Ключи и... Гл. 3 Кто ты нынче, Серафим?..

Глава 3. Кто ты нынче, Серафим?..
    Я злился, никогда не умел ждать, а сейчас это вообще убивало, когда я не знал, где Ли. Из-за какой-то глупости с погодой я не мог немедленно преследовать её похитителя, потому что ясно, что её похитили. Здесь, на станции её точно не было, Джеки организовал доскональный обыск всей станции. Мышей и тех всех нашли, но ни этого их липового фельдшера, ни Ли не было здесь.
        — Значит, улетели… Но пока бушует шторм, мы не найдём их, мы не можем связаться с большой землёй, — сказал Джеки.
        — Вы не нервничайте, ваш… э-э-э… ваш раб выздоравливает, скоро вы сможете отправиться домой. Но вначале всё же объясните, почему и для какой цели вы приехали к нам? — настаивал Роман Романыч.
        Я посмотрел на него.
       — Боюсь, я не смогу удовлетворить ваше любопытство, Роман Романыч, — сказал я, посмотрев ему в глаза. — Вам придётся довольствоваться моими объяснениями такого рода: у меня не было иной возможности встретиться с… неважно… Имя девушки не важно, важно, что её похитил человек, которого вы выписали себе как фельдшера. 
      Он хмыкнул, плохо скрывая пренебрежение, я не нравился ему, и это я мог понять, я не понимал, почему он пытается это скрыть.
      — Вас мы тоже считаем гляциологом, Пётр Петрович, впустили под этим соусом, а вместо необходимого нам специалиста мы получили…
       — Да ладно вам! — я отмахнулся, злясь.
       Ну вышвырни меня! Не можешь, так и молчи! Поэтому я продолжил, нагло повышая голос:
       — У вас этих специалистов по этому вашему снегу выше самых высоких вершин, одним больше одним меньше, не имеет значения, не лгите, вы меня приняли, потому что кто-то вам сказал, что надо принять. Так?
       Он зло зыркнул на меня, его зелёные глаза сверкнули, но плевать на его злость, сейчас я думал о том, что с Серафимом и может ли он найти Ли и переместиться к ней. Поэтому я поднялся, направляясь к выходу.
        — Куда вы? Я не отпускал вас! — разозлился Роман Романыч.
        — И что? — нагло спросил я. Вообще анонимность придаёт какой-то наглой оторванности от реальности. — Я иду проведать моего раба, и вы мне ничего не сделаете. Что станете делать? Орать? Мне плевать на это, а ваш авторитет упадёт.
       Он выпрямился в кресле.
        — Вы забываетесь, юноша…
        — Нет. Во-первых, я не юноша, Роман Романыч, мне двадцать четыре года, я не мальчик. А во-вторых, я не забылся, просто мне плевать на ваши приказы. И молитесь, что никто из ваших подчинённых не слышит меня, — сказал я, оглянувшись на пороге, и вышел за дверь.
       Я пришёл в лазарет к Серафиму, сейчас для меня было безразлично всё, кроме одного, чтобы он очнулся и нашёл Ли. Чтобы он нашел Ли для меня…
       Серафим пришёл в себя. Он был очень слаб, смотрел на меня сейчас с подушки едва ли не более белой, чем его лицо. 
        — Она жива, Серафим? — спросил я, придвинувшись к нему и стараясь унять дрожь, которая владела мной сейчас.
       Он смотрел на меня своими удивительно светлыми глазами.
        — Спросите у себя, господин Всеслав… я не могу сказать…
        — То есть как? Как это ты не можешь сказать?!
        — Не знаю пока. Но я не могу пока почувствовать её, я больше чувствую вас, сидящего около меня, чем её… может быть потому, что она далеко, а вы рядом, а вы… Не знаю… что-то странное произошло…
        — Мне сказали, я не мог выжить, получается, ты меня спас от смерти.
        — Спас… оказывается, это не так просто… — проговорил он и отвернулся. — Вы можете уйти сейчас, господин Всеслав? Я… я не могу вас видеть…
      Я поднялся.
        — Тебе больно от того, что я рядом? — спросил я, недоумевая.
