Sprite

                «Все дети на свете рано или поздно вырастают.
                Все, кроме одного-единственного…»

      Последний день уходящего, девятнадцатого века. Преддверие нового, двадцатого столетия. Серый город готовился к празднованию, к фейерверкам над Тауэрским мостом, к гласу Большого Бэна, с высоты Башни Елизаветы оглашающего начало новой эры. Но вместо радостного предвкушения перешагивания рубежа старик-Лондон погрузился в хаос, охваченный сильнейшей в уходящем столетии бурей.
       С самого раннего утра стальное небо над городом, столь характерное для бесснежного декабря, нахмурилось, приобретая зловещий свинцовый оттенок. Пронизывающий ветер, разогнавший клочья давешнего смога, постепенно набирал силу, к обеду превратившись в настоящий шторм. К полудню он уже завывал в трубах, срывал черепицу с крыш, раскачивал фонарные столбы, и их газовый свет, пляшущий в рано нахлынувших на город сумерках, рвано плясал, подпрыгивая вверх и вниз, словно сам Дьявол дёргал за ниточки.
       Дождь, начавшийся как мелкая морось, застывавшая в ледяном воздухе, вскорости превратился в сплошную стену воды, лупившую по улицам, заливавшую мостовые, обращая те в бурлящие реки. Темза, в декабре спокойная и величественная, взбунтовалась. Её воды, коричневые, пахнущие тиной и отходами производств, гонимые стремительным ветром, вышли из берегов, затопляя набережные, кроша камень и неся прибрежные глину и ил, проникая в подвалы домов, которым не посчастливилось встать у них на пути.
       Корабли, стоявшие на якоре в порту Лондона, метались, словно бумажные кораблики, ведомые рукой шаловливого мальчишки, их мачты скрипели и гнулись под натиском стихии. Некоторые из крупных торговых судов, сорвавшись с привязи, унесло прочь в Северное море, угрожая разрушить мосты, возникшие у них на пути. Судёнышки поменьше вертелись, словно волчки, в щепки разбиваясь о камень пирса.
      Город погрузился во мрак.
      Газовые фонари, устав от плясок на ветру, гасли один за другим. Электричество, ещё не повсеместное, но уже привычное в самых богатых районах, сдалось на милость победившей его древней тьмы. Лондон, обычно сияющий огнями, стал призраком самого себя, окутанным темнотой и рёвом.
      Жители, застигнутые врасплох, пытались найти укрытие в погружённых во мрак домах, но и там не было им покоя. Вездесущий ветер пробирался внутрь сквозь щели, жутким зверем завывал в каминах, сказочным великаном сотрясал стены. Окна дребезжали, угрожая вылететь из деревянных рам. Крики, стоны, грохот падающих предметов – всё вплеталось в страшную музыку бури.
      Праздничные приготовления были забыты, столы – оставлены нетронутыми. Люди запасались свечами и керосиновыми лампами, вместо танцев и веселья прислушиваясь к каждому новому удару ветра, опасаясь, что дома не выдержат натиска.
      Буря Столетия бушевала всю ночь, не утихая ни на миг. Лишь к утру, когда первые лучи солнца робко пробились сквозь тучи, ветер начал стихать, а дождь ослабевать. Лондон предстал перед жителями в плачевном состоянии. Поваленные деревья, сорванные крыши, затопленные улицы, разрушенные причалы – таков был итог этой страшной ночи.
      Но итог не единственный.
      В своём доме в одном из Викторианских особняков в районе Кенсингтонского парка были найдены мёртвыми Мистер и Миссис Дарлинг. Очередное убийство в целой череде ему подобных; страшное преступление, подробности которого, тщательно скрываемые полицией, конечно, тут же стали известны всему городу: стопы Мистера Дарлинга, банкира из Сити, были пришиты грубой нитью к стопам его жены, очаровательной Миссис Дарлинг, так, что он, распростёртый на полу, с перерезанным горлом, казался грубой тенью её обнажённого тела, прибитого гвоздями к стене.
      Двери оказались запертыми.
      Замки не взломаны, ценности не тронуты.
      Дети семьи Дарлинг, четырёхлетний Майкл, шестилетний Джон и девятилетняя Венди, бесследно исчезли – как исчезали дети всех убитых до этого.
      Жуткий серийный убийца, окрещённый газетчиками «Sprite»*, под покровом последней ночи века нанёс свой последний удар.

