Первый раз

  Пашка Мамаев ехал домой в отпуск, предоставленный ему за безупречную службу в Вооружённых силах Союза, – на целых двадцать дней вместе с дорогой.

До Читы из Чойбалсана он добрался поездом, а от Читы летел самолётом до Омска, с пересадкой на Целиноград.

Летя на высоте одиннадцать тысяч метров и глядя в иллюминатор, он чувствовал, как душа поёт – он летит домой!

Из трёхгодичной службы, предназначенной ему государством, он прослужил всего лишь год, и получалось так, что домой он доберётся за трое суток, значит, и назад столько же, и выходило, что дома будет целых четырнадцать дней.

Почти половина месяца, а это богатый подарок для солдата срочной службы, находившегося в Монголии, откуда мало кто попадал в отпуск. Он летел, и душа его нетерпеливо ликовала от предвкушения встречи с девушкой – не по маме, не по папе, а по девушке душа его пела.

Он за этот год написал ей столько писем и столько же получал волнующих ответов, что сейчас был ликующе рад предстоящей встрече. Он познакомился с ней три года назад.
Два года они встречались, и вот уже как год она его ждала и обещалась ждать все три.
Она была красивой, склонной к полноте, как говорили старые люди, девушкой. У неё были длинные светлые волосы цвета желтка, которые она заплетала в косу, гибкая талия стройного тела, голубые глаза, как бездонное казахское небо, чувственные губы, над которыми красовался чуть вздёрнутый носик.

Пашка боготворил её и страстно любил, но у них ничего не было, кроме изнурительных поцелуев, хотя она была младше его всего на один год. И если сейчас Пашка доживал свой двадцать первый год, то она, его Тая, – двадцатый.

В Целинограде, прилетев из Омска, самолёт коснулся бетонной дорожки ровно в четырнадцать ноль-ноль.

С гулом пробежав по полосе, самолёт вырулил к зданию аэровокзала и, качнувшись на тормозах, встал.
Люди не спеша стали покидать салон и гуськом двигаться к зданию. Пашка быстрым шагом вышел к стоянке такси и, не мешкая, назвав адрес, поехал в город. Дома его встречала мать, отец в субботний день был на работе – опять судил соревнования по лёгкой атлетике.

Встретившись в обнимку с матерью, Пашка умылся с дороги, поел приготовленный мамой обед и, поблагодарив, сказал:
– Мам, я сейчас пойду к Тае, ты со мной?
– Если не возражаешь, то я с тобой. Только я бы не хотела, чтобы ты туда ходил.
– Почему?
– Не нравится мне эта девушка.
– Мам, ну согласись, что она красивая! И я её люблю!
– Красивая, – не стала возражать мама. – Вот поэтому и не нравится.

Пашка улыбнулся, отвечая:
– Познакомишься с её родителями – и твоё мнение о ней изменится.
– Не изменится, Паша, не изменится. Я сердцем чувствую: не пара она тебе, нечестная она.
– В каком смысле?..
– На обмане к тебе живёт, а материнское сердце вещует... Не ходил бы ты…
– Мам, ты знаешь, какие она письма мне пишет?! Так писать и держать камень за пазухой?.. Исключено!

Мать пожала плечами и не стала больше возражать, мысленно подумав: «Время покажет». И, разговаривая уже на отвлечённые темы, они быстро собрались.

2.

У калитки дома, стоявшего одиноко на пустыре, свирепо залаял пёс, заметавшийся на цепи. Из дома выскочила Тая, воскликнув:

– О! Солдатик приехал! – И с радостной улыбкой посадила пса на короткую цепь, приглашая гостей в дом.
Павел с мамой зашли в довольно просторную кухню, где их встретила мама Таи, Анна Сергеевна, и с доброжелательной улыбкой пригласила в просторный светлый зал.

Тая вошла следом, здороваясь, все рассаживались по указанным местам. Тая всё время, с неугасающей улыбкой, была в движении, перемещаясь из комнаты в комнату.
Павел с восторженной любовью смотрел на милую девушку и не мог оторвать взгляда от желанной красоты.

