло иначе. Вместо стеклянных высоток — старые двухэтажные деревянные дома с китайскими фонариками. Вместо баров — лавки с сушеной рыбой, снастями и благовониями.
В воздухе пахло морем, солью и старым деревом. Это был запах настоящей жизни, а не туристического аттракциона.
Я свернул на Сои 16.
Навигатор сообщил: *«Вы прибыли. Фонд Отца Рэя. Школа для слепых»*.
Я заглушил мотор.
Сердце кольнуло. Школа для слепых? Зачем она привела меня сюда?
Я ожидал чего угодно: тайный бар, опиумный притон, монастырь. Но не благотворительный фонд.
Мой внутренний циник тут же поднял голову: *«А, ну конечно. Сейчас она будет давить на жалость. Покажет бедных сироток, чтобы развести богатого фаранга на крупное пожертвование. Банально, Майя. Очень банально»*.
Я вышел из машины, проверил бумажник (там лежала чековая книжка и наличные) и направился к воротам.
Меня никто не остановил. Территория была открытой, ухоженной. Зеленые газоны, статуя священника, ведущего ребенка за руку.
Я услышал музыку.
Кто-то играл на пиано. Не просто «бренькал», а играл джазовую импровизацию. Сложную, рваную, синкопированную.
Я пошел на звук. Он доносился из актового зала с открытыми настежь окнами.
Я поднялся по ступенькам и заглянул внутрь.
В полумраке зала, за старым черным пианино, сидел тайский парень лет двадцати.
Он был в темных очках. Его голова раскачивалась в такт музыке.
А рядом с ним, опираясь локтем на крышку инструмента, стояла Майя.
На ней не было её «уличной» одежды. Она была в строгой белой рубашке и черных брюках. Волосы убраны.
Она выглядела... обычной. Как учительница или волонтер.
Она заметила меня. Не глазами — я стоял в тени. Она просто повернула голову, будто почувствовала изменение плотности воздуха.
Майя что-то шепнула пианисту, хлопнула его по плечу и подошла ко мне.
— Ты не опоздал, — сказала она. — Странно. Богатые люди обычно заставляют себя ждать.
— Я пунктуален, — сухо ответил я. — Зачем мы здесь? Если тебе нужны деньги для фонда, могла просто скинуть реквизиты. Я выпишу чек.
Я полез во внутренний карман.
Майя перехватила мою руку. Её пальцы были жесткими, как клещи.
— Убери, — тихо, но властно сказала она. — Если ты сейчас достанешь деньги, я тебя выгоню. И больше ты меня не увидишь.
— Тогда чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты поработал.
— Кем? Уборщиком?
— Нет. Глазами.
Она кивнула в сторону пианиста.
— Его зовут Нунг. Он гениальный музыкант. Но он никогда не видел клавиш. Он слышит мир. А ты, Артур, ты видишь мир, но ты глухой. Сегодня у вас бартер.
Она подвела меня к инструменту.
Парень перестал играть. Он поднял лицо к потолку, принюхиваясь.
— Саватди кап, — сказал он. Голос был мягким, мелодичным. — Запах дорогого одеколона и... напряжения. У нас гости, Пхи Май?
— Это Артур, — сказала Майя. — Он мой... ученик. Нунг, Артур хочет послушать, как ты играешь.
— Нет, — я вмешался. — Я не хочу слушать. Я хочу понять, что здесь происходит.
Нунг улыбнулся. Он снял темные очки. Его веки были сомкнуты, глазницы чуть впалые.
— Происходит музыка, сэр. Вы любите музыку?
— Я... — я запнулся. Я вспомнил свой саксофон, который не брал в руки двадцать лет. — Когда-то любил.
— Майя сказала, что у вас внутри много шума. Как в расстроенном рояле.
Меня передернуло. Снова эти метафоры.
— Слушай, парень, — я перешел на английский. — Ты хорошо играешь. Но давай без философии.
Нунг сместился на банкетке, освобождая место рядом с собой.
— Садитесь, сэр.
Я посмотрел на Майю. Она стояла у стены, скрестив руки. Взгляд её говорил: *«Сядь. Или беги обратно в свою нору»*.
Я сел.
— Положите руки на клавиши, — попросил Нунг.
— Я не играю.
— Просто положите.
Я положил ладони на прохладную слоновую кость.
Нунг накрыл мои руки своими. Его ладони были теплыми и сухими.