      ***

      «В Санкт-Петербурге начинаются празднования трёхсотлетия императорского дома Романовых. В честь великого дня воцарения милостью Божьей Монаршей четы пройдут праздничные мероприятия…»
      «В Долине Смерти, межгорной впадиной в районе пустыни Мохаве и Большого Бассейна на западе США в штате Калифорния, к юго-востоку от горного хребта Сьерра-Невада, зафиксирована самая высокая температура на Земле: 56,7;°C…»
      «Сэр Джеймс Мэттью Барри, наш прославленный земляк и автор всеми любимых историй о Питере Пэне – мальчике, который никогда не вырастет, произведён Его Величеством в баронеты, и с этого дня именуется первым баронетом, Сиром Джеймсом…»
      Джеймс Хук, капитан полиции в отставке, за сорок лет службы известный всем обитателям Лондонского дна не иначе как Джас Крюк, смял жёлтые листы «The Times», с которых ему улыбался усатый джентльмен, к которому отныне следовало обращаться лишь «сир», и брезгливо, словно слизняка, стряхнул их, эти листы, на пол.
      Давно следовало поговорить с Сиром Джеймсом.
      С его тёской.
      С единственным свидетелем, которого старине Хуку просто не дали допросить в связи с так и не раскрытыми умерщвлениями шестнадцати взрослых и похищением двадцати трёх детей в самом сердце Лондона.

      ***

      Особняк Сира Джеймса в респектабельном районе неподалёку от Кенсингтонских садов утопал в зелени. Джас вручил своё поношенное пальто и визитку лощёному дворецкому, и замер в богатом холле у зеркала в тяжёлой раме, ожидая, пока прислуга доложит о визитёре любимцу всех лондонских детей. 
      Сир Джеймс Мэттью Барри, «наш прославленный земляк и автор всеми любимых историй о Питере Пэне – мальчике, который никогда не вырастет».
      И он – отставной полицейский, неудачник, над которым смеётся теперь каждая шавка Ист Энда.
      Джас сжал кулаки, вспомнив, как пытался поговорить с писателем, другом двух семей, в которых произошли убийства и пропали дети – не странное ли совпадение? – в первый раз. Его даже на порог дома тогда не пустили!
      А потом он заметил, как старательно сдерживают смешки его коллеги.
      Да, он раскошелился на эту глупую книжонку! И с недоумением, граничащим с почти детским удивлением и обидой, прочёл о главном злодее следующее: Капитан Крюк обращался с подчинёнными, как со «псами, и они подчинялись ему беспрекословно, как псы», имел смуглое лицо, которое всегда «было смертельно бледно», «волосы падали ему на плечи длинными локонами, на небольшом расстоянии походившими на чёрные витые свечи, что придавало грозный вид его прекрасному лицу», и, самое яркое в этом гротескном образе – «глаза у него были нежно-голубые, как незабудки, в них светилась безграничная скорбь, и, лишь когда он ударял тебя своим крюком, в них вспыхивали вдруг две красные точки, озарявшие их свирепым пламенем».
      Сир Джеймс – тогда ещё просто писатель Джеймс Барри – описал его, Джаса, внешность, манеру поведения. Что было его достоинствами – например, красивые голубые глаза, дисциплина, которой он добивался от подчинённых, превратилось в недостатки. А покалеченная при облаве на контрабандистов рука была гротескно изуродована литературным вывертом, превратившись в уродливый крюк.
      Капитан полиции Джас Хук стал прообразом главного злодея книги, капитаном пиратов Крюком. А Джас, выпускник Итона и потомственный дворянин, семь лет безуспешно обшаривавший весь Лондон в поисках душегуба и похищенных детей, лишился должности и был отправлен в позорную, по своей сути, «почётную» отставку.
      Джас вгляделся в своё отражение в чужом дорогом зеркале. Голубые глаза потухли, чёрные волосы насквозь прошили седые нити, смуглая кожа мальчишки, проведшего детство в индийских колониях, давно поблёкла под вечно хмурым британским небом. Весь он вылинял и выцвел, словно страница в старой книге сказок.
      Старость!
      Уже не в первый раз он задумался о том, что же именно здесь делает, что именно хочет услышать… найти или, скорее, не найти.
      — Сир Джеймс примет Вас в кабинете. Прошу следовать за мной!
      Холодный голос дворецкого прервал грустные размышления Джаса.
      Старость, не старость… Сегодня он получит ответы на свои вопросы – даже если придётся причинить кое-кому настоящую боль.

