Кольчуга богатыря

Вольфрам Зиверс не любил февраль. Месяц сырости, когда даже камень в старых домах начинал пахнуть плесенью и холодом, а архивные папки разбухали от влаги и отдавали старой бумагой. В его кабинете на Потсдамской улице висел тяжёлый запах табака, лака и типографской краски, как в типографии, которая давно не видела свежего воздуха. На столе лежали карты Восточного фронта, сводки о переброске эшелонов и отдельная папка с пометкой: «Murom – Sonderakte».;
Муром. Русский город на Оке, тыловой, но нагруженный по полной: машиностроительный и приборостроительный заводы работали на фронт, выпускали гильзы для артиллерийских снарядов, корпуса реактивных снарядов для «Катюш», миномётные мины, детали ходовой части танков и самоходок, днём и ночью гремела станция. К папке был приложен странный отчёт: не только о цехах и мостах, но и о легенде — будто в подвале под алтарём одного из муромских храмов хранится кольчуга былинного Ильи, почти народного святого.
Старинный доспех веками лежал в церкви, а до войны его хотели перевезти в музей, но не успели. Теперь, по слухам, артефакт снова спрятали в храме, заложив вход кирпичом. В обычное время Зиверс лишь усмехнулся бы. Но шёл сорок второй год, и мистике теперь верили даже физики.
Зиверс верил в силу символов не меньше, чем в сплавы и баллистику. В узком кругу он любил повторять, что истинная мощь народа живёт не в пушках, а в мифах, и если суметь подчинить или уничтожить ключевой символ, надломишь людей глубже, чем бомбёжками. Теперь у него был шанс проверить эту идею в полевых условиях.
Заброска диверсантов в глубокий советский тыл к сорок второму стала почти рутиной: малые группы перебрасывали через линию фронта, сбрасывали с самолётов, подводили к железнодорожным узлам, а дальше они растворялись в толпе эвакуированных, железнодорожников и тех, кого в сводках называли «спецконтингентом». В полосе под Брянском несколько ночей подряд немецкие самолёты, помимо бомб, роняли контейнеры и людей. Одной из таких групп предстояло добраться до узла, а оттуда — под видом специалистов — уйти вглубь, на линию Мурома.
Состав группы Зиверс продумал лично.
Эрих Грост превращался в инженера Григория Громова — специалиста по промышленным сооружениям. Марта Кляйн — в Марину Кляйн, «инженера;проектировщика» из Прибалтики, эвакуированную ближе к центру. Вадим Синицын, бывший уголовник и военнопленный, становился Виктором Синицыным — техником с биографией, в которой было достаточно лагерей и этапов, чтобы никто не удивился его прищуренному взгляду и привычке держаться чуть в стороне.
Ночью их сбросили с «Юнкерса» над лесом. Парашюты раскрылись чёрными пятнами в сером небе. Внизу темнели полосы просек и чёрные стволы. Посадка прошла без трагедий — только «Виктор» выбил плечо, но упёрся в ствол дерева, рывком поставил сустав на место и только потом позволил себе коротко выругаться.
Несколько дней они шли лесом, обходя деревни, слушая редкий гул далёких поездов, пока не вышли к однопутке. По расписанию здесь должен был пройти состав с эвакуированными специалистами и оборудованием. На переполненном полустанке три уставших человека с ярославскими документами ничем не выделялись среди других — усталость делала всех похожими.;
Через сутки три «инженера» уже стояли на платформе муромского вокзала, где пахло угольной пылью, горячим металлом и солдатской кашей.;
Муром встретил их густым дымом заводских труб и влажным ветром с Оки. Утром город выглядел упрямо живым: женщины в ватниках шагали к проходной, мальчишки тащили санки с дровами, старики курили махорку у подъездов, обсуждая свежие слухи о фронте. Над всем этим не умолкал глухой гул — стук молотов, звон металла, скрежет колёс на стрелках.
— Воздух будто мирный, — Марина подняла воротник, глядя на купола, утыкающиеся в низкое небо. — Будто война — это где;то в сводках, а здесь только гул от неё долетает.
— Война не обязана шуметь, — отозвался Эрих. — Иногда она приходит тихо, как насморк. Только потом вдруг понимаешь, что уже не дышишь.
«Виктор» усмехнулся:
— А иногда приходит в виде трёх инженеров из Ярославля, верно, товарищ гауптштурмфюрер?