— Закройте глаза, — скомандовал он.
— Зачем?
— Потому что ваши глаза вам врут. Они видят старое пианино, слепого тайца и пыльный зал. Закройте их.
Я подчинился. Темнота.
— А теперь, — голос Нунга зазвучал у самого уха, — сыграйте то, что вы чувствуете прямо сейчас. Не мелодию. Просто звук. Ваше состояние.
— Это глупо.
— Сыграйте страх, сэр.
Его пальцы нажали на мои, вдавливая их в клавиши.
Раздался резкий, диссонирующий аккорд. Низкий, гулкий, неприятный.
— Видите? — сказал Нунг. — Это вы. Вы напряжены. Вы боитесь, что вас обманут, что над вами посмеются.
— А теперь сыграйте то, чего вы хотите.
Я замер.
Чего я хочу?
Денег? У меня их горы. Власти? Она у меня была.
Я хочу... покоя. Я хочу той тишины, которую слышал вчера на холме у Будды.
Мои пальцы сами нашли нужные клавиши. Я не помнил нот, но мышечная память сработала.
Я взял чистый, мажорный аккорд. До-ми-соль. Просто, как детский стишок.
Звук повис в воздухе.
Нунг подхватил его. Его левая рука начала наигрывать бас, превращая мой простой аккорд в начало красивой, грустной баллады.
Мы играли в четыре руки.
Я давал основу — простую, неуверенную. Он оплетал её кружевом импровизации.
В темноте, с закрытыми глазами, исчезли стены. Исчезла разница в статусе. Не было миллионера и слепого сироты из фонда.
Были только две пары рук и вибрация струн.
В какой-то момент я почувствовал, что по моей щеке что-то течет.
Слеза.
Черт возьми, я плакал. Я, Артур К., человек-кремень.
Я открыл глаза и резко отдернул руки.
Музыка оборвалась.
Нунг сидел неподвижно, улыбаясь своей блаженной улыбкой.
— У вас красивые руки, сэр, — тихо сказал он. — Но очень холодные. Вам нужно чаще греть их об живое.
— Сколько? — хрипло спросил я.
— Что "сколько"?
— Сколько стоит новый рояль? Я хочу купить вам... — я запнулся. — «Steinway», кажется, так? Лучший из тех, что есть. Сюда, в этот зал.
Нунг рассмеялся.
— Вы опять это делаете, — раздался голос Майи от стены.
Она подошла.
— Ты опять пытаешься откупиться, Артур. Ты думаешь, «Steinway» сделает его счастливее? Он счастлив и за этим старым «Yamaha». Потому что он *слышит*. А ты хочешь заткнуть дыру в своей душе чековой книжкой.
— Я просто хочу помочь!
— Хочешь помочь? — Майя посмотрела мне прямо в зрачки. — Приезжай сюда каждый вторник. И играй с ним. Бесплатно. Тратишь свое время, а не свои деньги.
— У меня нет времени...
— У тебя его вагон. Ты тратишь его на то, чтобы пялиться в стену в своем пентхаусе.
Я посмотрел на Нунга. Он ждал.
Он не видел моего лица, но он «видел» мою борьбу.
— Хорошо, — сказал я. — Каждый вторник. Но рояль я все равно куплю. Не спорь, Майя. Это не откуп. Это... уважение к мастеру.
Майя впервые посмотрела на меня с уважением.
— Договорились.
Она взяла свою сумку.
— Урок окончен. Пойдем, провожу.
Мы вышли на улицу. Вечерний Наклуа шумел.
— Ты жесток, — сказала Майя, когда мы подошли к моей машине. — Но ты начинаешь оттаивать.
— Кто ты такая, Майя? — спросил я в сотый раз. — Ты волонтер? Ты работаешь здесь?
— Я просто живу, — она пожала плечами. — И стараюсь не создавать лишнего шума.
Она подошла к своему старому «Honda Click», припаркованному рядом с моим «Порше». Открыла багажник под сиденьем, достала шлем.
— Завтра у тебя выходной, — сказала она, надевая шлем. — Перевари это. А послезавтра...
— Что послезавтра?
— Послезавтра я покажу тебе, где я живу. Если ты не испугаешься.
— Я уже ничего не боюсь.
— Посмотрим.
Она завела мотор и растворилась в сумерках Наклуа.
Я остался стоять у ворот Школы слепых.
Мои руки все еще помнили тепло пальцев Нунга.
Я посмотрел на свои ладони.
*«Вам нужно чаще греть их об живое».*
Я сел в машину.
Навигатор спросил: *«Домой?»*
Я нажал «Отмена».
Я не хотел домой. Я хотел поехать в музыкальный магазин. Прямо сейчас.