      ***

      Хук прижал ствол ко лбу Барри, с поистине животным удовлетворением наблюдая за тем, как прилившая к щекам баронета кровь отхлынула прочь, уступив место смертельной бледности. Руки задрожали, столько раз отказывавшийся отвечать на его вопросы любимец сливок британского общества устало вздохнул, съёжившись.
      — Я… всё расскажу, – выдохнул писатель. И, неожиданно для капитана, всхлипнул: – Дэвид… Как же я устал хранить его тайну!

      ***

      Старший брат Джеймса Барри, Дэвид, погиб в возрасте тринадцати лет. Провалился под лёд, мгновенно уйдя на дно в ледяной воде. Глупая, нелепая смерть навсегда оставила Дэвида ребёнком в глазах его семьи, а мысль о мальчике, который никогда не повзрослеет, уже тогда прочно укоренилась в сознании будущего писателя.
      Чтобы утешить мать, Джеймс стал носить одежду старшего брата. Зачёсывал волосы, как это делал Дэвид. Криво усмехался, как он. Говорил… Был Дэвидом, проживая сразу две жизни – свою и мёртвого брата – в одном теле. 
      — Когда я входил в комнату, мать каждый раз с надеждой спрашивала: «Это ты?» И каждый раз я, понимая, что она видит не меня, а Дэвида, вынужден был разбивать ей сердце, отвечая: «Нет, мама, это я»…
      Хук уже давно убрал пистолет ото лба новоиспечённого баронета, а тот, казалось, и не замечал, сидя в кресле с высокой спинкой у так и не разожжённого камина, и говорил, говорил, говорил… Джас его не останавливал – за долгую жизнь и карьеру он научился слушать, а то, что писатель начал столь издалека, считай, со своего детства – так то ничего.
      Джас ценил истории – особенно если истории помогали разобраться в мотивах их рассказывающих.
      — Мои родители верили, что детство не столько пора невинности, но и то время, когда мы особенно близки к природе и другим мирам. Такие темы, как преждевременная смерть, были привычны и обыденны для их мироощущения – а, значит, стали таковыми и для нас, их детей. Я был очень близок с Дэвидом. И для меня он так и не умер – просто переродился, стал птицей, сидящей на ветвях в Кенсингтонском саду, эльфом… Потерянным мальчиком, выпавшим из коляски, который отказался взрослеть и просто улетел в Некогдаляндию, став игривым духом-спрайтом…