— Здесь я инженер Громов, — мягко поправил его Эрих. — И лучше не забывай об этом, Вадим.
Церковь Троицы стояла чуть в стороне от заводских кварталов, как старый родственник, которого не успели выселить и теперь стесняются. Белые стены с потёками, потемневший купол, во дворе — колодец и неровный бурьян, который так и не превратили в картофельные грядки. Храм не закрыли окончательно: службы шли редко, часть ценностей вывезли, часть спрятали, а подвал собирались приспособить под убежище на случай налёта — так же, как в других городах приспосабливали подвалы и подклетья под укрытия гражданской обороны.;
Это и стало их официальным поводом.
Псаломщик Фомин оказался приземистым стариком с крепкими руками и спокойным, недоверчивым взглядом.
— От городского комитета обороны, значит? — он задумчиво вертел в пальцах документы «Григория Громова» и «Марины Кляйн». — Опять комиссия… Под убежище, говорите, подгоняете?
— Не «опять», а вовремя, — ровно ответил «Громов». — Приказ — обследовать все капитальные здания, где можно спрятать людей при налёте. Толстые стены, каменный подвал. Ваш храм на виду, сюда первым делом побегут. Если подклеть обвалится, отвечать будем все вместе.
Фомин вздохнул, но кивнул:
— Людей жалеть надо… Это верно. Только у нас там внизу склад. Утварь, доски, иконы старые. Мне прямо сказано — никого туда без спросу не пускать.
— Потому мы и пришли с бумагой, — спокойно сказала Марина, подавая лист с печатью. — Нам святыни не нужны. Нам нужны стены и своды. Если дадут добро, укрепим, расчистим, вентиляцию подумаем. Людям жить захочется — спасибо скажут.
Старик с сомнением посмотрел на печать, потом на их лица. Война научила: спорить с бумагой бесполезно.
— Ладно, — сказал он наконец. — Только я сам с вами пойду. Здесь всё под моей душой.
— Так даже лучше, — улыбнулся «Громов». — Вы тут всё знаете.
Он видел, как в глазах Фомина меняется отношение: от настороженности к осторожному доверию. «Инженеры» становились частью привычного военного пейзажа — люди при бумагах, которые вроде бы делают общее дело.
Внутри храма пахло холодной известью, прелой древесиной и выдохшимся ладаном. Свет из окон падал тусклыми косыми полосами, пыль в этих полосах казалась временем, застигнутым на полпути. Иконы смотрели как будто уставшими глазами, не удивляясь ничему.;
— Сюда, — Фомин повёл их к алтарной части, где в полу скрывался тяжёлый люк. — Подклеть старая, ещё дореволюционная.
— Значит, строили на совесть, — кивнул «Громов». — Для убежища — то, что надо.
— Это если Господь убережёт, — тихо сказал Фомин. — А если нет…
Они спустились по узкой лестнице. Внизу воздух был плотный, прохладный, с едва заметным сладковатым запахом плесени и сырого камня — как в погребе, где давно никого не ждали, но дверь так и не заперли. Свет фонаря выхватил кирпичные стены, местами старые, местами доложенные позже, балки перекрытий, груды ящиков.
— Здесь, если расчистить проходы и укрепить свод, можно спрятать человек тридцать, — вслух прикинул «Громов». — Женщины, дети, может, раненых немного. Воды добавить, лавки поставить.
Фомин, сам того не замечая, начал мысленно расставлять людей в этом подвале.
— Если б не война, в голову бы не пришло людей под алтарь загонять, — пробормотал он. — А теперь… куда деваться.
— Теперь мы делаем то, что можем, — ответил Эрих. — И вы тоже.
Он говорил искренне — по крайней мере, половину фразы.
Но настоящая цель была в дальнем углу, там, где пыль ложилась почему;то тоньше, чем в остальных местах. Низкий сундук с железными накладками казался просто утварью — до тех пор, пока не начинал чуть;чуть «звенеть» на краю сознания.
— Это что? — почти невзначай спросил «Громов».
— Сундук как сундук, — ответил Фомин. — Старьё церковное. Мне сказано: держи, не открывай, никому не показывай. Я человек маленький, мне приказ — я и держу.
Он произнёс это твёрдо, но всё равно украдкой перекрестился.
Вечером «Виктор» ушёл в город искать тех, кто мог бы работать без лишних вопросов. В военном Муроме уголовный люд был как сорняк: его пытались выполоть, но он упрямо пробивался — лагеря, этапы, эвакуированные, вокзал, подворотни.
