Алька

Алька стояла на высоком берегу Волги. С него было видно, что река покрыта льдом и торосами и ледоход ещё не скоро.
Однажды, в начале зимы, Алька хотела перейти Волгу по льду, хоть в этом не было никакой надобности, просто ради интереса, но как оказалось, вблизи река выглядела совсем по другому - лёд был неровный, пупырчатый, горбатый, идти по такому льду было трудно, ноги спотыкались и разъезжались, а торосы были высотой до метра, а то и больше, приходилось перелезать через них. Варежек у Альки отродясь не было и цепляясь за острые ледяные края голыми руками, Алька ободрала  руки  до крови, пыталась прятать их в карманы, но на льду было невозможно устоять, если ими не балансировать .
Пройдя небольшую часть пути Алька изрядно устала и замерзла. Река с высоты казалась не такой широкой, а гораздо меньше, и Алька, скользя по льду и падая,  даже не видела другого берега. Когда перед ней возникла широкая полынья, от испуга, что может утонуть, сразу повернула назад. Вспомнив этот эпизод своей жизни Алька тяжело вздохнула, сунула шершавые, покрытые красными цыпками руки в карманы и направилась к дому.
Весна уже заявляла о себе, днём на дорогах сильно таяло и стояли глубокие лужи. Алька шла прямо по лужам, не разбирая дороги - ноги её промокли ещё утром.
Семья Алькина достатка не видела. Пять лет назад, когда отец умер от туберкулёза, мать стала часто выпивать и на работе долго не держалась. Отдел семьи направил Альку в местную школу-интернат, где живут и учатся дети из неблагополучных и неполных семей, и с тех пор Алька живёт в интернате - потому что там кормят и даже выдают кое-что из одежды. Кормили в интернате целых три раза и ещё на полдник давали несладкий чай , две карамельные конфеты с повидлом и два печенья.
  Чай можно было  не пить, а конфеты съесть потом, вечером, вместе с хлебом, если взять его в столовой во время обеда. Хлеб можно подсушить на батарее,  положив на него конфету, чтоб она растаяла и повидло вытекло и расплылось - получалось почти пирожное. Печенье тоже сразу не съедали. Кто-то придумал гладить его утюгом до тех пор, пока оно не прижарится хорошенько, станет тоненьким, коричневым, почти чёрным, и будет по вкусу напоминать шоколадное.
В интернате много иногородних ребят, которые проживают там постоянно, а местные, с разрешения воспитателя, могут ходить домой.
Альке в интернате хорошо, но все равно частенько  после ужина она отправляется домой и остаётся ночевать дома. Алька ничем не отличается от своих сверстников, разве что учитель пения чаще других хвалит её и доверяет петь соло в школьном хоре. Альке скоро четырнадцать и она думает о том, что на летних каникулах сможет подрабатывать на почте, помогая разносить газеты и журналы по адресам, скопит денег и купит себе сапоги.  Ботинки, что выдали в интернате, не продержались и двух недель, развалились.
Сейчас на Альке были лакированные модные сапоги ярко-сиреневого цвета. Раньше, когда ещё был жив отец, их носила  Алькина мама, но у них сломались замки и так как ремонтировать было дорого, а выкинуть жалко, сапоги годами пылились забытые в коридоре на полке, пока не попали на глаза Альке.
 Сапоги были не по погоде, на ощупь как толстая клеёнка, совсем не грели, зато блестели завораживающим ярко-сиреневым цветом, и то, что у них не было замков, нисколько не умаляло их красоты. Каждое утро Алька перед тем, как пойти в интернат, надевала сапоги и прямо на себе, исколов иголкой все пальцы, толстой ниткой зашивала прорехи от замков. Сапоги нельзя было снять, не распоров нитки и поэтому приходилось ходить в них целый день.
По дороге в интернат,  через зашитые прорехи, ледяная весенняя вода затекала в сапоги, но ноги быстро привыкали, в помещении отогревались и прели в этом тёплом болоте до самого вечера, до дома, где Алька при помощи ножниц или кухонного ножа избавлялась от модной обуви, с интересом разглядывая ступни ног, ставшие белыми и морщинистыми. Сегодня вода тоже хлюпала в сапогах, но Алька домой не спешила. Ей нравилось таинство наступающих сумерек, когда зажигались фонари и свет от них плавал в тёмных лужах яркими бликами, а в окнах домов одна за другой вспыхивали лампочки, словно бегущие огни новогодней гирлянды. Она не торопясь шла по улице, слушала хруст льда под ногами и мечтала о взрослой жизни. Проходя мимо низко расположенных окон,  подолгу стояла напротив, разглядывая людей, обстановку, пытаясь понять, что же там происходит, мысленно примеряя увиденное на себя. Вдоволь насмотревшись на чужую жизнь в ярком свете оконных проёмов, совсем замёрзнув, Алька пошла домой. Мать встретила её на пороге:
  - Где ты ходишь? Гости у нас, брат мой приехал.
  Алька была совсем маленькой, когда последний раз видела своего дядю, и почти его не помнила. Распарывая нитки на сапогах, Алька прислушивалась к голосам на кухне.
  - Надолго ты к нам? -спрашивала мать.
  -Как пойдёт, может останусь совсем.
  -Работу искать будешь?
  -Придумаю что нибудь, не пропадем. -звякнули стаканы и после минутной паузы мать негромко запела: "Разметалось поле без конца и края, утро в синих росах дали  открывает"...
  Голос у матери был чистый, лился, как ручеёк.
  Наконец, Алька справилась с сапогами и заглянула на кухню. Дядя поднялся ей навстречу
  -Ай, красавица выросла!  шагнул вперёд, прижал к груди.
  -Долго мы с тобой не виделись. Ты хоть помнишь меня?
  - Помню. -Алька уткнулась носом в его плечо.
  От дяди вкусно пахло, он был худощав, похож на подростка и звали его  Шурик. Ни имя его, ни облик, совсем не вязались со взрослым человеком. Алька проглотила два бутерброда с колбасой и нырнула за занавеску, отделявшую комнату от кухни.