      Визит отставного капитана полиции в дом баронета затянулся. Уже давно кончились приёмные часы – писатель принимал поклонников, журналистов, режиссёров и издателей в строго определённое время между чаем и ужином, – дворецкий заглянул в кабинет (Хук едва успел прикрыть пистолет рукой), намереваясь вывести задержавшегося посетителя. Но баронет лишь устало махнул рукой, отпуская прислугу, настрого велев не беспокоить их до тех пор, пока он сам не вызовет.
      И Барри начал говорить, рассказывая то, что, как понял Джас, являлось истинной историей Питера Пэна. Историей безжалостного лондонского серийного убийцы по кличке «Sprite».
      — Видите ли, «капитан Крюк» – Вы позволите мне себя так называть? Хочу извиниться перев Вами за этот образ, который я с Вас списал. Но именно таким я Вас увидел – и, уж простите мне мою нескромность, именно таким Вас запомнят современники. Итак, капитан Крюк, я всю дорогу оставлял для Вас хлебные крошки, которых Вы, в силу такой типичной узколобости полицейских, упорно не замечали. Ну, как же: мой Питер Пэн, по своей сути, настоящий проводник детей в мир мёртвых! Взять хотя бы имя: «Пэн». То есть Пан, древнегреческий бог лесов, полей и пастбищ. Или эта его дудочка, с которой он не расстаётся: играет и играет, подобно Крысолову, уводя детей, как крыс, прочь из города. Да мой Питер Пэн – воплощённый Харон, перевозчик душ в потусторонний мир, а моя Некогдаляндия – чистилище, где души ждут часа своего перерождения. Вот сколько крошек! Он убивал – а я писал, и надеялся, и ждал, что именно Вы, капитан, прочитаете и поймёте, а потом, наконец, остановите его…
      Сир Барри внезапно закашлялся, словно именно те самые упомянутые им метафорические крошки попали ему в горло, а Джас вскочил из своего кресла, кинулся к столу. Плеснув воды из графина, он всучил стакан покрасневшему от приступа кашля писателю и, проследив за тем, чтобы тот выпил воду и, постепенно, восстановил дыхание, настойчиво сжал Сиру Джеймсу плечо.
      — Остановлю кого? Кого я должен был поймать? Кто этот Спрайт?
      Зелёные глаза писателя, полные слёз – то ли от внезапного приступа, то ли от горьких воспоминаний, – уставились в его голубые с удивлением.
      — Как кого? – спросил Джеймс Барри. – Конечно, Питера Пэна, моего брата Дэвида. Он и есть Ваш Спрайт!

