Следы пожара

- Чьи это следы? - спросила жена. В тот день она ездила в Левашово искать дачу Фаберже. Полдня бродила по лесу в попытках найти брешь между заборами частной собственности. Без толку: там, где не было оград, жуть нагоняли следы волкодава на свежем снегу. Теперь она куталась в плед и выбирала снимки для поста в своём блоге.
- Чьи? Заячьи, - с рефреном ответил я, глянув на фотографию в её телефоне: лёгкие росчерки задних лап, крошечные отпечатки передних.
- Откуда ты знаешь?
- Действительно, откуда. Ведь я рос настолько городским ребёнком, что, впервые встретив в лесу зайца-беляка, принял его за болонку. Дальний родственник раз брал меня с собой на охоту, но в памяти остались только его кривые ножки в войлочных дутиках: он так споро взбирался на сопки и сбегал в пади, что я с трудом поспевал и, потеряв все ориентиры, боялся упустить и его. Но вот потом, студентом, я несколько раз бродил по окрестностям родного города вместе с географом Юрием Тимофеевичем Руденко. И с ним всё, что нас окружало, казалось необыкновенным.
Там, где я видел согнувшиеся под снегом ветви, он находил беличьи тайники. Где я проходил, беспечно размахивая сучковатой палкой, он замирал и, по-детски расплывшись в улыбке, показывал нору тарбагана. В его бездонных карманах всегда были зёрна, сухари и другие яства, которыми он щедро делился с лесными жителями. Сам ребёнок войны, он знал, как трудно бороться с голодом. Мальчишкой он искал в тайге пропитание, когда отец был на фронте. Природа спасала: кормила грибами, ягодами и маслянистыми кедровыми орехами.
Впервые я увидел его четверть века назад на презентации первого тома "Энциклопедии Забайкалья". Тогда, казалось, вся читинская интеллигенция собралась в читальном зале областной библиотеки. Мы сидели рядом. На Юрии Тимофеевиче был строгий костюм с застёгнутым на все пуговицы двубортным пиджаком. Под ним - белая, тщательно выглаженная рубашка и туго затянутый галстук. На лацкане - значок Русского географического общества: планета в градусной сетке точно в забрале.
Позже, во время таёжных походов, я увидел его совсем другим: в тёплой шерстяной кепке с опущенными ушами, просторном пуховике, из-под которого выглядывал серый свитер, в бывалых спортивных штанах. Но здесь, вдали от природы, он был по особенному сдержан.
Склонившись над записной книжкой, он временами поправлял роговые очки с толстыми линзами или задумчиво проводил большим и указательным пальцем по седой, аккуратно подстриженной бороде. Из любопытства я заглянул в его блокнотик. Текст помню до сих пор. Бисерным, но ясным почерком Юрий Тимофеевич сразу за датой и временем писал: "Презентация "Энциклопедии Забайкалья. Т.1". Библиотека им. А.С. Пушкина. Читальный зал. Докладчик. Тезисы". Дальше он лаконично перечислял ключевые фразы выступавшего.
Тогда этот педантизм показался мне странным. Ведь Юрий Тимофеевич не был журналистом или чиновником. Зачем ему этот конспект?
Позже я узнал, что около сорока лет он вёл календарь природы - на тысячах карточек описал, наверное, все виды забайкальской флоры и фауны, рассказал, что и когда происходит с животными и растениями. А ещё тщательно изучал топонимику, собирал материалы о лишайниках, пещерах, лекарственных растениях. Фиксировал землетрясения, падение метеоритов, наводнения, затмения и другие капризы природы. Он корпел над краеведческими картами и составлял собственные словари. В его домашнем архиве были десятки дневников, тысячи вырезок в пронумерованных папках.
Всю жизнь он упорно фиксировал окружающий мир, будто пытаясь очертить своё место в нём. Он страстно описывал всё, с чем сталкивался, помечал малейшие колебания внешней среды и, казалось, силился включить в личную энциклопедию всё, что поддавалось классификации.