Подвал полуразрушенного дома на окраине был одной из таких «точек». Там, в сырой полутьме, трое играли в карты на подоконнике, двое сидели на ящиках, курили, пуская дым в треснувшее стекло.
«Виктор» спустился по скрипучим ступеням, остановился так, чтобы свет лампочки бил ему в спину, а не в лицо.
— Здорово, братва, — сказал он спокойно. — Кто тут слово держит?
Карты на секунду застыли, и, не глядя, кто;то двинул их в сторону плечистого, лысоватого, с тяжёлым взглядом.
— Ты кто такой будешь, залётный? — лениво спросил он. — Откуда залетел?
— Проездом, — «Виктор» прислонился к стене. — Есть тема, к которой нужны люди, не боящиеся ни ментов, ни Бога.
Кто;то хмыкнул.
— Не, ну слышал, Стекло? — сказал один, щурясь. — Человек заходит и с порога сказки травит.
— Харэ заливать, — тихо сказал тот, кого назвали Стеклом. — Ты, залётный, с базара не шуми, по делу ботай. Чего надо?
— Надо зайти в одну хату под ночь, — «Виктор» говорил ровно, без нажима. — Хата серьёзная, но охраны мало. Открыть одну вещь, забрать железо и уйти, чтобы никто не понял, кто был.
— Железо — это хорошо, — криво усмехнулся другой. — Только где хата? Не на вокзале ли у тебя все «дела»?
— Не на вокзале, — Вадим выдержал паузу. — Божий дом.
Тишина в подвале стала плотнее.
— Ты чё, фраер, — медленно проговорил Стекло. — В натуре попутал? В божью хату?
— А что, Бог войну не видел? — «Виктор» слегка пожал плечами. — Под храмом лежит железка. Не ваша тема, но нам она нужна. Вам — пайки, бабки, бронь от передка. Нам — железо. Всё по понятиям: каждый своё берёт.
— По понятиям, говоришь… — протянул ещё один, с выбитыми зубами. — По понятиям в такие дела не вписываются. Там потом не только ментура, там сама судьба в счёты идёт.
«Виктор» посмотрел на него, потом снова на Стекло.
— Судьба уже вписалась, — спокойно сказал он. — У вас вон у каждого срок за спиной, у кого «трешка», у кого десятка. Фронт на носу. Сегодня вы тут, завтра в окопе, там вообще без разговоров ложат. Тут хоть шанс есть.
Кто;то засопел, кто;то матернулся себе под нос.
Стекло молча закурил, щёлкнул спичкой, пару секунд смотрел на огонёк, потом бросил взгляд на «Виктора»:
— Короче так. Вписаться — можем. Но если это подстава и ментура нас ждёт — ты, залётный, первый ляжешь, ясно?
— Ясно, — кивнул «Виктор». — Мазу держу.
— И ещё, — добавил один из игроков. — В Божий дом — только по;тихому. Без кипиша. Если начнёшь бузить — сам под икону ляжешь.
— По;тихому так по;тихому, — сказал «Виктор». — Работа тонкая. Грязь — не ваша. Ваша — руки.
Официально «Громов» и «Кляйн» продолжали обход подвалов и подклетьев по городу, составляя схемы для возможных убежищ и щелей, как делали инженеры гражданской обороны во многих тыловых центрах: под домами, фабриками, иногда под храмами оборудовали укрытия и санитарные пункты. Они появлялись во дворах с рулетками и блокнотами, записывали толщину стен, проверяли своды — и быстро стали частью городского пейзажа.
Фомин видел их ещё пару раз днём.
— Всё считаете? — спрашивал он, когда они мерили расстояние от алтаря до стены. — Всё думаете, сколько душ сюда запихнуть можно?
— Лучше сейчас думать, чем потом на голову камни ловить, — отвечал «Громов». — Если скажут — укрепим, подведём воздух. Будет у вас тут убежище по всем правилам.
Старик кивал, уже воспринимая их как тех, кто поможет спасти людей, если бомбы всё;таки долетят до Мурома.
Ночью план поменяли с учётом того, что Фомин их знал. Нельзя было прийти теми же лицами в роли пожарных — старик бы насторожился.
