Истома. Глава 3

Стрелка часов плавно перешагнула отметку «семь», и в этот миг первые яркие лучи солнца, пробившиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы, легли на обнажённую спину Антона. Они очертили каждый изгиб его тела — мягкий контур плеча, линию позвоночника, плавный переход к пояснице. В этом утреннем свете его кожа казалась почти прозрачной, с лёгким золотистым отливом, как у фарфора, согретого рассветом. Я приоткрыла глаза, ещё окутанная лёгкой дымкой сна, и замерла, заворожённая этой картиной. Он лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, — совершенно беззащитный, умиротворённый, словно ангел, случайно опустившийся на мою постель. Его дыхание было ровным, чуть слышным; прядь светлых волос упала на лоб, и мне безумно захотелось убрать её, коснуться его кожи, убедиться, что это не сон.

Медленно, почти невесомо, я протянула руку. Кончики пальцев едва касались его спины — сначала у плеч, где кожа была особенно нежной, затем ниже, вдоль позвоночника, ощущая, как под моими прикосновениями пробегает лёгкая дрожь. Он не проснулся, только чуть пошевелился, глубже утопая в подушке, и от этого движения его тело стало ещё более податливым, ещё более моим. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тёплое, пьянящее ощущение. Это было не просто желание — это было любование. Я проводила пальцами по его коже, запоминая каждую деталь: едва заметный шрам на плече, родинку у лопатки, лёгкую россыпь веснушек, которую не скрывал даже загар. Каждое прикосновение было как штрих на холсте, как попытка запечатлеть его в памяти — таким, каким он был сейчас: без масок, без страхов, полностью моим.

Мои пальцы спустились ниже, к пояснице, и я едва сдержала вздох — настолько совершенной казалась линия его тела. Я чуть усилила нажим, ощущая под кожей упругость мышц, и он снова вздрогнул, но не проснулся. Только губы слегка приоткрылись, выпустив тихий, почти неслышный стон, от которого у меня внутри всё сжалось. Я наклонилась, осторожно убрала прядь волос с его лица, а затем коснулась губами его виска. Кожа была тёплой, чуть солоноватой от ночного пота, и этот запах — его запах — вдруг ударил в голову сильнее любого вина.

Я осторожно перелезла через Антона, стараясь не потревожить его сон. Его дыхание оставалось ровным, лицо — безмятежным, словно у ребёнка. На мгновение задержалась, любуясь: в утреннем свете его черты казались ещё более чёткими, а лёгкая тень от ресниц на щеках придавала облику почти неземную нежность. Тихо, почти бесшумно, ступила на прохладный паркет. Пол приятно холодил босые ступни, пробуждая окончательно ото сна. Накинула бежевый шёлковый халат — мягкий, как дыхание ветра, — и медленно двинулась к двери, позволяя ткани ласкать кожу. Кухня встретила меня тишиной и тёплым светом, пробивающимся сквозь жалюзи. Я на миг замерла у окна, вдыхая свежесть утра, а затем принялась за кофе. Турка привычно легла в ладонь — тяжёлая, медная, с потемневшими боками, хранящими память о сотнях приготовленных чашек.

Нашла взглядом старый смартфон, подключённый к портативной колонке. Лёгким касанием включила плейлист — и из динамиков полилась мягкая мелодия: «Плейбой» Натальи Ветлицкой. Знакомые аккорды окутали пространство лёгкой ностальгией, словно вернули меня в юность, когда каждое утро казалось обещанием чуда. Я начала подпевать — тихо, почти шёпотом, так, чтобы звук растворялся в воздухе, не нарушая утренней тишины. Слова лились сами собой, а тело невольно поддавалось ритму: лёгкий поворот плеч, плавное движение бёдер, едва заметный взмах руки. Халат соскользнул с плеча — ненамеренно, естественно, как будто ткань сама решила подчиниться музыке. Я не стала поправлять его. Пусть. В этом уединённом танце, в этом утреннем ритуале не было места условностям. Только я, музыка и аромат кофе, медленно наполнявший кухню.

Пока турка грелась на плите, я продолжала двигаться — не для зрителя, не для кого то, а для себя. Для того внутреннего огня, который просыпался вместе с солнцем. Мои пальцы скользили по столешнице, ноги едва касались пола, а движения становились всё свободнее, всё откровеннее. Кофе начал подниматься, образуя густую пенную шапку. Я вовремя сняла турку с огня, вдохнула насыщенный аромат — горьковатый, с нотками карамели и пряностей. Этот запах всегда будил во мне что то первобытное, жажду жизни, жажду чувствовать.

Я поднесла чашку к губам, наслаждаясь первым глотком кофе, когда экран телефона вспыхнул уведомлением. Сердце на миг замерло, а потом застучало чаще — сообщение от мужа: «Привезу Настю через сорок минут». Тишина кухни вдруг стала давящей. Мелодия, ещё недавно наполнявшая пространство лёгкой игривостью, теперь звучала как насмешка. Я медленно поставила чашку на столешницу, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапной тревоги.

—Чёрт… — выдохнула я.