Он старался, чтобы и ученики увидели природу его любящим взором. Не взирая на возраст, он ловко перебирался по камням горных ручьёв, лихо взбегал на кряжи, тихо, чтобы не сломать, наклонял могучие ветви. И всё с одной целью - причастить нас, его зрителей, к таинству общения с природой. Как-то он вручил мне свою визитку. На ней была цитата академика Льва Берга - "Я стал географом, учась у самой природы". "Мой девиз", - пояснил Юрий Тимофеевич и смутился.
Он с нежностью рассказывал о своих наблюдениях. Причём говорил вкрадчиво и даже застенчиво. Так родители, переполненные гордостью за ребёнка, воркуют о его достижениях, стараясь умалить собственные заслуги. Мол, это не я, географ Руденко, собрал и проанализировал, это карточки сложились в мозаику, и проступила картинка.
Но в ночь на 1 января 2012 года случилась беда. Юрий Тимофеевич с супругой гостили у дочери, когда в окно их квартиры залетела праздничная петарда. За окнами ещё громыхал фейерверк и люди радостно встречали новолетие, когда пламя, повинуясь химическим законам, перекинулся со штор на ящики с картотекой. Заметившие огонь мальчишки, стали звонить географу - во дворе многие знали номер, а он сначала только отмахивался: “Первое января, а не первое апреля, хватит разыгрывать”.
Пожарные приехали на место, раньше хозяев. Когда Руденко с женой, неуклюже подхватывая друг дружку, прибежали к своему дому, всё было кончено. Сгорели около пятидесяти тысяч записей, остальное залили и вытоптали пожарные, следователи, соседи...
Я приехал к нему через день. Мы сидели на тахте в большой комнате. Пахло гарью, стены обмякли пузырями обоев, а батареи шелушились почерневшей эмалью. Тот разговор записывали на цифровую камеру, и видео не сохранилось - распалось на единицы в каком-то из дата-центров. Но я помню, как Юрий Тимофеевич растеряно перебирал обугленные бумаги, как осторожно листал склеившиеся от влаги страницы "Конька-горбунка" - его любимой сказки. "Мы с Валентиной Дмитриевной решили, что нельзя поддаваться эмоциям, - храбрился он. - Нужно восстановить квартиру и то, что уцелело. Это сейчас самое главное".
Прошёл год, и мы снова встретились. Он заметно сдал - пиджак, который и без того был ему великоват, висел на исхудавшем теле. Черты лица заострились. Линзы в очках не стали толще, но будто помутнели. Говорили о лесных пожарах и медленном, но неотвратимом наступлении степей. Прощаясь, я спросил о картотеке. Он помрачнел: "Погибла треть всех каталожных карточек. Оставшиеся залили водой и вытоптали. Книги сгорели: одни целиком, у других - корешки, и теперь они рассыпаются. Страшно пострадали карты. Многие пришлось выбросить". Он замолчал, а потом добавил скороговоркой: "Благодарим всех неравнодушных за помощь. Многие откликнулись. Спасибо им. Обязательно напишите".
Мы жили рядом и часто встречались на улице. Каждый раз он крепко жал мне руку, иногда как-то по-отечески похлопывая по тыльной стороне ладони. В последний раз мы столкнулись в 2019-м. Он медленно шёл по тротуару, его поддерживала супруга. "Здравствуйте!", - улыбнулась Валентина Дмитриевна. Юрий Тимофеевич с недоумением посмотрел на меня и смущённо кивнул - уголки его рта при этом даже не приподнялись. Я пожелал ему здоровья и, простившись, ушёл. Было ясно, что он меня не узнал.
В мае 2020 года его не стало.
…На днях мы с братом разбирали фотоальбомы нашего деда. Несколько снимков в них хранятся вместе с негативами. Взяв один, я посмотрел сквозь него на свет: на тёмном фоне ярко проступали внешние детали - одежда, пряди волосы, украшения. А сами люди, их фигуры и лица, оставались где-то в глубине, укрытые этим странным, обратным свечением.
Юрий Тимофеевич всю жизнь усердно описывал мир вокруг. Он вдыхал каждую травинку и запоминал ускользающие облака, а после придавал им форму чернилами на крошечных карточках. И теперь, держа в руках негатив, я думал, как бы мне хотелось больше узнать об этом человеке, разглядеть его через толщу научных статей и случайных воспоминаний.