Она быстро накрывала стол, помогая Анне Сергеевне, и незаметно завязался оживлённый разговор, перескакивающий с темы на тему – о доме, недавно выстроенном отцом Шиловых, Фёдором Ивановичем, машинистом тепловоза, который в настоящий момент был в поездке.
Об Анне Сергеевне, работающей в салоне женской красоты дамским мастером, о родителях Павла – Иване Васильевиче и маме, Ольге Владимировне, работающей экономистом на заводе сельскохозяйственных машин, о самом Павле и его службе в Монголии.

Даже уже за вечерним столом оживлённый разговор двух мам о своих детях не прекращался.
А молодые с нежной озабоченностью мечтали уединиться и побыть одним, в особенности Павел, который просто горел от томительного ожидания близости с Таей.

Наконец молодые решили покинуть застолье и прогуляться по свежему воздуху; к тому же оказалось, что на исходе хлеб, и Анна Сергеевна попутно наказала Тае приобрести его в хлебной лавке.
Молодые вышли на улицу, легли первые тёплые сумерки, лаская молодые сердца. Они кинулись навстречу друг другу и утонули в поцелуе, с ощущением сладостного восторга. И эта увертюра страстно манила к таинству любви…

– Тая, давай поженимся! – жадно лаская девушку, страстно произнёс Павел.
Отодвигая руки Павла, зашедшие с жадностью далеко, Тая прямо ответила:
– Ты ведь меня не любишь, ты хочешь моего тела…

– Нет. Я люблю! И давай завтра сходим в ЗАГС, подадим заявление, и, может быть, нас распишут сразу, как солдата срочной службы. Ты согласна?

Уже совсем освобождаясь от объятий, Тая произнесла:
– Можно я подумаю?
– Тая, у меня короткий отпуск – четырнадцать дней, теперь уже осталось тринадцать. Соглашайся, и я завтра к вечеру, после загса, опять приду к вам с родителями тебя сватать. – И Павел опять обнял любимую девушку, и Тая, отвечая на поцелуй поцелуем своих медовых губ, утвердительно кивнула:
– Хорошо…

Поздно вечером Павел с матерью вернулись домой. И уже на следующий день он с Таей были в ЗАГСе, где им отказали в приёме даже заявления, не говоря уже о регистрации брака. Поясняя, что солдат срочной службы они не регистрируют, заведующая так и сказала:
– Вот если бы у вас был совместный ребёнок, тогда – да! А так приходите, молодые люди, после окончания срока службы, и мы вас с удовольствием примем.

Покидая ЗАГС, оба слегка расстроились, и Тая вдруг сказала:
– Всё, что делается, – делается к лучшему. Но я всё равно согласна быть тебе, пусть даже гражданской женой. Можешь завтра приходить сватать.

3.

Ольга Владимировна, мама Павла, была против затеи сына и восклицала, что даже ЗАГС им отказал, а он, как послушный телок, настырно лезет не в своё стойло!

Павел молчал, и тогда Иван Васильевич, выпроводив Павла погулять, заступился за сына:
– Ты чего это, мать?! Парню без пяти минут двадцать один год, а он солдат и ко всему прочему ещё и девственник!
– Откуда ты знаешь?
– От верблюда! Была бы дочь – знала бы ты. А тем более они любят друг друга и желают этого! Почему я должен отказать сыну в его просьбе?

– Но она не девочка, она женщина! И молчит – обман выходит, я сердцем чувствую…
Но Иван Васильевич остановил её словами:
– Ну что ты можешь чувствовать?! Ну даже пусть женщина, так природе не откажешь.
– А ребёнок?..
– Ну и что? Воспитаем и его.
– Ага, так они тебе его и дадут!
– Дадут! Никуда не денутся. А пока собирайся и пошли сватать.

Фёдор Иванович, отец Таи, осуждающе смотрел на жену Анну Сергеевну и родную дочь. Он полагал, что дочь должна прежде учиться, а только потом выходить замуж.