В голове замелькали мысли: «Сорок минут. Всего сорок минут, чтобы стереть следы этой ночи. Чтобы вернуть всё на свои места. Музыка всё ещё играла — тихо, но настойчиво. Я невольно подпела, почти шёпотом, с горькой иронией: «Плейбой — просто герой, с тобой я леди… Сладкий мой бэби, я так люблю тебя…» Слова звучали как издевка над самой собой. Я резко выключила колонку, и тишина, наступившая после, показалась ещё более оглушительной. Бросила взгляд в сторону спальни — дверь была приоткрыта, и я видела, как Антон всё ещё спит, раскинувшись на моей постели, такой безмятежный, такой… нездешний в этом утреннем хаосе. Я метнулась в спальню, на ходу подхватывая его разбросанные вещи. Рубашка, брюки, носки — всё это казалось теперь чужеродным, опасным, словно улики преступления.

- Антон! — позвала я, стараясь говорить тихо, но в голосе уже звенела паника. — Просыпайся. Срочно.
- Что… что случилось?-Он зашевелился, приоткрыл глаза — сначала сонно, потом с недоумением.

Я не ответила. Вместо этого схватила его брюки, швырнула в него, затем рубашку — всё это с таким отчаянием, будто от скорости его сборов зависела моя жизнь.

—Собирайся. Тебе пора, милый, — произнесла я, и в этих словах не было ни капли нежности — только холодная необходимость.
—Муж? — спросил он коротко. Антон сел на кровати, окончательно проснувшись. Его взгляд скользнул по моему лицу, по скомканной постели, по куче его одежды у моих ног — и в глазах вспыхнуло понимание.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Внутри всё бурлило: страх, раздражение, досада, а ещё — странное, неуместное чувство потери. Он начал торопливо одеваться. Движения были резкими, непривычно суетливыми для него. Я стояла рядом, наблюдая, как он застёгивает рубашку, как его пальцы дрожат, пытаясь попасть в петли пуговиц.

— Прости, — пробормотал он, не глядя на меня. — Я не думал…
— Не надо, — оборвала я. — Просто уходи. Быстро.
— Я позвоню, — прошептал он уже в дверях.

Я не ответила. Только кивнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Когда дверь за ним закрылась, я прислонилась к стене, пытаясь выровнять дыхание. На кухне всё ещё пахло кофе. На столе стояла чашка, наполовину полная. А в воздухе висело эхо песни: «Плейбой — просто герой…» Я закрыла глаза, пытаясь собраться. Сорок минут. У меня было сорок минут, чтобы превратиться из «леди» обратно в « недовольную своим мужем жену».

Я застыла у окна, сжимая в руках недопитую чашку кофе. Горячий напиток уже остыл, но я всё равно сделала глоток — горький, резкий, как моя злость. «Привезу Настю через сорок минут».Эти слова эхом отдавались в голове, разжигая внутри огонь негодования. Почему именно сегодня? Почему именно в этот момент, когда я наконец позволила себе жить, а не существовать по расписанию? В висках стучало: «Он знает. Он всё знает и делает это специально». Я резко поставила чашку на стол — слишком резко, так, что кофе выплеснулся на скатерть, оставив тёмное пятно, похожее на обвинение.

— Специально, — прошептала я, и в этом слове было столько яда, что даже воздух, казалось, стал едким. — Всё специально.

Я представила его лицо — спокойное, чуть надменное, с этой его фирменной полуулыбкой, будто он знает что то, чего не знаю я. Будто он — судья, а я — подсудимая, которую он жаждет уличить в «аморальности». Внутри закипала злость — горячая, жгучая, почти физическая. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Он хочет поймать меня. Хочет застать врасплох, чтобы сказать: „Вот ты какая. Я знал“. Хочет ткнуть носом в то, что я — не идеальная жена, не безупречная мать, а просто женщина, которая хочет чувствовать, дышать, жить».

Я подошла к зеркалу. Отражение встретило меня растрепанной причёской, халатом, сползшим с плеча, и глазами, горящими от гнева и… стыда. Но стыд был не за себя — он был за него. За его лицемерие, за его показную «правильность», за эту игру в благодетеля, который всё прощает, но никогда не забывает. Губы сами растянулись в ухмылке — горькой, почти безумной.

— Ну давай, — прошептала я зеркалу, а на самом деле — ему, невидимому, но вездесущему. — Давай, поймай меня. Уличи. Обвини. Только знаешь что? Ты сам создал эту ситуацию. Ты создал женщину, которой стало мало.

Провела рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок, но движения были резкими, нервными. Каждый жест выдавал моё раздражение — на него, на обстоятельства, на эту дурацкую игру, в которую он нас обоих втянул. «Он ведь даже не любит меня. Не по настоящему. Он любит образ — ту Алю, которую сам придумал: покорную, послушную, удобную. А настоящую меня он боится. Потому и пытается контролировать — звонками, внезапными приездами, этими его „сюрпризами“». Я подошла к окну, глядя на улицу, где уже просыпался город. Люди спешили на работу, дети шли в школу, машины гудели — обычная жизнь, в которой у меня было строго отведённое место: жена, мать, хозяйка. Но сегодня я почувствовала себя другой. Сегодня я была женщиной, которая позволила себе желать. И это желание, это пробуждение — оно стало для него угрозой. Потому что он не может управлять женщиной, которая знает себе цену. Я снова усмехнулась, на этот раз — с холодной ясностью.