  Шурик жил с ними всего несколько дней, но Алькина жизнь сразу изменилась. Теперь дома жило Солнце. Дядя Шурик, мамин брат, появившийся так внезапно, был совсем не похож на усталых и серьёзных взрослых. Много шутил, легко справлялся с работой по дому и мог даже приготовить нехитрую еду.
-Принцесса! -звал он Альку. Никто и никогда не называл её принцессой. Алька не могла дождаться, когда закончатся уроки и бежала домой, забывая по дороге попинать лёд в лужах и заглянуть в чужие окна. Вечера преобразились. Часто устраивали посиделки с соседями. Общительный голубоглазый блондин буквально очаровал всех и сразу стал душой компании.
 Шурик  знал сотни историй, играл на гитаре и показывал фокусы. Карты в его длинных пальцах складывались гармошкой, веером, исчезали, растворялись в воздухе и возникали у Альки за ухом или в кармане у соседа.
-Ловкость рук, Аленька, и никакого мошенничества, -подмигивал он и его голубые глаза сияли бесшабашным весельем. Он покупал ей мороженое. Мороженое Алька любила, ела его медленно, слизывала подтаявшие сладкие капли и верила, что теперь всё будет иначе. Шурик был обещанием другой жизни. Красивой и праздничной.
  В очередной раз, наблюдая, как Алька колдует над сапогами, Шурик сказал
  -А вот купим мы тебе сапоги. В эти выходные и купим. - и улыбнулся ободряющей улыбкой.
  Алька с нетерпением ждала выходного дня.
Наконец пришла долгожданная суббота. Алька с Шуриком встали пораньше  и отправились на остановку. Народа было много. Когда подошёл автобус, все ринулись к дверям, таща за собой объемные сумки, рюкзаки, мешки, создавая давку. Шурик буквально затолкнул Альку в автобус и сам еле уместился на подножке. В тесноте ехали до самого рынка.
-Остановка "Рынок" -объявил кондуктор и толпа качнулась к выходу, как единый организм.  Люди торопились выйти, задние давили на тех, кто был у двери и казалось, народ вываливается из дверей автобуса.
 Полная тётка с необъятной клетчатой сумкой застряла в дверях, заслоняя собой проход, безуспешно тянула она большую сумку за ручки, пытаясь вырвать её из толпы.
-Позвольте, мадам, я помогу! -голос Шурика звучал звонко и благородно. Он подхватил сумку и помог тётке выбраться из автобуса. Алька с гордостью смотрела на дядю.  Выйдя из автобуса, Шурик подхватил Альку под руку, и повернул в другую сторону от рынка.
  -А на рынок? - в глазах Альки стоял вопрос.
  -Не сейчас. Потом на рынок.
  Истошный крик донёсся сзади. Кричала женщина и Алька невольно обернулась, чтоб посмотреть, что там произошло, но Шурик жёстко схватил её за руку
  -Идём, не оборачивайся. Не наше дело. - и быстрым шагом увлёк Альку за собой.
  Они быстро удалялись от рынка, а вслед неслись причитания,
проклятья, крик перешёл в слёзы и в отчаянный вой.
  Они почти бежали.
  -Что случилось? -запыхавшись от быстрого шага, Алька присела на лавочку.
  Шурик улыбнулся своей лучезарной улыбкой и сделав магические пассы, достал из кармана маленький кошелёк с застежкой "поцелуйчики", заглянул в него, и тут же в ловких руках появилась сторублевка.
-На, купишь себе сапоги. Кожаные. -Шурик протянул деньги  Альке.
  И, глядя на новенькую сторублевку, Алька всё поняла. В голове тут же возник отчаянный голос женщины, бился в висках, стучал в груди, волна недоумения, горечь обиды, стыда захлестнула её,  поднялась к самому горлу, слова застряли в нём, собрались в ком и, наконец,  вырвались наружу. Теперь кричала  Алька. И крик её был похож на крик той незнакомой женщины, но был он гораздо горше...
  В один миг нежное очарование обернулось утратой иллюзий, надежд, рухнули все её представления о близком ей человеке.

  Алька жила в интернате уже неделю . После уроков часами сидела у окна, смотрела на снующих прохожих, на воробьёв, купающихся в весенних лужах, на островки  земли, показавшиеся из под снега. Домой не шла. На улицу не выходила. Сапоги, согнув сиреневые голенища, уныло лежали под кроватью.