ГЛАВА 12. ДОМ БЕЗ ЗЕРКАЛ (PRATUMNAK)

Я припарковал машину в тупике на 5-й сойке Пратамнака.
Навигатор утверждал, что адреса не существует, но я увидел её байк у ворот, увитых густой зеленью.
Это был оазис.
Среди бетонных заборов и типовых вилл прятался старый, традиционный тайский дом из тикового дерева. Он стоял на сваях, утопая в зарослях манго и франжипани.
Никакой колючей проволоки. Никаких камер. Калитка была приоткрыта.
Я вошел.
Под ногами хрустел гравий. Где-то журчала вода.
— Поднимайся! — крикнула Майя сверху, с веранды.
Я разулся у лестницы (здесь это казалось естественным, а не требованием этикета) и поднялся по скрипучим ступеням.
Веранда была огромной. Сквозной ветер гулял между резными колоннами, раздувая легкие занавески.
Здесь не было кондиционеров. Но здесь было прохладно.
И здесь не было стен.
Дом казался продолжением сада.
— Садись, — Майя кивнула на плетеную циновку у низкого столика.
Сама она возилась у маленькой горелки, заваривая чай в глиняном чайнике.
На ней была простая домашняя футболка и шорты. Никакой загадочности, никакой позы. Просто хозяйка, принимающая гостя.
Я огляделся.
В доме не было телевизора. Не было компьютера.
Зато были книги. Сотни книг. Они лежали стопками на полу, на полках, на подоконниках.
Я взял одну. «Гессе. Игра в бисер». На немецком.
Взял другую. «Архитектура хаоса». На английском.
Третья — «Упанишады».
— Ты читаешь на немецком? — спросил я, вертя книгу в руках.
— Я жила в Берлине пять лет, — ответила она, разливая чай по пиалам. — И в Лондоне. И в Нью-Йорке.
Она поставила чай перед мной.
— Пуэр. 2005 год. Не «Липтон», извини.
Я сделал глоток. Чай пах землей и дымом.
— Кто ты, Майя? — я задал этот вопрос в десятый раз, но теперь я смотрел не на уличную бродяжку, а на человека, у которого в гостиной лежит библиотека уровня профессора философии. — Ты не уборщица. И не гид.
— Я была тобой, Артур, — сказала она спокойно.
Она подошла к старому комоду и достала оттуда рамку.
Протянула мне.
Я посмотрел на фото.
Глянцевая обложка «Forbes Woman».
На фото — женщина в строгом деловом костюме. Короткая стрижка, жесткий взгляд, идеально накрашенные губы. Она стояла на фоне небоскребов Сингапура или Гонконга.
Подпись: *«Майя Вонг. CEO "Asian Tech Solutions". Железная леди финтеха»*.
Дата: 2018 год.
Я перевел взгляд с фото на женщину, сидящую передо мной в шортах.
— Это... ты?
— Это была я.
— Но это... — я запнулся. — Это миллиардная корпорация. Я знал эту компанию. Вы занимались алгоритмическим трейдингом. Вы рухнули в девятнадцатом?
— Нет. Мы взлетели. Мы продались конгломерату за сумму, которую тебе неприлично называть вслух.
— И где деньги?
— Там, — она махнула рукой в неопределенную сторону. — В фондах. В школах для слепых. В приютах для слонов. И часть — на счету, с которого я снимаю ровно столько, сколько нужно на рис и бензин.
Я был в шоке.
Мой цинизм дал трещину размером с Марианскую впадину.
Она не была неудачницей. Она была победителем, который добровольно ушел с поля.
— Почему? — выдохнул я. — Зачем ты живешь здесь? Ездишь на старом байке? Ходишь в обносках?
— Это не обноски, это лен, — улыбнулась она. — А байк... он ездит. Зачем мне новый?
Она отпила чай и посмотрела на сад.
— Однажды я проснулась в пентхаусе в Сингапуре. У меня было всё. Как у тебя. Даже больше.
И я поняла, что я не помню вкуса воды.
Я не помню, как пахнет дождь.
Я не помню имени своего водителя.
Я превратилась в функцию. В алгоритм по зарабатыванию цифр.
В тот день я вышла из офиса, оставила телефон на столе и улетела в Индию. Потом в Непал. Потом сюда.
— И ты счастлива? — спросил я. — Честно? Без этого драйва? Без власти?
— Власть? — она рассмеялась. — Артур, у тебя нет власти. Ты раб своего портфеля акций. Власть — это когда ты можешь сидеть на холме два часа и смотреть на облако, и тебе не нужно никуда бежать. Власть — это когда тебе ничего не нужно от людей.
Она наклонилась ко мне.
— Ты пришел ко мне, потому что думал, что я знаю секрет. Думал, я научу тебя какой-то магии.
— А ты не научишь?
— Нет. Я просто покажу тебе зеркало.
Она обвела рукой свой дом.
— Видишь здесь зеркала?
Я огляделся. Действительно. Ни одного зеркала на стенах.
— Нет.
— В этом доме нет зеркал. Я выбросила их три года назад.
— Почему?
— Потому что я устала смотреть на «Майю Вонг». Я устала поправлять маску. Здесь я смотрю только наружу. На сад. На гостей. На собак.
— И как ты живешь? Ты же женщина.
— Я чувствую себя изнутри. Я знаю, когда я улыбаюсь, мне не нужно подтверждение в стекле.
Она помолчала.
— Твоя проблема, Артур, в том, что ты живешь в «Reflection». Само название — диагноз. Отражение. Ты живешь в мире отражений. Ты видишь не людей, а их проекции на свои амбиции. Ты видишь не себя, а свой статус в зеркале лифта.
Разбей зеркала, Артур.
Я сидел, оглушенный.
Чай в моей пиале остыл.
Это было круче, чем любой тренинг личностного роста.
Передо мной сидел человек, который прошел мой путь до конца и спрыгнул с обрыва, отрастив крылья.
— Разбить зеркала... — прошептал я. — В прямом смысле?
— Для начала — в переносном. Перестань оценивать. Перестань сравнивать. Перестань думать: «Я лучше их» или «Я хуже их». Просто будь.
Она встала.
— У меня есть для тебя последнее задание.
— Какое?
— Завтра у тебя вечеринка, верно?
Я вздрогнул. Откуда она знает?
— Я проезжала мимо «Reflection» сегодня утром, — опередила мой вопрос Майя. — Видела, как персонал расставляет столы у бассейна. И видела афишу «Private Event».
— Да. Мои партнеры прилетают. Будет... шумно.
— Иди туда.
— Я не хочу. Я ненавижу их.
— Иди. Надень свой лучший костюм. Надень свои часы за тридцать тысяч. Будь Артуром-миллионером.
— Зачем?
— Иди и попробуй быть там... но не быть *ими*. Будь в центре шума, но сохрани Тишину, которую ты слышал у колокола. Будь Наблюдателем.
Если сможешь пробыть там час и не осудить никого, не испытать презрения и не надеть маску — значит, ты свободен.
— А если не смогу?
— Тогда ты просто вернешься в свою клетку. И я больше не открою тебе дверь.
Я встал.
Ветер шелестел страницы книг на полу.
— Я попробую, — сказал я.
— Не пробуй. Делай.
Я спустился к машине.
Обернулся.
Майя стояла на веранде, опираясь на перила. Маленькая фигурка в огромном саду.
Бывшая королева финтеха, которая нашла свое королевство в тишине.
Она не махала мне. Она просто смотрела.
Наблюдала.
Я сел в «Порше».
Кожаный руль показался мне скользким и чужим.
Я посмотрел в зеркало заднего вида.
Оттуда на меня смотрел усталый мужчина с сединой на висках.
— Разбить зеркала, — сказал я ему.
И отвернул зеркало в сторону, чтобы не видеть своих глаз.