—Ладно, дорогой, — сказала я вслух, и голос звучал твёрдо, почти вызывающе. — Ты хочешь игры? Давай поиграем.

Я метнулась по квартире с лихорадочной быстротой, будто каждая секунда теперь была на счету. Движения — резкие, отточенные, почти механические: Кухня. Разбросанные чашки — в раковину. Лёгкий взмах тряпкой по столешнице, где осталось пятно от кофе. Проветрить — распахнуть окно, впустить свежий воздух, чтобы выдул последние призраки нашей ночи. Спальня. Скомканная постель — срочно в порядок. Одеяло ровно, подушки взбиты, ни одной складки, ни одного намёка на то, что здесь только что билось чужое сердце. Я провела ладонью по покрывалу — ещё тёплое, ещё помнящее его.

Затем — к зеркалу. Волосы. Быстрым движением собрала их в небрежный хвост — не тугой, а слегка растрёпанный, с выбившимися прядями у висков. В этом была своя интимная небрежность: будто я только что встала, но при этом — готова. Пижама — майка на тонких бретелях и шёлковые шорты. Ткань мягко легла на кожу, подчёркивая, но не обнажая. Сверху — халат. Я накинула его так, чтобы он едва держался на плечах, приоткрывая линию ключиц, изгиб шеи, край майки. Он прикрывал — и одновременно соблазнял. Как занавес, который вот вот распахнётся. Последний штрих — духи. Я пшикнула на запястье, поднесла руку к лицу, вдохнула сладкий, чуть терпкий аромат — ваниль, жасмин, капля мускуса. Этот запах был моим — личным, тайным, опасным. И в тот же миг — три резких звонка в дверь.

Я вздрогнула, но тут же улыбнулась. Спокойно. Уверенно. Как будто всё под контролем. Открыла. На пороге — Настя. Её звонкий смех ворвался в квартиру раньше, чем она сама. Она бросилась ко мне, обхватила руками за талию, прижалась всем телом — тёплая, живая, пахнущая детским шампунем и утренней свежестью.

—Мама! — закричала она, поднимая на меня сияющие глаза. — Мы с папой купили мне новый пенал! Смотри!

Она потянула меня за руку, пытаясь достать из рюкзака пенал, а я лишь крепче прижала её к себе, вдыхая родной запах — волос, кожи, детства. Это было настоящее. Это было моё. За её спиной — Влад. Он поставил рюкзак на обувницу, выпрямился. Взгляд — мимолётно, но цепко — скользнул по мне. Я почувствовала, как его глаза задержались на линии моего халата, на приоткрытой шее, на запястье с каплей духов. В его взгляде вспыхнуло что то — не сразу уловимое. Желание? Тоска? Или просто привычка оценивать, замечать, контролировать? Он чуть приподнял бровь, будто хотел что то сказать, но передумал. Губы сжались в ту самую сдержанную улыбку, которую я знала наизусть — улыбку человека, который слишком правильный, чтобы признать, что скучает. Что хочет...

—Привет, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном. — Настя хотела поскорее домой.
—Рада вас видеть, — сказала я, и голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё пульсировало от утреннего хаоса.

Я заметила, что Влад не торопится переступать порог — словно ждал особого приглашения, которого не последовало. Он замер в проёме, облокотившись плечом о дверной косяк, и этот жест вдруг показался мне почти вызывающим: расслабленный, но в то же время напряжённый, будто он балансировал между желанием войти и необходимостью держать дистанцию. Его пальцы медленно потерли переносицу — усталый, почти бессознательный жест. В этом движении читалась не просто физическая усталость, а что то глубже: напряжение, скрытая борьба, попытка собраться. Свет из прихожей падал на его лицо, подчёркивая тени под глазами, лёгкую небритость, линию скул, ставшую резче за последние месяцы.

Я шагнула ближе — неспешно, почти лениво, будто просто хотела освободить проход. Но внутри всё пульсировало от азарта, от желания проверить. Провести черту и посмотреть, как он отреагирует. Кончики моих пальцев легко коснулись его груди — там, где под тканью рубашки билось сердце. Прикосновение было едва ощутимым, почти невинным, но я почувствовала, как под моей ладонью напряглись мышцы, как его дыхание на миг сбилось с ритма.

— Ты так и будешь стоять в дверях? — спросила я тихо, с лёгкой улыбкой, не поднимая глаз.