      ***

      Лондон – такой большой город! Столько детей, столько родителей.
      Мне никогда не бывает здесь скучно.
      Я всегда нахожу себе новое развлечение, новую семью, которую нужно навесить и «исправить».
      Я – Питер Пэн, вечный мальчик, который никогда не вырастет. Эльф, дух, спрайт, как они окрестили меня, так верно распознав мою сущность!
      Ночь – моё время. Я дую на звёзды – и их огоньки тускнеют. Я посыпаю улицы пыльцою фей – и город засыпает, чтобы проснуться утром. Я играю на своей дудочке – и ночники у детских кроваток сладко зевают и гаснут, задремав до утра. 
      И тогда в дом тихо влетаю я.
      Сначала я направляюсь в спальню взрослых. Я иду к ним, потому что они нуждаются во мне более всего. Они нуждаются в моей помощи, ибо только я могу их исправить. Ведь взрослые разучились летать! Когда люди вырастают, они просто забывают, как это делается, потому что перестают быть весёлыми, непонимающими и бессердечными. Только весёлые, непонимающие и бессердечные умеют летать – уж я-то сумел постичь эту нехитрую истину!
      Взрослеть никак нельзя. Возраст – это ловушка. И я хочу спасти их из неё. Акт великодушия и чистого альтруизма, не находите?
      Да, к несчастью, взрослые всегда считают, что я – это темнота, которая приходит за ними, когда они засыпают. Я же убеждаю их: не бойтесь. Вы просто подумайте о чём-нибудь хорошем, ваши мысли сделают вас лёгкими, и вы взлетите. Но вместо радости и понимания я вижу лишь страх в их глазах, когда они просыпаются и видят меня склонённым над их кроватями.
      Признаюсь в недостойном: этот страх, их глупые вопросы, непонимание, а затем и стоны – самая сладкая музыка для моих ушей! Но я не могу позволить себе ими насладиться – ведь ночь коротка, а мне ещё нужно успеть исправить родителей и спасти из ловушки времени самое ценное: их детей.
      Некоторые из взрослых, в процессе моей работы над их усовершенствованием, раскрываются, словно алые цветы боли. Каковы он внутри? Внутри они бывают так же наивны, так же доверчивы, как дети, которыми уже быть не умеют! Они верят в сказки, в волшебство, в то, что я – добрый мальчик, который просто заблудился.
В этом мире так мало красоты – потому что миром правят взрослые.
      Самопровозглашённые тираны-диктаторы, возводящие банальные добродетели в абсолют. Все они зорко глядят вперёд, и ни один не понимает, что опасность может подкрасться сзади. Всем известно: только дети созидают красоту истинную, только их чистые сердца способны постичь и сотворить. Я же призван исправлять ошибки этого взрослого мира.
      Лондон – мой личный театр, и каждая новая постановка – шедевр. Я наблюдаю, как родители мечутся от боли, как пытаются собрать осколки угасающего сознания в тщетной надежде, что вот, мелькнёт он, огонёк прозрения. Я смотрю, как их лица искажаются от отчаяния, как гаснут глаза. И каждый раз я чувствую себя сильнее, живее. Моложе.
      Младше.
      Увы! Они никогда не понимают моей игры. И того, что смерть – это ведь тоже большое и интересное приключение.
      Про меня говорят, что я – призрак, или какое-то чудовище из ночных кошмаров. Но я – гораздо реальнее. Я – тот, кто воплощает самые потаённые страхи, тот, кто даёт родителям вкусить истинную природу одиночества. Я – отражение собственного несовершенства этого взрослого мира, его эгоизма, страха перед настоящей ответственностью.
      Когда в последний миг своей жизни они смотрят в мои глаза, то видят не монстра, а самих себя, лишённых всего, что полагали важным и значимым.
      Я – не тот, кто теряет. Я – тот, кто находит. Обретает контроль, обретает власть, обретает смысл в бесконечной игре.
      И пусть меня называют вором, похитителем, убийцей. Я – художник, ваяющий из боли новую реальность. Питер Пэн – не просто имя, это символ. Символ вечного детства, свободы от оков бытия. И пока они будут продолжать играть по своим правилам, я буду играть по своим. И мои правила – это правила вечного ожидания.
      Закончив с исправлением – о, сам процесс мне важнее результата! – я спешу в детскую.
      Дети сразу узнают и признают меня. Они верят каждому моему слову, так как знают, что каждое моё слово – правда, которую от них столь долго и лицемерно скрывали взрослые.
      Дети взрослеют слишком быстро.
      Надо это запретить. Запретить взрослеть.
      Тогда всё будет лучше, чем есть.
      И я становлюсь им новым отцом, их новым защитником, берегущим границы их детства. Я забочусь о них, играю с ними, люблю их. Пока они мне не надоедят, конечно.
      И мы смеёмся – как много мы смеёмся! И летим далеко-далеко, от второй звезды направо и прямо до утра.
      Туда, где никто никогда уже не повзрослеет.

