Пятки и лодочка

ПЯТКИ И ЛОДОЧКА
Он очень не любил, когда ему щекочут пятки.
Степан знал это так же точно, как знал, что после вечерней зари государь будет пить цикорий, а, позже, незадолго, до сна, старательно обернёт свои ступни шерстяным платком.
Сорок шесть лет исполнилось императору. Но он до сих пор, помнит, как в детстве матушкины фрейлины щекотали ему пятки за ослушание. Он, тогда, смеялся так, что задыхался, а она смотрела и не велела фрейлинам останавливаться.
Степану было шестнадцать, когда он, случайно, прибился ко двору. Он был из костромских болот, но его поставили при опочивальне для мелких поручений: подать, принять, отойти. Государя он, всегда, боялся до онемения. Но однажды, поправляя свечи, Степан задел, невзначай, край одеяла у самых ног. Павел Петрович дернулся так, будто его ударили в грудь ножом, и Степан, со всей силы, вжался в стену, ожидая ссылки в Сибирь.
— Не терплю, — сказал государь тихо, не оборачиваясь. — Никогда не терпел. А они всё щекочут.
Степан тогда долго думал, но так и не понял, кого государь имел в виду. Матушку? Судьбу? Век?
В ночь с 11 на 12 марта холодный ветер дул с Невы так сильно, что фонари в Михайловском замке гасли один за другим. Степан грел руки у железной печки в нижнем переходе и смотрел, как завораживающе тарцуют языки пламени. В этот вечер ему, почему-то, было не по себе. С самого утра по замку ползли тихие шепотки, какие-то странные офицеры, чужие лишние люди в коридорах, слишком громкие шаги там, где положено ступать бесшумно.
Вечером, когда загремел топот, Степан сначала подумал, что это лошади занесли чью-то карету. Но лошадей здесь не было.
Потом он услышал резкий короткий крик, как выдох. И, вдруг, донёсся громкий холодный смех. Степан осторожно приоткрыл тяжёлую дверь, всего, на толщину пальца и застыл от ужаса.
Государь, почему-то, лежал на полу, уткнувшись виском в паркет. Шпага его отлетела и лежала возле стены. Двое незнакомых офицеров держали его за руки, третий навалился коленом на грудь, а четвертый, толстый, с багровыми щеками,  методично, почти ласково, водил пальцем по босой подошве.
Павел Петрович смеялся. Это был не тот смех, каким смеются от радости. Это был жуткий смех, каким захлебываются в ледяной воде, когда легкие уже полны, а рот всё открывается и открывается. Он долго дергался, пытался выдернуть ногу, но его держали очень крепко. Смех становился тише, тише... И вот послышался сухой хрип.
Степан, ополоумев, смотрел на пятку. На белую, беззащитную пятку императора, которой никто никогда не должен был касаться. И вдруг его собственная пятка — внутри сапога, под толстой портянкой — дернулась сама собой, будто щекотно стало ему. Он быстро зажал рот рукой. Нет, не от ужаса. От стыда.
Государь перестал дышать, офицеры ушли, а Степан всё стоял у двери и не мог оторвать взгляда от этой ноги — теперь уже неподвижной, спокойной, наконец-то избавленной от щекотки.
Он не помнил, как вышел из замка. Ноги вынесли его сами. В лиуо бил колючий, мартовский воздух с иголочками льда. Степан медленно спустился к воде, сел на холодные ступени и вдруг понял, что плачет. Он плакал без звука, без всхлипов- только мокрое лицо и соленые струйки, медленно стекающие  вниз. Он плакал не от жалости. Он сам не знал от чего. Может, оттого, что государь так и не вырос из того маленького мальчика, которого щекотали фрейлины. Может, оттого, что Степан видел в нём не императора, а просто человека — с тонкими ключицами, седеющими висками и смешной, беззащитной привычкой кутать ноги в платок.
Он просидел так до самого рассвета. А когда небо начало сереть, опустил глаза вниз и увидел маленькую лодочку.
Она лежала на нижней ступени, у самой кромки воды, будто ее только что спустили на воду, или только что вынули из полыньи и забыли. Сосновая, грубо вырезанная, с обломанной мачтой и обрывком суровой нити на носу.
Степан протянул дрожащую руку и осторожно взял её. Дерево было холодное, шершавое, но в ладони легло сразу, как своё. Он повертел лодочку, разглядывая неровные края — их строгали явно не мастеровой рукой, а дилетантской, может быть, даже детской. "Чья же ты? Кто оставил тебя здесь?"
И вдруг его, словно, молнией ударило: "Государь! Государь мастерил её в бессонницу, в Гатчине, когда не спалось и думалось о прадеде, который, тоже  строил корабли и, тоже, спал мало. Может, он сидел здесь, на этой ступени, при свете полной луны и строгал ножом, мечтая о море, которого почти не видел. А, может, уронил, когда услышал шаги в коридоре? Может, поставил на край, чтобы не забыть утром?