Он чуть отшатнулся — не резко, но ощутимо. Этот жест заставил меня улыбнуться шире. Он всё ещё боится. Боится себя, боится меня, боится того, что может случиться, если он позволит себе хотя бы на шаг сойти с проторённой дорожки «правильности». А в этот момент халат, и без того державшийся на честном слове, скользнул с плеча. Ткань медленно сползла по руке, обнажая кожу, а затем — чуть ниже, открывая мягкий изгиб живота, нежную линию рёбер. Я не стала поправлять его. Не спешила. Пусть видит. Пусть чувствует. Пусть мучается. Взгляд Влада на миг замер на обнажённом участке кожи, затем резко метнулся в сторону — но в этом мгновении я успела заметить то, что он так старательно прятал: вспышку желания, горячую, почти болезненную. Она промелькнула в его глазах, как молния, и тут же погасла под тяжестью его собственных запретов.

Я чуть склонила голову, наблюдая за ним с ленивой, почти кошачьей грацией. Его попытка уйти выглядела… трогательно. Как будто он надеялся, что я схвачу его за рукав, начну оправдываться, торопливо натягивая халат. Но я не спешила.

— Я… — он запнулся, и в этом мгновении его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. Затем, собравшись, добавил с напускной небрежностью, в которой сквозила неуверенная язвительность: — Мне, вообще то, пора. Когда ты навестишь мальчиков? Они скучают по матери.

В его тоне слышалась затаённая колкость — не злая, но острая, как лезвие, прикрытое бархатом. Он знал, куда бить. Знал, что это задевает. Я медленно провела кончиком пальца по краю халата, будто случайно приоткрывая ещё немного кожи. Ткань послушно скользнула вниз, обнажая плечо, линию ключицы, едва заметный изгиб груди. Но я не торопилась прикрыться. Напротив — позволила себе чуть запрокинуть голову, подставляя шею под утренний свет.

— Скучают? — переспросила я мягко, почти мурлыча. — Значит, ты им обо мне рассказываешь?

Он сглотнул, взгляд невольно метнулся к моей руке, к тому месту, где халат едва держался на теле. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, как он боролся с желанием протянуть руку, коснуться, остановить.

— Конечно, рассказываю, — выдавил он, стараясь сохранить тон лёгким, почти безразличным. Но голос снова дрогнул. — Они спрашивают. Хотят знать, когда мама приедет.
—Значит, ты говоришь им, что мама занята? — прошептала я, не отрывая взгляда. — Что у мамы… дела?—Я улыбнулась, медленно, с томной грацией. Шагнула ближе, но не настолько, чтобы коснуться. Достаточно, чтобы он почувствовал мой запах — духи, тепло кожи, отголоски ночи.
— Я говорю им правду, — произнёс он жёстче, чем хотел. — Что ты… не всегда можешь приехать.—Он резко выдохнул, словно от удара. В глазах вспыхнула смесь раздражения и желания, такая яркая, что на миг он перестал прятаться.
— А ты всегда такой правильный, да? — я чуть наклонилась вперёд, позволяя халату соскользнуть ещё ниже. Теперь он видел не только плечо — линия груди стала отчётливее, а ткань едва прикрывала живот. — Всегда знаешь, что сказать. Всегда знаешь, как поступить.
—Это не игра, Аля, — прошептал он, и в его голосе больше не было ни язвительности, ни напускного спокойствия. Только хриплая, почти болезненная правда. — Они правда скучают.
— Я знаю, — сказала я тише. — Я приеду. Скоро.—Я замерла на миг, чувствуя, как внутри что то дрогнуло. Не вина — нет. Но что то близкое к ней. Что то, что заставило меня чуть опустить руку, прикрыть плечо.

Влад глубоко вздохнул, задержал дыхание — будто набирался сил — и снова посмотрел на меня. В его взгляде смешались усталость, раздражение и что то ещё… почти отчаяние. Он будто пытался найти слова, которые не ранят, но при этом донесут до меня его правду.

—Когда ты прекратишь эти… бзики? — начал он, и голос звучал тише, чем обычно, словно он сам не верил в то, что говорит. — Когда ты вернёшься домой, Аль? Ну ведь всё было не так плохо, как ты считаешь.
— Не так плохо? — переспросила я мягко, почти мурлыча. — Ты правда так думаешь?
—Ты просто… слишком драматизируешь. Тебе скучно, вот ты и придумываешь проблемы. А из за этого наш брак трещит по швам.

Каждое слово он бросал, будто камень. Но я не вздрогнула. Наоборот — улыбнулась. Медленно, с ленивой грацией, провела кончиком пальца по краю халата, будто случайно приоткрывая ещё больше кожи.

— То есть это я виновата? — уточнила я, не отрывая взгляда от его глаз. — Это я разрушаю наш брак?
— А кто ещё? — вырвалось у него резче, чем он, кажется, планировал. — Ты ушла. Ты перестала быть… моей.
— Твоей? — повторила я, чуть наклоняясь вперёд. — А когда ты перестал быть моим, Влад? Когда перестал замечать, что я не просто «жена», не просто «мать», а женщина? Когда решил, что достаточно приносить деньги и изредка спрашивать: «Как дела?» чтобы считать, что всё в порядке?

Его губы дрогнули, но он промолчал. Я видела, как в его глазах вспыхнуло что то — не гнев, нет. Вина. Та самая, которую он так старательно прятал за маской «правильного мужа».