      ***

      Отставной капитан полиции Джас Хук слушал размеренный голос Сира Джеймса Барри, и перед его мысленным взором вставали страшные картины жутких преступлений.
      Чета Эллингтон – расчленены и, затем, собраны воедино в нелепое существо, подобие гротескного слона. Трёхлетняя Крисси пропала из колыбельки.
Мистер и Миссис Чопперс – оба, со вспоротыми животами, подвешены за шею и конечности, на подобии летящих птиц, на огромной хрустальной люстре в гостиной своего роскошного особняка. Месячная Абигайл, двухлетняя Скарлетт и семилетний Джейсон так и не найдены.
      Мистер и Миссис Дарлинг…
      Шестнадцать взрослых, двадцать три ребёнка. Лица, искажённые гримасами боли, терзавшие его, Джаса, во снах.
      — Все дети, кроме одного-единственного на свете ребёнка, рано или поздно вырастают... – оказывается, Сир Джеймс всё ещё говорил, и капитан впервые усомнился в правильности своих выводов относительно того, что вся эта история с титулом и шумихой вокруг писателя – не просто очередная блажь, а вполне заслуженная награда талантливому рассказчику.
      Неужели же не только рассказчику?
      — Откуда… – голос его прозвучал слабо и хрипло, и Хуку пришлось прочистить горло, чтобы продолжить. – Откуда Вам известны подробности дела?
      Сир Джеймс удивлённо вздрогнул – словно, погрузившись в воспоминания, и сам забыл о присутствии здесь слушателя.
      — От Дэвида, само собой! – писатель поднялся из кресла и, подойдя к письменному столу, опустил на столешницу стакан из-под воды, который всю свою историю держал в руках. – Я пытаюсь донести до Вас, капитан, простую истину: Дэвид, мой брат, которого я увековечил в своих произведениях, и который сам рассказал мне свою историю так, как её видел он, – и есть Ваш таинственный убийца, Ваш Спрайт. А я всего лишь записал его версию правды – возможно, слегка присыпав её пыльцою фей!
      — В газетах ни слова не было о том, что на каждом трупе обнаружены следы нового наркотика, в простонародье именуемого «пыльцою фей».
      Слова капитана прозвучали обвинительным приговором, и сам он – постаревший, но не утративший величавости, – выглядел сейчас, поднявшись из кресла, в этом тёмном чужом кабинете, грозным судьёй, выносящим вердикт наконец-то пойманному убийце.
      — Ваш брат Дэвид не дожил до своего четырнадцатилетия всего один день. Это Вы, Сир Джеймс Барри, носили его одежду, зачёсывали волосы, как это делал он. Вы и Дэвид делили одно тело. Вы и есть он – Дэвид Барри, мальчик, который никогда не вырастет, Питер Пэн. Вы – Спрайт, и Вы, Сир, жестокий убийца и похититель, которому нет оправдания!
      Всё произошло слишком быстро. Сир Джеймс Барри, любимец всех британских детей и, конечно, их родителей, бросился на него, зажав в руке нож для вскрытия конвертов, который он незаметно подхватил с письменно стола.
      Они боролись ожесточённо, жестоко, и ни один из них не издал ни звука.
      Выстрел прозвучал в этой звенящей тишине громом.
      Сир Джеймс обмяк, оседая на пол. Внизу, в особняке, послышались испуганные голоса, и вот уже раздался топот ног за закрытой дверью на лестницу.
      Капитан Хук, опустив пистолет, устало опустился на колени, в лужицу крови, медленно пропитывающую роскошный индийский ковёр баронета.
      Остался ещё один неразрешённый вопрос.
      — Где дети, ты, больной ублюдок?
      Сир Джеймс хрипел, пытаясь набрать воздуха в своё пробитое пулей лёгкое. Сипел – и, жутко, жутко! – улыбался той самой улыбкой Питера Пэна. Мальчика, который, как и двадцать три потерянных ребёнка, уже никогда не вырастут.
      — В Некогдаляндии.
      — Где именно?
      Джас не хотел этого делать – но мальчику пришла пора повзрослеть, а взросление – это всегда боль. Поэтому он засунул палец внутрь раны, безжалостно надавливая, поворачивая и повторяя: «Где?»
      И с удовольствием заметил, как улыбка сползает с губ умирающего сказочника, искажая их гримасой боли.
      — Под бронзовой скульптурой Питера в Кенсингтонских садах! Они все там, косточка к косточке, спасённые, и никогда не повзрослеют!

      ***

      «Все дети на свете рано или поздно вырастают. Все, кроме одного-единственного…»
      И, возможно, это не так уж и плохо.

      * в английском языке фея мужского рода.