Решение получилось в духе войны: часть — настоящая, часть — подставная. У соседнего склада должен был вспыхнуть «случайный» огонёк, плавно переходящий в почти настоящий пожар, способный поднять на ноги добровольную команду. На этом фоне в церковный двор заходила телега с бочкой, парой «пожарных» и Мариной впереди — как официальное лицо, которое Фомин уже видел.
— Ты уверена, что он тебя вспомнит правильно? — спросил Эрих перед выходом.
— Вспомнит как инженера, — ответила она. — Я ему про убежище уже полцеркви уши прожужжала. Если кто и должен проверять храм при пожаре, так именно я.
— Тогда мы останемся в тени, — кивнул Эрих. — Ты ведёшь.
«Громов» и «Виктор» официально должны были «осматривать» чердак и крышу, в реальности — контролировать время и отход. В подвал спустятся уголовники и Марина. Так было меньше шансов, что кто;то из «инженеров» попадёт под прямой взгляд.
Ночь была низкой, с редкими звёздами между облаками. У старого склада рядом с церковью вспыхнул огонь — мазут сделал своё дело, дым пошёл густой, липкий.;
— Пожар! — заорали во дворах. — Пожар! Горим!
Люди выскочили кто в чём: в ватниках, халатах, сапогах на босу ногу. Кто то уже тащил бочки, вёдра, лестницы.
На этом фоне во двор Троицы въехала телега с бочкой, скрипя колёсами. На борту — двое в касках, ещё двое в серых телогрейках, Марина с фонарём и бумагой в руке.
— Товарищ Фомин! — крикнула она. — Это снова мы, инженеры. Нам приказано проверить, чтобы огонь на храм не перекинулся.
Старик выбежал на крыльцо, глядя то на дым, то на них.
— Там склад… — выдохнул он. — Ладно, ладно. Смотрите. Только живо, тут каждая минута дорога.
Он узнал Марину и успокоился: люди те же, разговор тот же — про убежище и безопасность. Остальных он видел лишь мельком: каски, телогрейки, бочка — обычная военная суета.
Внутри храма было темно, только отсветы пожара бегали по иконам, придавая им странно живой вид.
— Я с вами пойду, — твёрдо сказал Фомин. — Тут каждый угол знаю, если что — подскажу.
— Конечно, — кивнула Марина. — Нам нужен подвал. Если там завалы, людей потом не проведёшь.
Они спустились вниз. «Громов» и «Виктор» остались наверху — «проверять чердачное помещение», а по сути — стоять на "стремё" и смотреть, когда начнёт стягиваться воинская охрана.
У самого спуска один из уголовников, шедший чуть позади, подхватил Фомина «под локоток» — как бы помогая, и резко, коротко ударил в затылок. Удар был отработанный, без лишнего звука. Старик осел на ступенях.
— Дали деду наркоз, — тихо сказал один. — Не по красоте, конечно, но иначе он нас сам сдаст.
— Меньше ботай, больше двигай, — отрезал Стекло. — Времени в обрез.
Подвал встретил их вязкой тишиной. Любой шаг отзывался глухо, с задержкой, будто камень размышлял, стоит ли отвечать на звук.
— Ну и нора, — пробормотал один. — Прям шконка для мертвецов.
— Закрой хавальник, — буркнул другой. — Не в первый раз по подвалам шастаем.
Стекло прошёл вперёд, свет фонаря выхватил знакомый сундук.
— Вот и ларчик, — сказал он. — Давай, фраера, работаем.
Крышка поддалась без скрипа — «Громов» днём сделал всё, чтобы не привлечь внимания. Внутри лежала кольчуга: серая, матовая, как речной камень, который веками обмывала вода, и при этом совершенно сухая.;
— Ничё себе шмот, — присвистнул один. — Не ржавый ни разу.
— Руки не суй, пока не скажут, — тихо бросила Марина.
— Ты чё, фифа, — усмехнулся другой. — Мы железо вчера не видали, что ли?
Он протянул руку — и в ту же секунду где;то в глубине подвала глухо, едва слышно звякнуло, будто по камню провели тяжёлой цепью. Звук был тихий, но кожу на затылке стянуло холодом.
— Чуешь? — шепнул один. — Как будто по «рёбрам» кто прошёлся.
— Мало ли что звенит, — упрямо сказал Стекло. — Таскай давай, пока менты не приперлись.
Они взялись за кольчугу. Металл был тяжёлым и тёплым. Звенья будто чуть двигались в руках, подстраиваясь под хват.
