memento, Морев часть 1

.





          Синющие очи светловолосого юнца-продавца за прилавком во вьетнамской кофейне были размером с демитассе, что выглядело довольно странно для азиатской забегаловки. Да и сама кофейня, впрочем, невесть как устроилась в этом диковинном местечке — её стеклянная матовая дверь с декоративной красной обезьянкой внезапно проступила в арке, соединяющей проспект с глухим проулком, добрую половину которого извечно занимала синагога. На двери не было ни названия, ни строчки с графиком работы — только увесистый рифлёный шар из меди вместо привычной ручки. Ни дать ни взять вход в секретную нору подпольщиков из FAA: добавь сюда одиннадцать макак, и ни один безумный Коул не прошмыгнул бы мимо. Что до меня — я-то годами паразитировала на клиентском должке приятеля-семита, бессовестно паркуясь на стоянке при молельне, дабы не маяться в автомобильные пятнашки возле здания суда; ну и, заприметив давеча загадочную дверь, не упустила случая подёргать медный шар. За дверью оказался квадратный закуток с едва мерцающей диодной лентой на стенах. Банкетки и столы выпячивали бока из полумрака, а где-то там, в углу за низкой стойкой, поддельный синеокий вьет переминался на клочке направленного света. Темнота, помнится, последний козырь дизайнера. Заведение явно смахивало на подсобку ресторана, но грешно было сетовать на интерьеры — юнец, как на поверку вышло, знал своё дело: с ловкостью иллюзиониста он превратил варку робусты в шоу, в финале церемонии приправив варево щепоткой соли. Отменный кофе. Умопомрачительный. Животворный. Через двадцать минут я выбралась наружу с маленьким пакетом — внутри пакета шуршал листок с ритуальным пошаговым рецептом да весело позвякивал вьетнамский фин.
           Утром понедельника я мысленно нацепила нонлу, вскрыла упаковку с зёрнами и принялась за кофейный обряд, краем глаза поглядывая на рецепт и слушая новости на местном канале. Где-то на пятом пункте из телевизора вдруг донеслось, что моего сокурсника Морева пырнули в вестибюле банка. Рука дёрнулась непроизвольно — я задела чайником фин, залив бурой жижей прабабкин голландский столик...


           На факультете знали наизусть любимую фразу декана, которую тот неизменно повторял на званых посиделках, добравшись до отметки в два промилле: уголовка — для дебилов, настоящему юристу — все законы мира.
           Судя по тому, как сложилась моя жизнь, профессор был прав: я ушла в адвокатуру и очутилась в лабиринте сучьих уголовных актов, единственное предназначение которых — выскабливать мозги любому, удумавшему заглянуть Фемиде под повязку. Первые пару лет ещё наивно удивлялась, ради какого несусветного дерьма люди разменивают свободу на правила внутреннего распорядка, но и эта забава вскоре сошла на нет. Я тихо стервенела день ото дня, мотаясь между залами суда, заплёванными отстойниками в отделах и провонявшими клетями изолятора, начиная догадываться, отчего мои коллеги заканчивают карьеру с циррозом в анамнезе. Как и все безвольные люди, я захлёбывалась в рутине, годами меняя на календарях ближайшую дату судьбоносных перемен, пока не заметила, что зыркаю на мир глазами патологоанатома. На одиннадцатом году практики в уголовном болоте, помноженной на практику вечного полуодиночества в собственном доме, я окончательно сломалась. Вместо очередного проходимца завела кошку. Вот тут-то бог, видимо, решил снять ремейк про многострадального Иова со мной в главной роли — мне с какого-то перепугу позвонил Морев. Вернее — написал сообщение, выудив мою страницу в соцсети...
           Морев, без сомнений, был лучшим на нашем потоке, и годы спустя по праву выколачивал гонорары в арбитражных дрязгах, в то время как я глазела на свои ордера, ожидая окончания безнадёжных дел и грошовых подачек от управы. Тем удивительнее было заполучить от Морева письмо с невероятной просьбой подсобить ему с досрочным выходом из зоны — он, видите ли, года три назад «потерпел по службе за правду», а нынче жаждет глотнуть кислорода по другую сторону забора...
           О, этот змий цапнул меня за самую уязвимую точку в сердце, причём в крайне подходящее для удачной охоты время — я мгновенно потеряла разум от желания быть хоть кому-нибудь нужной и не заметила в розовом мареве изощрённого любовного схематоза: сначала он искусно выпытал про мои ничтожные депрессивные стишки и подвесил на крючок словами, что абсолютное доверие есть самый важный элемент во вселенной, неделимый и не подверженный порче, тот в точь как душа по Аквинскому; далее пошли в ход расспросы со скрытыми уловками и тончайшие комплименты, бьющие в цель с точностью лазерной наводки — не зря он полировал лавку на семинарах по тактике допроса; а следом выдал гранд-финал в виде мечты почувствовать моё лицо в его ладонях.
           Бл*дь, ему хватило месяца, чтобы сорвать все гайки с моей закрученной наглухо психики и вернуть чувство безрассудного детского счастья.
           Я утонула в грёзах, не обращая внимания на его досадные причуды: освободившись через несколько недель, Морев поселился в моей квартире; он был по-прежнему жгуч в речах и по-джентльменски безупречен, но, как ни странно, близость с ним приключилась лишь однажды.
           — Вы, женщины, трахаетесь, чтобы снять напряжение, — сентенциозно объяснил он, подергивая ступнями под одеялом, — а мужики трахают, когда нет напряга.
           — И что за напряги? — я рассмеялась, забравшись на него сверху.
           Морев запустил пальцы в мои волосы, невесомыми прикосновениями к затылку в миг доведя меня до дрожи; пробежал подушечками вдоль позвонков, провоцируя судорожный рефлекс течной самки, и, улыбнувшись в ответ, спросил: «Напомни, Тат, это ведь твой отчим рулит в контрольном управлении, да?»







     *демитассе — (от фр. demi-tasse — получашка) — небольшая чашка объёмом 60—90 мл для подачи кофе
     *FAA, Коул, одиннадцать макак — FAA (Freedom for Animals Association) — группировка борцов за права животных, использовавшая символ «Армии 12 обезьян»; по этим символам на стенах Джеймс Коул разыскивал подпольщиков в фильме «12 обезьян».
     *нонла — национальный головной убор вьетнамцев
     *фин — металлическая или керамическая кофеварка капельного типа.
     *«...потерпел по службе за правду» — цитата из «Мёртвых душ» про Чичикова.