ГЛАВА 13. БАЛ МАНЕКЕНОВ (REFLECTION POOL PARTY)

Пятница, 20:00.
Я стоял перед зеркалом в гардеробной.
На мне был смокинг «Tom Ford», сшитый на заказ в Милане. На запястье тяжелел платиновый «Rolex Daytona». Я пах «Oud Wood».
Артур К., владелец заводов, газет, пароходов.
Идеальная картинка.
Но я смотрел в глаза отражению и видел там... самозванца.
Человека, который нацепил чужую кожу.
— Ну что, клоун, — сказал я отражению. — Выход на арену.
Я спустился к бассейну.
Вечеринка уже была в разгаре.
Зона вокруг пятидесятиметрового инфинити-бассейна превратилась в филиал Сен-Тропе. Диджей играл лаунж. Официанты в белых кителях разносили шампанское.
Воздух был пропитан дорогими духами, сигарным дымом и лицемерием.
Меня встретили как цезаря.
— Артур! — ко мне направился Макс, мой партнер из Москвы. Он прилетел вчера на частном джете.
Макс был моей копией пять лет назад. Агрессивный, громкий, уверенный, что мир создан для того, чтобы его трахнуть.
— Отлично выглядишь, старик! — он хлопнул меня по плечу. Удар был тяжелым, хозяйским. — А я думал, ты тут скис в своей Азии. Но вижу, держишь марку.
— Держу, — улыбнулся я.
Улыбка вышла механической. Мышцы лица работали, но глаза оставались холодными.
Макс потащил меня к столу, где сидели инвесторы — пара британцев и китаец из Гонконга. Рядом с ними, как украшения, сидели модели из эскорта.
— Господа! — провозгласил Макс. — Вот он, наш затворник. Человек, который видит цифры раньше, чем они появляются на табло.
Все засмеялись. Смех был стеклянным.
Я сел.
Мне сунули в руку бокал «Dom Perignon».
Я сделал глоток.
Пузырьки кололи язык. Вкус был безупречным. Но я не чувствовал радости. Я чувствовал вкус брожения.
— Артур, что думаешь по крипте? — спросил китаец, мистер Чен. — Рынок лихорадит. Пора шортить?
— Рынок — это просто эмоции толпы, — ответил я, глядя сквозь него. — Страх и жадность. Если выключить эмоции, графика не существует.
Они переглянулись.
— Ого, — хохотнул Макс. — Философия пошла. Ты тут в буддисты записался?
Я смотрел на них.
Майя была права. Это были не люди. Это были функции.
Макс — функция «Жадность».
Мистер Чен — функция «Страх».
Девушки рядом — функция «Похоть».
Они говорили, ели, пили, но внутри них была пустота. Они звенели, как тот колокол, по которому бьют слишком сильно.
*«Не суди их»,* — прозвучал голос Майи в голове. — *«Просто наблюдай».*
Я сделал усилие.
Я попытался увидеть в Максе не жадного ублюдка, а испуганного мальчика, который боится бедности.
Я попытался увидеть в эскортницах не товар, а дочерей, которым нужны деньги на учебу или больных родителей.
Картинка дрогнула.
Гнев ушел. Пришла жалость.
Они были заперты в этой золотой клетке куда надежнее меня. Я хотя бы видел решетку. Они считали решетку украшением.
— Эй, ты! — голос Макса резанул по ушам.
Он щелкнул пальцами, подзывая официантку.
Подошла молодая тайка. Тоненькая, испуганная. Она держала поднос с канапе.
— Ты что мне принесла? — Макс ткнул пальцем в тарелку. — Я просил без глютена! Ты тупая?
— Сорри, сэр, — пролепетала она. — Ай чейндж...
— Чейндж она, бл*дь, — Макс, разгоряченный алкоголем, махнул рукой.
Он задел поднос.
Бокалы полетели на пол. Звон разбитого стекла перекрыл музыку.
Красное вино плеснуло на белый пиджак Макса и на платье тайки.
— Твою мать! — заорал Макс. — Ты мне костюм испортила, курица! Менеджера сюда! Уволить эту идиотку!
Музыка стихла. Все смотрели на нас.