—Ты говоришь, что я драматизирую, — продолжила я, теперь уже тише, почти шёпотом. — Но скажи мне честно: когда ты последний раз видел во мне женщину? Не домохозяйку, не мать твоих детей, а женщину, которая хочет чувствовать, что её хотят? Что её любят?—Он попытался отвести взгляд, но я не дала. Шагнула ближе, так, чтобы он почувствовал тепло моего тела, запах моих духов, дыхание на своей коже.— Или ты просто боишься признать, что сам давно перестал стараться? — добавила я, и в моём голосе прозвучала не злость, а холодная, почти безжалостная правда. — Что ты тоже виноват. Что ты тоже ушёл. Только не физически, а внутри.

Он резко выдохнул, будто от удара. Его пальцы сжались в кулаки, затем разжались. Я знала, что попала в цель. Прямо в самое больное место — его уверенность, что он «правильный», что он «делает всё как надо».

— Это не так… — начал он, но голос звучал неуверенно.
—Так, — оборвала я мягко. — И ты это знаешь.

На мгновение повисла тишина. Только наши дыхания, только биение сердец, только запах духов и утреннего света, смешивающийся в воздухе. Я отступила назад, позволяя халату снова прикрыть моё тело. Не потому, что мне стало стыдно. Потому что я знала: слова уже сделали своё дело. Они проникли глубже, чем любые прикосновения.

— Иди, — сказала я тихо. — Машина ждёт.

И он ушёл. Не оглядываясь. Но я знала: сегодня он будет думать не о мальчиках, не о работе, не о «правильном» пути. А обо мне. О женщине, которую он перестал видеть. Но которую не сможет забыть.

Я закрыла дверь, медленно повернула ключ в замке — словно завершала не просто визит мужа, а целую эпоху. На мгновение прислонилась к прохладной поверхности, закрыла глаза, вдыхая тишину квартиры. В груди пульсировало странное чувство — не облегчение, нет. Победа. Не над Владом. Над собой. Над годами молчания, над привычкой прятать истинные мысли за вежливыми улыбками. С лёгкой, почти невесомой улыбкой я направилась на кухню. Шаги звучали мягко, почти неслышно — будто я боялась нарушить хрупкую гармонию этого утра.

Настя уже успела переодеться: на ней была уютная пижама с изображением Хеллоу Китти — розовая, с забавными ушками на капюшоне. Её волосы, недавно туго собранные в аккуратный хвост (явное наследие отцовской тяги к порядку), теперь свободно струились по плечам, обрамляя лицо мягкими волнами. Она сидела за столом, болтая ногами и что то оживлённо рисуя в альбоме, и от этого простого, домашнего зрелища у меня внутри всё потеплело.

Я облокотилась о кухонный гарнитур, скрестила руки на груди и просто смотрела на неё — долго, внимательно, жадно. В её движениях, в повороте головы, в том, как она закусывала кончик языка, когда задумывалась, было столько жизни, столько непритворства, что сердце сжималось от нежности. «Она никогда не станет такой, как я», — пронеслось в голове, и эта мысль не ранила, а наоборот — наполняла тихой радостью. Настя никогда не узнает, что такое ждать мужского внимания, как ждут дождя в засуху. Никогда не будет стоять у зеркала, выискивая изъяны, пытаясь угадать: «А достаточно ли я хороша? А заметит ли он?». Она не научится улыбаться сквозь боль, не научится прятать глаза, не научится говорить «всё в порядке», когда внутри всё горит. В её мире не будет этих бесконечных вопросов: «Я ему нравлюсь? Я его достойна? Я достаточно красива?»  Потому что я сделаю всё, чтобы она знала: она — уже достойна. Уже прекрасна. Уже любима.

- Мам, смотри! — Настя подняла голову, широко улыбаясь, и протянула мне рисунок. — Это ты и я. Мы идём в парк, и у нас в руках мороженое!

Я взяла листок, всматриваясь в яркие краски, в неровные линии, в две фигурки с огромными глазами и улыбками до ушей. И вдруг поняла: вот он — настоящий смысл. Не в спорах с мужем, не в попытках доказать свою правоту, не в ночных страстях. А в этом моменте. В её улыбке. В её вере, что мир — это место, где всегда есть мороженое и где мама рядом.

- Красиво, — сказала я тихо, проводя пальцем по нарисованным фигурам. — Очень красиво.

Я всё ещё держала в руках её рисунок — две фигурки, солнце, мороженое — когда Настя отложила карандаш, машинально поправила прядь волос и вдруг, глядя куда то в сторону, тихо сказала...

-Мам, я не хочу больше ездить к папе.

Я замерла. Рука с рисунком медленно опустилась. В груди что то сжалось — не от страха, а от острой, почти физической боли, которую всегда вызывает детская искренность.

-Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но уже чувствуя, как внутри всё напряглось.