А здесь, даже без регистрации брака, соглашаются, отдают дочь солдату, который, потешившись оставшиеся десять дней, уедет служить дальше, а вернётся, нет ли – дело десятое…

Но, приняв на грудь первые сто пятьдесят и разомлев душой, – подобрел и лез целоваться к сватам.
Тая то и дело вставала из-за стола, шепталась с матерью, уходя в смежную комнату, и, возвращаясь с яркой улыбкой, присаживалась к Павлу.

Уже тёмным вечером Анна Сергеевна собрала дочь в дорогу, немного всплакнув, проводила её до порога, а Фёдор Иванович расстался со сватами во дворе у калитки, устало покачиваясь, взмахнул прощально рукой.

Первый опыт брачного поединка для Павла длился в томлении сладкого восторга почти без перерыва – всю ночь.
Причём этот подвиг ежедневно, изнурительно покорял Таину зону любви все оставшиеся десять дней армейского отпуска.

И даже в аэропорту, среди тополей и стриженой акации, Тая получила аффект горячей, запоминающейся, но не удовлетворённой солдатской любви. И Павел улетел в свою Монголию, а Тая осталась жить у родителей Павла и ждать его возвращения.

Под Новый год, накануне праздника, Пашка получил письмо от родителей, в котором отец и мать поздравляли его с последним годом службы, писали о своём житье-бытье, и в конце мать сообщала:
что Тая вернулась к своим родителям, хотя – как писала мама, – она ей напомнила, что мужа должна встретить там, откуда проводила его на службу. Но она не послушалась.

А подробно писать причину – очень много и долго, и ты вряд ли поймёшь. Приедешь – увидишь и сам разберёшься.
Конечно, было неприятно читать и осознавать, что любимая женщина как бы бросила его, не дождалась.

Павел Мамаев ещё не знал, что после той первой ночи мать, перестилая постель молодых, увидела слишком обильное пятно крови на простыне…
А под кроватью обнаружила закатившийся медицинский флакончик, в котором обычно содержится жидкое лекарство, и он имел запах менструации – в сочетании с пятном на простыне. Об этом она сообщила вечером того же дня мужу Ивану Васильевичу, тревожно делясь мнением:
– Я же говорила, что она лгунья! Этим своим грязным поступком показала Павлу, что лишена им невинности, а он ведь в таких вещах ни бум-бум…

На что Иван Васильевич ответил:
– Не лезь к ним, сами разберутся.
– Как ты не поймёшь! Она теперь, пока он служит, гулять будет без стыда и совести!
– Да пусть гуляет! А ты не лезь, а то для сына станешь с её нашёптываний врагом номер один. Да и Пашка наш, там, за туманами, теперь баб ласкать начнёт, пока не набьёт оскомину.
– Да ну вас! – в сердцах отозвалась Ольга Владимировна и отвернулась от мужа.

4.

И вот Павел вернулся, подъехав на такси к дому. Мама будто ждала его, выскочив из калитки двора и бросившись в объятия к сыну. Долго стояли притихшие в вечерней тишине на окраине города, а затем медленно побрели в дом.

– Раздевайся, – сказала Ольга Владимировна. – Умойся с дороги, а потом поужинаем.
– А где отец? – спросил Павел, откладывая свой чемоданчик на диван.
– Сейчас придёт, он у соседей: кабанчика режут.

Павел прошёл в смежную спальню, встал у двери, обеими руками взявшись за косяк, и взглянул на высокую белоснежную кровать – здесь он впервые с Таей познал остроту любви…
Мать подошла к нему, положила руку на широкие плечи, ласково провела. Не оборачиваясь, он спросил:
– Почему она ушла, мама?
– Ты присядь на диван, а я сейчас.

Павел сел, а мама вышла в другую комнату и быстро вернулась назад, протягивая сыну исписанный листок.
Павел прочитал – незнакомая мужская рука писала:

«Милая Тая, я хочу тебя видеть вновь и вновь, целовать твои руки, сладкие губы, ласкать твою грудь и любить, любить, как прежде. Ты не забыла? Приходи. Твой – Серго».

Павел выпустил из рук драматический для него листок, глаза растерянно повлажнели, глядя в лицо матери. Он только спросил:
– Почему? Ведь я же любил её!
– А я же тебе говорила: это не твоя женщина. Она у тебя была первой, ты у неё – нет.

Конец.