А может, он вышел к воде в последний раз — не бежать, нет, куда бежать от такой судьбы? Он хотел, просто, вздохнуть полной грудью и вспомнить, кем хотел стать, когда вырастет."
Степан  крепко прижал лодочку к груди и заплакал снова. Теперь — тихо, навзрыд, уткнувшись лицом в воротник.
Он не знал, что ему, делать с этой находкой. Нести обратно в замок — нельзя, там, теперь, всё чужое. Выбросить — рука не поднимется. Спрятать, но куда?
Он сунул лодочку за пазуху, ближе к сердцу. Так она и прожила там двадцать два года.

.За это время Степан открыл часовую мастерскую на Фонтанке, женился, овдовел, состарился. Детей ему Бог так и  не дал. Вот, лодочка и лежала в сундуке, завернутая в ту самую тряпицу, в которую он завернул её тогда, на рассвете.
Он доставал её, иногда, в марте, когда холодный ветер дул с Невы и гасли свечи. Степан, подолгу, держал её в ладонях, гладил обломанную мачту и думал: "Государь, государь, что же ты хотел? Куда плыть собирался? Или это был не ты?" Ответа не было.
В марте 1823 года в мастерскую зашел молодой человек с быстрыми глазами, курчавыми волосами и богатыми бакенбардами, чем то напоминающий арапа.
Человек этот улыбнулся и сказал, что он писатель и, сейчас,  интересуется стариной.
- Не найдётся, ли, чего «из времен покойного императора? -заискивающе спросил он.
Степан  внимательно смотрел на него и молчал. Тридцать лет молчания стояли в его горле острым комом.
— Есть одна вещь, — сказал он, вдруг. — Только вы не смейтесь. Я никогда никому её не показывал.
Он поднял крышку старинного сундука. Пальцы его дрожали, но не от старости - от волнения. Когда Степан медленно развернул тряпицу, лодочка лежала на его ладони всё такая же: сосновая, шершавая, с обрывком нитки.
— Это что? — заинтересовался курчавый господин.
— Игрушка, — сказал Степан. — Государева.
И запнулся. Голос его предал. Тридцать лет он готовил эти слова, тридцать лет думал, как скажет их, а теперь они застревали в горле, как тогда, у двери крик о помощи.
— Я там был, — выдохнул он. — В ту ночь. Я видел, как они… как государь…
Он не смог договорить. Его худые плечи задрожали. Молодой господин, смиренно молчал, не торопил.
— Он очень не любил, когда ему щекочут пятки, — наконец тихо сказал Степан.  Спал, всегда, с замотанными ногами. А они пришли и… и щекотали. Долго. Пока он не перестал дышать.
Он замолчал. Было слышно, как тикают часы — десятки часов, которые он починил за эти годы, но так и не научился слышать время иначе, чем сквозь тот смех.
— А это, — он кивнул на лодочку, — я нашел утром. У воды. На ступенях.
Молодой господин аккуратно взял лодочку в руки, повертел, поднес к окну.
— И что же в ней секретного?
Степан, глядя на господина, долго молчал. Он думал о том, что всю жизнь носил в себе чужую тайну, которую некому передать и о том, что лодочка эта — не улика, не реликвия, не доказательство. Она, просто, ждала своего часа, чтобы кто-то взял её в руки и спросил: зачем?
— Секрет не в ней, — сказал он наконец. — Секрет в том, что я так и не понял. Он её к воде нес? Или от воды? Ждал кого-то? Или сам хотел уплыть? Или просто сидел, строгал ножом, как мальчишка, и думал о море?
Он поднял на собеседника грустные глаза.
— Разгадать секрет появления этой маленькой лодочки мне так и не удалось. Может, вы, господин, сможете?
Молодой господин долго смотрел на лодочку. Потом медленно покачал головой.
— Это не мой секрет, — сказал он задумчиво. — Мой — про Петра. А это… это ваше. Ваше и его.
Он бережно положил лодочку обратно в тряпицу.
— Храните её, — сказал он. — Может, когда-нибудь кто-нибудь поймёт.
Степан молча кивнул. Он уже знал, что не поймёт никто. И что, может быть, в этом и есть суть — не разгадывать, а, просто, хранить.
Молодой господин поспешно ушел, заплатив за починку часов. Степан осторожно завернул лодочку в тряпицу, убрал в сундук и сел у окна.
Ветер дул с Невы. Где-то там, в темноте, скрипела уключина — настоящая лодка везла дрова, а может, и не только дрова. А может, это просто вода плескалась о гранит, напоминая о том, что всё проходит. Кроме пяток, которым никогда не перестанет быть щекотно.
И, кроме, маленьких лодочек, которые так и  не доплывут, никогда, до настоящего моря.
Через три дня Степан умер, прямо в мастерской.
Разгадать секрет появления маленькой лодочки ему так и не удалось.
13.02.2026
Лариса Рудковская