Я опустилась на стул рядом с ней, повернувшись всем телом, чтобы видеть её лицо. Настя не смотрела на меня. Её пальцы теребили край пижамы, а на лбу появилась маленькая морщинка — такая взрослая, такая не по детски тревожная.

-Он… — она запнулась, потом выдохнула и выпалила: — Он всё время спрашивает странные вещи. Например… «Нашла ли мама друга?» Или: «К ней приходят другие дяди?» А ещё: «Ты видела, чтобы мама с кем то разговаривала по телефону не как с подругой?» -Её голос дрогнул, и она наконец подняла глаза — в них была не обида, а скорее недоумение, как у котёнка, который не понимает, почему его гладят не так, как раньше.

Я сглотнула. Внутри всё закипало — сначала холод, потом жар, потом снова холод. Он допрашивает её. Мою дочь. Использует её как… разведчика.

-И что ты отвечаешь? — спросила я тихо, боясь услышать ответ.
-Я говорю, что не знаю, — Настя пожала плечами. — Потому что правда не знаю. Но он… он смотрит так, будто я что то скрываю. И братья тоже. Они начинают переживать, думают, что ты… что ты нас забыла.-Она замолчала, а потом, неожиданно твёрдо, добавила.- Мам, если честно, я буду рада, если у тебя появится друг. Настоящий. Который будет тебя любить и улыбаться тебе так, как ты заслуживаешь. Но папа говорит ещё кое что… — Настя снова опустила глаза, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
-Что? — прошептала я, хотя уже знала: сейчас будет больно.
- Он говорит нам, что ты променяла нас на развлечения. Что ты больше не приезжаешь, потому что мы тебе не нужны. Что ты… — её голос дрогнул, — что ты теперь думаешь только о себе.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже уличный шум, обычно пробивавшийся сквозь окна, будто исчез. Я глубоко вдохнула, пытаясь удержать слёзы, которые уже подступали к глазам. Не от жалости к себе — от боли за неё. За то, что ей приходится слышать такие вещи. За то, что её детство теперь пропитано этим ядом недоверия, этими словами, которые она не должна была знать.

- Насть… — я заставила себя говорить спокойно, хотя внутри всё кричало. — Это неправда. Ты понимаешь? Ни одно из этих слов — неправда. Папа… он просто злится, — продолжила я осторожно. — Иногда взрослые злятся и говорят то, чего не думают. Но это не значит, что это правда. Ты же знаешь, как сильно я вас люблю? Всех вас.
- Знаю, — сказала она тихо. — Но мне всё равно не хочется туда ехать. Там… тяжело.
-Хорошо, — прошептала я. — Мы что нибудь придумаем. Обещаю.

Я всё ещё обнимала Настю, чувствуя, как её маленькое тело постепенно расслабляется в моих руках. Её дыхание стало ровнее, а пальцы, вцепившиеся в мою майку, медленно разжались. Но внутри меня бушевала буря — холодная, ясная, почти ледяная. Это уже не игра. Не наш личный конфликт. Не выяснение отношений. Влад переступил черту. Он втянул в нашу войну детей — самых беззащитных, самых доверчивых, тех, кто не умеет фильтровать слова, кто верит каждому взрослому, как истине в последней инстанции. Я отстранилась, чтобы посмотреть в лицо дочери. Её глаза всё ещё хранили тень тревоги, но в них уже светилась надежда — надежда на то, что мама всё уладит. Что мир снова станет простым и безопасным. И от этой надежды во мне что то переломилось. Не страх. Не растерянность. А решимость.

-Знаешь, что я думаю? — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти буднично. — Я думаю, папе сейчас тяжело. Он злится, потому что сам не знает, как поступить. Но это не даёт ему права делать больно тебе или братьям.
- А ты его всё ещё любишь?-Настя опустила глаза, будто взвешивала мои слова, проверяла их на прочность.

Этот вопрос ударил в самое сердце. Я замерла на миг, подбирая ответ — не для неё, а для себя. Потому что правда была сложной, многослойной, как старая картина под слоями лака.

- Я люблю того папу, которого знала когда то, — сказала я наконец. — Того, кто смеялся, когда я пекла неудачные пироги. Того, кто держал меня за руку. Но сейчас… сейчас он другой. И мне нужно время, чтобы понять, смогу ли я снова полюбить этого нового папу. Или мне придётся научиться жить без него.

Я закрыла глаза, вдыхая её запах — детский, тёплый, мой. И в этот момент окончательно осознала: Я больше не могу колебаться. Не могу позволять себе утопать в сомнениях, в чувстве вины, в попытках угодить всем сразу. Потому что на кону — не моя личная жизнь, не мои отношения, а их детство. Их вера в мир. Их право быть счастливыми. Влад хочет войны? Пусть будет война. Но теперь это будет моя война. Война за то, чтобы мои дети не слышали слов, от которых сжимается сердце. Война за то, чтобы они знали: их мама — не предательница, не эгоистка, а женщина, которая борется за их спокойствие. Я крепче обняла Настю, словно пытаясь закрыть её собой от всех бурь, которые ещё впереди.

-Всё будет хорошо, — прошептала я ей в волосы.