Тайка стояла, опустив голову. Она тряслась. По её щекам текли слезы. Она знала, что её не просто уволят — на неё повесят штраф за костюм и посуду, который она будет отрабатывать год.
Макс побагровел. Он замахнулся, чтобы толкнуть её.
И тут время остановилось.
Старый Артур бы поморщился и попросил охрану убрать "проблему".
Старый Артур бы подумал: "Зачем портить вечер из-за персонала?"
Но я больше не был старым Артуром.
Я вспомнил глаза собаки у 7-Eleven.
Я вспомнил руки слепого Нунга.
Я вспомнил чай Майи.
Я встал.
Спокойно поставил свой бокал на стол.
И шагнул между Максом и девушкой.
— Хватит, — сказал я. Тихо. Но так, что Макс замер.
— Ты чего, Артур? — он опешил. — Она меня облила!
— Ты сам задел поднос, Макс. Я видел.
— Ты защищаешь прислугу? — он ухмыльнулся, играя на публику. — Старик, ты перегрелся. Отойди. Я сейчас научу её манерам.
Он попытался обойти меня.
Я положил руку ему на грудь. Легко. Без агрессии.
— Нет.
— Что «нет»?
— Ты не тронешь её. И ты не будешь орать.
Макс набычился. В его глазах вспыхнула пьяная ярость.
— Ты мне указываешь? Я — твой партнер, Артур! Мы с тобой ярды делаем! А это кто? — он ткнул пальцем в плачущую девушку. — Это пыль! Биомасса!
*Биомасса.*
Это слово ударило меня током.
Это было мое слово. Мое любимое слово.
И теперь, услышав его со стороны, я понял, насколько оно уродливо.
— Она не пыль, — сказал я. Голос звенел в тишине, как тот самый Наад. — Её зовут Ной. У неё двое детей. И она работает по 12 часов, чтобы ты мог жрать свои канапе.
Я повернулся к девушке.
Достал из кармана платок (шелк, «Hermes») и протянул ей.
— Вытрите лицо, Ной. Всё в порядке.
Затем я снял с руки «Rolex Daytona».
Тяжелый, теплый металл. Тридцать тысяч долларов. Статус. Власть.
Я вложил часы в её ладонь.
— Это компенсация. За хамство моего гостя. Продайте их. — Я помедлил, затем добавил: — Отнесите их к ювелиру на Южной улице. Скажите, что от мистера Артура. Он знает, как это сделать без вопросов. Этого хватит, чтобы открыть свой бизнес и больше никогда не терпеть таких уродов.
Зал ахнул. Макс выпучил глаза.
— Ты спятил? Артур, это «Дайтона»!
— Это металл, Макс, — я улыбнулся. И впервые за вечер улыбка была настоящей. — Просто металл. А это — человек. Чувствуешь разницу?
Я повернулся к столу. Осмотрел их всех — застывших, шокированных, с открытыми ртами.
Манекены.
Красивые, дорогие манекены в витрине горящего магазина.
— Вечеринка окончена, — сказал я. — Для меня.
— Артур! — крикнул Макс мне в спину. — Ты куда? Мы же сделку завтра подписываем! Ты все просрать хочешь?
Я остановился. Обернулся.
— Я не могу ничего просрать, Макс. Потому что мне от вас ничего не нужно.
Я посмотрел на ночное небо. Звезд не было видно из-за прожекторов бассейна.
— Передай юристам, я выхожу из совета директоров. Мою долю переведите в фонд слепых в Наклуа.
— Ты больной! — заорал Макс. — Псих!
Я пошел к выходу.
Мимо охраны. Мимо шокированного менеджера.
Я вышел за ворота «Reflection».
Снял пиджак «Tom Ford» и бросил его в урну.
Расстегнул ворот рубашки.
Ночной ветер Паттайи ударил в грудь. Он пах морем, рыбой и свободой.
Я остался в белой рубашке и брюках. Без часов. Без телефона (я оставил его на столе). Без бизнеса.
Я шел по темной улице.
В кармане у меня лежали 480 бат.
И я был абсолютно, бесконечно счастлив.
Я знал, куда я иду.
Я шел на Пратамнак. В дом без зеркал.
Потому что теперь я был готов увидеть себя.