— Мне это не нравится, — выдохнула Марина.
— Нравится — не нравится, а делать надо, — отрезал Стекло. — Давайте мешок.
В этот момент сверху послышался лай собак и первые крики. Учебный пожар перестал отвлекать — кто;то уже заметил, что «пожарные» в церкви ведут себя странно.
— Время, — глухо сказал один из уголовников. — Там уже, чую, менты строем топают!
Стекло рванул сильнее. Кольчуга приподнялась, но одно из звеньев словно разомкнулось и болезненно цепануло его за ладонь, как злая рыба. Он выругался и дёрнул руку, выпуская металл.
Кольчуга рухнула в сундук, но не рассыпалась, а сложилась вокруг, плотно обвивая, как будто сама пряталась от чужих пальцев.
— Всё, хватит, — сказала Марина резко. — Не успеем.
— Я за эту тему уже вписался, — зашипел Стекло. — Ты понимаешь, фифа, что там наверху уже шмон готовят?
— Понимаю, — тихо сказала она. — Поэтому сейчас нам нужна не железка, а выход. Мёртвым железо не к лицу.
Сверху хлопнул выстрел. Эхо дошло до них с опозданием.
— Всё, в натуре, валим, — говорил один, уже пятясь. — Иначе ляжем тут, как свечки под иконой.
Они отступили, оставляя сундук и кольчугу в темноте. Металл ещё пару секунд тихо звенел сам собой, как будто дышал.


Дальше уже входила в силу сама война — коротко, без объяснений и без права на апелляцию.
Фомина нашли на ступенях, с разбитой головой и мутным взглядом. Он приходил в себя рывками, цеплялся за рукав лейтенанта.
— Это не мои… — шептал он. — Не прихожане. Они… они как инженеры… только с ними ещё… Эти, в касках. Чужие.
Он путался, но одно было ясно: к храму пришли чужие под видом тех, кто проверяет убежище.
«Инженерам» не помогли ни печати, ни аккуратные легенды. В подвале и на чердаке нашли обломки рации, слишком правильные бумаги и пару слов, сказанных не теми интонациями. Ночью, за городом, троих «специалистов» и двух уголовников вывели к сырому откосу оврага — без долгих разговоров, как это в ту войну умели.;

Зиверс в Берлине узнал о провале по сухой, выхолощенной радиограмме: «Группа не вышла на связь, по данным перехватов — ликвидирована. Объект предполагаемо остался на месте». Он долго смотрел на эти строки, потом аккуратно подшил их в конец папки. Слишком много шума из;за легенды — такого он позволить не мог. Операцию формально закрыли, ограничившись туманной фразой: «Получить артефакт не представилось возможным».
Прошёл почти год, когда в Берлин пришла странная посылка через несколько подставных адресов. Внутри лежал маленький фрагмент кольчуги — одно звено, чёрное, будто обугленное, но на ощупь тёплое. И короткая записка по;немецки: «Оно выбирает нас. Не наоборот».
Откуда пришло письмо, установить не удалось.
С тех пор Зиверс иногда просыпался ночью от ощущения, что в темноте кабинета кто;то тихо звенит железом — еле слышно, как дыхание. Но каждый раз, включая свет, он видел только папки и карту Востока.
После войны в Муроме продолжали стучать молоты, теперь всё чаще по мирному железу: заводы переходили с бронекорпусов и снарядов на гражданскую продукцию, но память о военных годах ещё долго определяла их профиль. В храме Троицы службы вернулись, как возвращается тихое дыхание после затяжной болезни.
Когда туда наконец спустились всерьёз — уже не инженеры, не диверсанты, а реставраторы и музейщики, — в подвале нашли пустой сундук и странные следы на полу, будто по камню долго возили тяжёлую цепь.;
Про кольчугу говорили разное. Одни уверяли, что её тайком вывезли в Москву вместе с остальными реликвиями. Другие шептали, что в ту ночь доспех ушёл сам, как уходит в землю вода.
А редкие люди, которые задерживались в храме после службы и позволяли себе минуту лишней тишины у входа в подвал, иногда говорили, что снизу доносится тихое;тихое звяканье — как будто кто;то неторопливо перебирает железные кольца, выбирая, кого прикрыть, а кого — оставить при своём.
Город живёт, а легенда — дышит. И никто больше не ищет кольчугу Ильи. Потому что каждый в Муроме знает: кто ищет её — того она сама найдёт.