Я медленно приоткрыла дверь спальни — будто боялась спугнуть застывший в воздухе миг. Комната всё ещё хранила следы нашей ночи и… этот запах. Тёплый, терпкий, с лёгкой ноткой пота и одеколона — запах его тела, который никак не хотел растворяться в утреннем свете. Я замерла на пороге, вдыхая его — медленно, глубоко, позволяя воспоминаниям накатывать волнами. Как он прижимал меня к себе, как его пальцы скользили по моей спине, как его дыхание становилось прерывистым, когда я… Мысль оборвалась, потому что взгляд упал на прикроватную тумбочку. Часы.

Его часы — массивные, с тёмным ремешком и блестящим циферблатом — лежали там, будто забытый трофей. Я шагнула ближе, протянула руку, но не сразу решилась коснуться. Сначала просто смотрела: как солнечные лучи играют на металлической поверхности, как отблески скользят по гравировке. А потом — взяла. Металл оказался прохладным, почти живым в моей ладони. Я сжала его крепче, чувствуя, как пульс стучит в висках в такт с тиканьем механизма. Он забыл их. Специально? Случайно? Губы сами растянулись в широкой, почти шальной улыбке.

- Ну что, Антон… — прошептала я, проводя большим пальцем по ремешку. — Теперь у меня есть твой след.

Я опустилась на край кровати — матрас прогнулся под моим весом, напомнив о том, как мы лежали здесь всего несколько часов назад. Пальцы всё ещё сжимали часы, и это прикосновение будило что то дикое, жадное внутри. Позвонить? Эта мысль вспыхнула внезапно, но уже не казалась безумной. Наоборот — единственно верной. Я поднесла часы к лицу, вдохнула — и на миг закрыла глаза. Металл хранил тепло его кожи, его запах, его прикосновений. И от этого в животе разливалось тягучее, сладкое напряжение.
Пальцы дрожали, когда я достала телефон. Экран засветился, отразив мои глаза — блестящие, чуть раскосые от предвкушения. Я набрала его номер. Гудок. Второй. Третий. И вот — его голос. Низкий, сонный, чуть хриплый...

- Аля?
-Ты забыл часы, — сказала я наконец, и голос звучал ниже, чем обычно. — У меня.

Я произнесла эти слова — «Ты забыл часы» — и сама удивилась тому, как низко, почти шёпотом прозвучал мой голос. В нём было что то новое: не робкая женщина, оправдывающаяся перед мужем, не мать, разрывающаяся между обязанностями, а… женщина, которая знает, чего хочет. В тишине после моих слов я буквально чувствовала, как он замирает на другом конце провода. Секунда — и вот его тихий смех, от которого внутри всё сжалось в сладкий, тягучий узел. Этот смех — не насмешливый, не холодный, а тёплый, обволакивающий, будто прикосновение к обнажённой коже.

- Значит, у тебя теперь есть мой трофей? — спросил он, и в его голосе сквозила игра, но за ней — явственное, почти осязаемое желание.

Я улыбнулась, не осознавая этого, просто позволяя губам изогнуться так, как им хотелось.

-А у тебя — мой, — ответила я, и в этом «мой» было больше, чем просто слово. В нём — память о его пальцах на моей талии, о его дыхании у моего уха, о том, как он шептал моё имя, будто пробовал его на вкус.

Часы в моей руке казались живыми — не просто металл и кожа, а продолжение его самого. Я провела пальцем по циферблату, ощущая прохладу стекла, мягкость ремешка. Представила, как он надевает их утром, как его пальцы касаются этой же кожи, как он смотрит на стрелки. Кровать под нами всё ещё помнила его вес, его движения, его жар. Я невольно опустила взгляд на смятую простыню — там, где он лежал, осталось едва заметное углубление, будто отпечаток его тела навсегда впечатался в ткань. Я коснулась этого места ладонью — ещё тёплое, ещё хранящее его энергию.

-Придёшь за ними? — спросила я, и в голосе прозвучала не просьба, а приказ. Твёрдый, уверенный, почти дерзкий.

Он снова засмеялся — на этот раз громче, свободнее. В этом смехе было что то мальчишеское, беззаботное, и от этого внутри всё трепетало.

- Если ты позволишь, — ответил он, и я почувствовала, как его голос обволакивает меня, проникает под кожу, зажигает огонь в самых потаённых уголках души.
- Позволю. Но сначала… — я сделала паузу, наслаждаясь его ожиданием, представляя, как он замер с телефоном у уха, как его глаза блестят, как пальцы сжимают аппарат, — ты должен сказать, что хочешь их вернуть. Не часы. Меня.

Тишина. Секунда. Две. Три. И вот — шёпот, тихий, но такой отчётливый, будто он говорил прямо мне в ухо...

-Я хочу тебя.

Эти слова упали в меня, как горячие капли воска, оставляя следы, прожигая кожу, проникая вглубь. Я закрыла глаза, и тут же перед внутренним взором вспыхнули картинки: его губы на моей шее, его руки, скользящие по спине, его взгляд — тёмный, жадный, полный желания. Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от волны жара, как дыхание становится прерывистым.