КОНЕЦ ЧАСТИ II


________________________________________

ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

ЧАСТЬ III. ГОЛОГРАММА ДУХА

ГЛАВА 14. ИСХОДНЫЙ КОД (PRATUMNAK NIGHT)

Я дошел до 5-й сойки Пратамнака за полночь.
Мои ноги гудели. Туфли «Berluti» (последний атрибут моей прошлой жизни) покрылись серой пылью обочин. Рубашка прилипла к телу.
Но я никогда не чувствовал себя таким легким.
Словно гравитация, которая давила на меня сорок пять лет, вдруг отключилась.
Я не шел, я парил над асфальтом.
На запястье, там, где годами висела тяжесть платины, теперь была только прохлада ночного ветра. Белая полоска незагорелой кожи — единственный след от кандалов.
Калитка была открыта.
В доме горела одна свеча.
Я поднялся на веранду.
Майя сидела на циновке, как и вчера. Перед ней стоял чайник. Две пиалы.
Она ждала.
— Ты пришел пешком, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я пришел пустой, — ответил я. — Я все оставил там.
Я сел напротив.
Она посмотрела на меня. Взгляд её темных глаз скользнул по моему лицу, по расстегнутому вороту рубашки, задержался на левом запястье.
Она не улыбнулась. Она кивнула. Серьезно. С уважением.
— Где часы? — спросила она.
— У Ной. Официантки.
— А пиджак?
— В урне у ворот «Reflection».
— А страх?
— Я не знаю, где он. Я его потерял по дороге.
Она налила чай. Густой, темный пуэр. Пар поднимался вертикально вверх, не колыхаясь. Ветра не было.
— Ты понимаешь, что ты сделал, Артур?
— Я устроил скандал. Я разрушил свою репутацию. Я потерял место в совете директоров. Макс завтра расскажет всем, что я сошел с ума.
— Нет, — она покачала головой. — Это всё внешнее. Это рябь на воде. Что ты сделал внутри?
Я задумался.
Взял пиалу. Тепло глины согрело пальцы.
— Я перестал играть в их игру. Я вдруг увидел, что Макс — это не мой партнер. Это просто... голограмма. И если я не подпитываю её своим страхом, она теряет силу. Я просто вынул вилку из розетки.
Майя поставила чайник.
— Добро пожаловать домой, Артур.
— Домой? — я обвел взглядом темный сад. — Ты пустишь меня жить сюда?
— Нет, — она усмехнулась. — Дом — это не стены из тика. Дом — это состояние, в котором ты сейчас находишься. Ты вернулся в Исходный Код.
Она встала и подошла к краю веранды.
— Иди сюда.
Я встал рядом.
Внизу шумело море. Вдали светились огни Паттайи. Красные, синие, желтые точки.
— Смотри, — сказала она. — Видишь этот город?
— Вижу.
— Это не город. Это кинотеатр.
Она повернулась ко мне.
— Ты писал трактат, Артур? Кен говорил, ты пытался писать книгу о природе реальности.
— «Голограмма Духа», — кивнул я. — Но я бросил. Это была сухая теория. Красивые слова для ума.
— Теперь ты можешь дописать её. Потому что ты прожил её.
Она коснулась моей груди, там, где билось сердце.
— Весь мир, который ты видел — жадные таксисты, злые партнеры, продажные женщины — это было кино, которое крутил твой проектор. Ты вставил пленку «Страх и Презрение», и мир послушно сыграл для тебя этот триллер. Каждый актер в твоей жизни просто читал текст, который ты ему написал своим ожиданием.
— А сегодня?
— А сегодня ты сменил пленку. Ты вставил пленку «Сострадание». И мир мгновенно перестроился. Официантка перестала быть жертвой, она стала сестрой. Макс перестал быть монстром, он стал карикатурой. Ты изменил Исходный Код. И Голограмма изменилась.
Я слушал её, и пазл в моей голове, который не складывался годами, вдруг щелкнул.
Все эти тренинги, медитации, ретриты — всё это было попыткой протереть экран тряпкой, пока проектор продолжает крутить фильм ужасов.
А нужно было просто выключить проектор.
— Значит, нет никаких «плохих людей»? — спросил я. — Нет зла?
— Зло есть, — серьезно сказала Майя. — Но оно питается твоей реакцией. Зло — это вирус в коде. Если ты бьешь по зеркалу, ты режешь руку. Если ты улыбаешься зеркалу, оно не может ударить тебя в ответ. Сегодня ты не ударил Макса. Ты его обесточил. Ты лишил его энергии своего внимания.
Мы стояли молча.
Цикады замолчали, словно давая нам минуту тишины.
— Что мне теперь делать, Майя? — спросил я. — У меня нет бизнеса. Нет цели. Я отдал часы, но я не стал святым. Мне завтра нужно что-то есть.
— Есть ты будешь рис, — улыбнулась она. — Он вкусный. А делать...
Она посмотрела на меня странным, долгим взглядом. В этом взгляде была печаль прощания.
— Ты будешь жить. Ты будешь играть на пианино с Нунгом. Ты будешь писать свою книгу. Ты будешь смотреть в глаза людям. Ты будешь Свидетелем.
— А ты?
Она отвернулась к морю.
— А я... Моя вахта заканчивается.
Сердце пропустило удар.
— Ты уезжаешь?
— Можно и так сказать.
— Куда? В Индию? В Непал? Я поеду с тобой. У меня остались сбережения, мы можем...
— Артур, — она прервала меня мягко, но твердо. — Ты не поедешь со мной. У каждого свой маршрут. Ты нужен здесь.
— Почему?
— Потому что ты только начал просыпаться. Тебе нужно закрепить это в миру. А мне... мне нужно идти дальше. В Тишину.
Я схватил её за руку.
— Ты больна?
Её рука была горячей. Слишком горячей для прохладной ночи. Сухой жар.
— Мы все больны жизнью, Артур. И все мы выздоравливаем через переход. Не делай трагедии. Это просто смена мерности. Я сделала то, зачем пришла. Я нашла преемника.
— Нет... — прошептал я. — Я только нашел тебя.
— Ты нашел не меня. Ты нашел Себя. Я была просто инструктором по вождению. Теперь ты умеешь водить сам. Инструктор больше не нужен.
Она мягко высвободила руку.
— Иди спать, Артур. Вон там, на циновке. Сегодня ты ночуешь здесь. Под звездами. Без кондиционера. Без стен.
— Я не усну. У меня в голове тысячи мыслей.
— Уснешь. Ты устал. Твое эго устало бороться. Дай ему умереть спокойно.
Я лег на плетеную циновку.
Жестко. Неудобно.
Но надо мной висела Луна. Настоящая, желтая, огромная. Не перекрытая тонировкой «Мерседеса».
Майя села рядом в позу лотоса.
Она начала напевать мантру. Тихую, вибрирующую. На языке, которого я не знал, но который понимала моя кровь.
«Ек Онг Кар... Сат Нам...»
Звук обволакивал меня, как плотное одеяло.
Последнее, что я подумал перед тем, как провалиться в глубокий сон без сновидений: «Я жив. Я беден. Я свободен».
И это была самая счастливая мысль за сорок пять лет.
________________________________________