-Тогда приходи, — прошептала я, и голос звучал ниже, чем обычно, почти как стон. — И забери то, что твоё.

Я нажала «отбой», но телефон не отложила — сжала в ладони так крепко, что экран вспыхнул от нажатия, тут же погас, оставив меня наедине с пульсирующим в пальцах теплом. Сердце билось часто, неровно, будто пыталось вырваться из груди и догнать те слова, что только что прозвучали в трубке. «Я хочу тебя». Они звучали в голове, как набат, как заклинание, как музыка, от которой тело само начинает двигаться в неведомом танце. Я прикрыла глаза, и тут же перед внутренним взором вспыхнули картинки: его руки на моей талии, его губы у моего уха, его дыхание — горячее, прерывистое, полное желания. Губы сами растянулись в улыбке — не скромной, не застенчивой, а полной осознанной власти. Он хочет меня. Эти слова звучали как признание, как капитуляция, как ключ, открывающий двери в мир, где я могу быть любой.

Телефон в руке снова ожил — вибрация, короткий сигнал. Сообщение. Я открыла его, не дыша: «Буду через час». И под этим простым текстом — эмодзи огня. Я рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько радости, столько предвкушения, что оно заполнило всю комнату. Подняла часы, поднесла к свету — циферблат вспыхнул, отразив утреннее солнце, словно подмигнул мне. И в этот момент я поняла: это было лучше, чем победа. Лучше, чем оправдания, чем попытки угодить всем, чем страх быть осуждённой. Это было моё. Моё желание. Мой выбор. Моя страсть.

Я всё ещё держала в руке часы Антона, мысленно прокручивая наш разговор, когда дверь тихо приоткрылась. В проёме показалась Настя — в той же пижаме с Хеллоу Китти, но теперь с пушистым бантом в волосах, который она, видимо, только что завязала сама. Её глаза блестели от какого то внутреннего возбуждения, а на губах играла загадочная улыбка.

- Мам, — начала она, не спеша входить, будто проверяла, не занята ли я чем то важным. — А давай пойдём в парк?

Её голос звучал мягко, почти робко, как будто она боялась, что я откажу. Но я уже чувствовала, как внутри меня что то теплеет — не просто от её слов, а от того, как она стояла, слегка переминаясь с ноги на ногу, как её пальцы теребили край пижамы. Моя девочка. Моя надежда. Я медленно отложила часы на тумбочку, словно прощаясь с тем тайным миром, в котором только что жила. Потом повернулась к ней, широко улыбнулась и сказала...

- Знаешь, ты права. Сегодня мы не будем сидеть дома.

Настя вскинула голову, её глаза расширились от удивления, а потом — от радости. Она шагнула ближе и села рядом со мной на кровать, поджав под себя ноги, как делала всегда, когда хотела поговорить по душам.

-Правда? — спросила она, и в её голосе звучало столько восторга, что мне стало тепло на сердце. — Мы возьмём с собой бутерброды и покормим уток?
- Конечно. И ещё купим тебе вату, если захочешь.-Я рассмеялась, потянулась к ней и взъерошила её бант.
- А… — она запнулась, потом выдохнула: — А ты сегодня такая… весёлая. Почему?

В её вопросе не было подозрения — только искреннее любопытство, как у ребёнка, который пытается разгадать секрет взрослого мира. Я почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке — не наигранной, а настоящей, той, которую я давно не позволяла себе показывать

-Потому что сегодня я хочу познакомить тебя кое с кем, — сказала я, и голос звучал мягче, чем обычно, будто я делилась с ней маленькой тайной.
- Это твой друг? — спросила она, чуть понизив голос, как будто боялась спугнуть удачу.

Я не сразу ответила. Просто смотрела на неё — на её взъерошенный бант, на то, как она сжимала край одеяла, на её ожидание, такое чистое, такое детское. И в этот момент поняла: она заслуживает знать правду. Хотя бы часть правды.

- Да, — сказала я наконец, и слово прозвучало легко, почти невесомо. — Это мой друг.
-Наконец то! — воскликнула она, отстраняясь и глядя на меня сияющими глазами. — Я всегда думала, что у тебя должны быть друзья. Настоящие. Не только папа и… ну, все остальные.
- Он хороший, — добавила я тихо, не отводя взгляда. — И я думаю, вам будет весело вместе.
-Тогда давай скорее собираться! — она вскочила с кровати, потянула меня за руку. — Я хочу увидеть твоего друга!

Настя закивала, уже представляя себе эту встречу. Я видела, как в её голове рождаются картинки: мы втроём в парке, смех, ватная сладость, утки, которые выхватывают крошки хлеба прямо из рук. Я поднялась следом, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует то самое предвкушение, которое не покидало меня с момента звонка Антона. Он придёт. Он будет здесь. И Настя увидит, что мама может быть не только «мамой», но и женщиной, которая умеет радоваться. Настя рассмеялась, закружилась по комнате, а я смотрела на неё и понимала: сегодня будет хороший день.

И не только для меня.