ГЛАВА 15. УТРО БЕЗ ХОЗЯЙКИ

Я проснулся от пения птиц.
Не деликатного чириканья, а настоящего тропического ора. Майна, сойки, горлицы — все они приветствовали солнце.
Луч бил мне прямо в глаза сквозь резную листву манго.
Я сел, озираясь. Тело затекло с непривычки, но голова была ясной, как хрусталь.
Веранда. Циновка. Остывший чайник.
Майи не было.
— Майя? — позвал я. Голос прозвучал хрипло.
Тишина. Только ветер и птицы.
Я встал, прошелся по дому.
Две комнаты. Кухня. Библиотека.
Пусто.
В спальне кровать была заправлена идеально ровно, уголок к уголку. Ни одной личной вещи. Ни одежды, ни расчески, ни зубной щетки в ванной.
Всё исчезло. Словно её здесь никогда и не было. Словно она сама была голограммой.
Я вышел в сад.
Гравий хрустел под босыми ногами.
Байка у ворот не было.
— Майя! — крикнул я громче.
Собаки, спавшие в тени дома, подняли головы. Они не выглядели встревоженными. Они зевнули и снова положили морды на лапы.
Им было все равно. Хозяйка ушла? Ну и что. Солнце же светит.
Я вернулся на веранду.
На низком столике, придавленный морской ракушкой, лежал конверт из крафтовой бумаги.
Я открыл его. Руки дрожали.
Там был ключ. Обычный старый железный ключ на веревочке.
И записка.
Почерк был ровным, летящим, без наклона.
«Артур,
Не ищи меня. Я не люблю прощаний. Прощания — это попытка удержать прошлое, которого уже нет.
Ключ — от этого дома. Я арендовала его на 30 лет, контракт оплачен еще на десять. Хозяин знает, что теперь здесь живешь ты.
Здесь хорошая библиотека. Читай. Пиши свою книгу. Ты обещал.
Книги Нунга по джазовой гармонии лежат на нижней полке, отвези ему во вторник. И купи ему не Steinway, а хороший микрофон, он хочет записываться.
Собак корми два раза в день. Рис с куриной печенкой, они любят.
Не ставь зеркала. Они врут.
И помни: Внешнего мира нет. Есть только Свет, который проходит через твою призму.
Свети чисто.
М.»
Я опустился на стул. Дерево скрипнуло.
Она ушла.
Просто растворилась, как утренний туман над заливом.
Как Мэри Поппинс, когда ветер переменился. Как Бодхисаттва, который выполнил свою работу и ушел в нирвану.
Мне стало больно. Острая, детская обида кольнула сердце. Бросили. Опять бросили. Я только нашел опору, а её выбили.
Но потом я вспомнил вчерашний урок.
«Это пленка "Обида". Выключи проектор».
Я закрыл глаза. Вдохнул запах жасмина. Выдохнул.
Она не бросила. Она освободила место.
Для меня.
Учитель уходит, когда ученик готов стать мастером.
Я посмотрел на сад.
Зеленый, живой, дышащий. Теперь это мой сад.
Я посмотрел на собак.
Рыжие, ушастые, преданные моменту. Теперь это мои собаки.
Я посмотрел на себя.
Грязная рубашка, босые ноги, щетина. Бывший миллионер Артур К.
Нынешний смотритель дома на Пратамнаке.
Я улыбнулся.
Я взял чайник, выплеснул остатки вчерашнего чая в кусты.
Нашел на кухне банку с заваркой.
Поставил воду кипятиться на газовой горелке.
Огонь вспыхнул синим цветком.
Жизнь продолжалась. Только теперь это была моя жизнь. Не отраженная. Не заемная.
Настоящая.
________________________________________

ЭПИЛОГ. ЧИСТЫЙ СВЕТ (ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС)

Февраль 2026 года.

Ветер на Пратамнаке все тот же. Он пахнет солью, жасмином и жареным арахисом с пляжа.
Я сидел на веранде.
Передо мной лежала стопка бумаги. Рукопись.
Я не стал издавать её в цифровом виде. Я написал её от руки, чернильной ручкой на плотной рисовой бумаге.
На титульном листе всего два слова: «Голограмма Духа».
И посвящение: «М., которая разбила зеркала».
Я отложил ручку.
Работа закончена.
Я посмотрел на свои руки. Они были загорелыми, с мозолями на подушечках пальцев (уроки контрабаса давались тяжелее, чем пианино, но Нунг настаивал на ритм-секции).
На запястье — плетеный веревочный браслет, который мне подарили дети из школы слепых.
Он стоил десять бат. И он был мне дороже, чем вся коллекция «Patek Philippe», оставшаяся в прошлой жизни.
Внизу, у ворот, зашуршал гравий.
Собаки — Рыжий, Ухо и Хромой — лениво подняли головы. Они не залаяли. В этом доме разучились лаять на гостей. Здесь встречали всех.
Я подошел к перилам.
У ворот остановился черный «Mercedes S-Class» с тонированными стеклами. Машина выглядела здесь, в зеленом тупике, как космический корабль пришельцев. Чужеродная, агрессивная, блестящая.
Водитель выскочил, чтобы открыть заднюю дверь, но пассажир уже вышел сам.
Мужчина в дорогом сером костюме. Галстук ослаблен. Лицо красное от жары и стресса. В руке — кожаная папка.
Он смотрел на мой дом с брезгливостью и недоумением.
Я узнал этот взгляд. Я носил его сорок пять лет.
— Макс, — сказал я тихо.
Он поднял голову. Прищурился от солнца.
— Артур? — голос его дрогнул. — Господи, ну и дыра. Я три круга нарезал, пока нашел этот курятник. Навигатор здесь не ловит.
Он поднялся по лестнице, тяжело дыша.
— Разувайся, — сказал я. — Здесь так принято.
Макс поморщился, но скинул туфли «Gucci».
— Ты выглядишь... — он оглядел мою простую футболку и шорты. — Специфически. Как Робинзон Крузо.
— Я живу, Макс.
— Живешь? — он нервно хохотнул. — Мы тебя похоронили, Артур. Ты пропал с радаров. Ни телефона, ни мейла. Твои юристы присылают сухие отписки.
Он бросил папку на стол.
— Подпиши.
— Что это?
— Документы на продажу твоей оставшейся доли в азиатском филиале. Нам нужна твоя подпись, чтобы очистить структуру. Там хорошие деньги, Артур. Очень хорошие. Тебе хватит, чтобы купить нормальный дом и вылезти из этой... экзотики.
Я даже не посмотрел на папку.
Я смотрел на Макса.
Я видел не наглого бизнесмена. Я видел человека, который находится на грани нервного срыва. Его аура была рваной, серой, вибрирующей от страха.
— Садись, — сказал я.
— У меня нет времени сидеть! У меня джет через два часа.
— Садись, Макс.
В моем голосе не было приказа. В нем была Тишина.
И эта Тишина подействовала на него сильнее крика.
Макс осел на циновку, как сдувшийся шар.
— Ты счастлив? — спросил я.
— Что за идиотский вопрос? — он огрызнулся. — Мы делаем ярды! Мы порвали рынок!
— Тогда почему у тебя дрожат руки?
Макс посмотрел на свои пальцы. Они действительно мелко тряслись.
— Это стресс, — буркнул он. — Рынок лихорадит.
Я начал заваривать чай. Медленно. Проливая кипяток, слушая, как он шумит.
— Ты изменился, Артур, — сказал Макс. — Ты стал... пугающе спокойным. Как будто ты умер, но забыл лечь в гроб.
— Наоборот, Макс. Я только родился.
Я поставил перед ним пиалу.
— Пей. Это пуэр. Он вымывает страх.
Макс, к моему удивлению, взял пиалу. Сделал глоток.
— Горький.
— Как правда.
Он посмотрел мне в глаза. Впервые за встречу.
— Послушай, Артур... Как ты это сделал? Как ты вышел? Я видел тебя тогда, на вечеринке. Ты ушел в никуда. Я думал, ты приползешь через неделю. А ты сидишь здесь... и я тебе завидую.
— Не завидуй. У тебя есть миллиарды, но у тебя нет ни одной свободной минуты. Ты раб своего успеха.
Макс опустил голову.
— Я устал, Артур. Господи, как я устал.
— Посмотри на небо.
— Не могу. У меня обязательства.
Я подвинул к нему папку. Достал ручку. Быстро поставил подпись.
— Забирай.
Макс уставился на документ.
— Ты даже не проверил сумму?
— Переведи их в Фонд Отца Рэя. В школу слепых. На имя Нунга.
— Всё?
— Всё. Мне не нужно. У меня есть рис. У меня есть книги. У меня есть сад.
Макс держал папку, как гранату.
— Ты точно псих. Или святой.
— Я просто проснулся.
Он встал. Надел свои дорогие туфли.
— Красиво тут у тебя, — тихо сказал он. — Тихо.
— Приезжай.
— Что?
— Приезжай, когда устанешь окончательно. Без костюма. Без телефона. Я научу тебя слушать колокола.
Макс усмехнулся. Криво, но искренне.
— Может быть, Артур. Может быть.
Он пошел к лестнице. Обернулся.
— А что ты пишешь? — он кивнул на рукопись.
— Инструкцию, — ответил я. — Как найти выход из Лабиринта.
— Подаришь экземпляр?
— Когда будешь готов читать — он сам тебя найдет.
Макс ушел.
Черный «Мерседес» развернулся и исчез.
Я остался один.
Пыль осела. Собаки снова уснули.
Я взял рукопись.
Ветер перевернул страницу.
Я посмотрел на последнюю фразу, которую написал сегодня утром:
«Выхода из Лабиринта нет. Потому что нет самого Лабиринта. Есть только Зеркало. Улыбнись ему, и оно исчезнет».
Я закрыл глаза и улыбнулся.
Где-то далеко, на храме Большого Будды, ударил колокол.
Один раз.
Чисто.
И наступила Тишина.
Здесь. И сейчас.
________________________________________
КОНЕЦ РОМАНА