        — Не знаю, от чего. Но… я не могу выносить ваше присутствие сейчас, мне больно. Физически… Уйдите…
       Ну что мне было делать? Я ушёл…
       В вечнотёмной снежной кутерьме мне казалось, что время вообще не двигается, потому что я не мог ни спать, ни есть, а солнца, как вы понимаете, здесь просто  сейчас не было. Но всё когда-то заканчивается, наконец, прекратилась и буря, продлившись небывалое, по словам аборигенов, количество дней, зато за это время окреп и Серафим настолько, что мы теперь уже вдвоём ожидали самолета. Больше всего я, но и он мучился, как я чувствовал. Но я ничем не мог ему помочь.
       Наконец, мы оба стояли, наблюдая за самолётом, заходящим на посадку, за толстыми окнами аэропорта. Глядя на эти их окна, я уже не в первый раз думал, а что, если метеорит в них влетит, выдержат?.. Глупость неимоверная лезла в голову все эти дни, только не думать о том, что происходи в остальном мире. Мы тут были как в загробном, каком-нибудь Ниффльхейме, ледяном и одиноком. Только здесь было слишком шумно для холодной части ада, слишком много суеты, болтовни и алкоголя. Считалось, что все здесь заняты делом, вероятно, так оно и было, но благодаря постоянной ночи у каждого отдела, каждого работника, если он был автономным, был свой режим, а это означало, что станция не спала никогда. Настоящий муравейник.
        — Серафим, Ли жива? — спросил я, наверное, в тысячный раз. 
      И он в тысячный раз ответил:
        — Я не знаю, господин Всеслав, я говорил, я сейчас вас чувствую сильнее, чем госпожу Ли.
        — Я не понимаю… почему?!
        — Наверное, если бы мы с вами знали, почему, мы бы уже нашли её. Что-то сломалось…
        — Что?! Что сломалось?
        — Я не знаю. Но среди своих я больше не желанен. Не вхож. Я теперь, как… демон. Нет…
        — Ты всегда им был, разве нет? — я посмотрел на него.
       Его исключительно правильное лицо, эти  ровные брови, эти светящиеся голубые глаза, прозрачные, как вода в чистых родниках у нас в Вернигоре на исходе лета, эти его прекрасные русые волосы, струящиеся к плечам, он перехватил их шнурком как обычно. Всегда удивлялся правильной его красоте, впрочем, чему удивляться, ангел есть ангел… хотя он говорит, демон, но тем более.
       Серафим посмотрел на меня, не стал спорить. Именно не стал, не не посмел, просто не посчитал нужным, как взрослые не спорят с детьми.
        — Возможно… что-то изменилось, господин Всеслав. Что-то с вами и со мной. Что-то с Ли тоже, но я не знаю, что. Я чувствую её, но не так как прежде… Кстати, я неверно выразился, я не как демон, демоны ничем не хуже ангелов в моём мире, я же стал как что-то чуждое сейчас.
        — Человеком стал? — усмехнулся я.
       Он покачал головой, улыбнулся.
        — Если бы…
       В это время к нам подошёл Бугров и разговор наш прервался.
        — Петр Петрович, Серафим… э-э… хоть вы и проникли к нам незаконно, но выяснение обстоятельств заставляют меня отнестись к вам лояльно и отправить с нашего континента без заявлений недовольства Вернигору.
      Я едва сдержал усмешку, потому что само собой невыгодно заявлять какие-либо недовольства, потому что огласка ему нужна намного меньше, чем извинения моей бабки за проникновение мнимого гляциолога. И тем более Серафима, чей статус, как и способ приезда сюда они так и не выяснили, впрочем, его расспросили, конечно, на что он отвечал «я прилетел», что было правдой только отчасти, а то, что им хотелось узнать, то есть, как и когда, каким самолётом он и «девушка, которую никто не видел» оказались здесь, они списали на амнезию после ранения.
   
      Наконец, мы сели в самолёт, намереваясь сойти в Кейптауне, откуда Серафим и Ли переместились в Антарктиду и где оставались Кики и ещё какой-то новый раб Ли, подаренный ей, по словам Серафима, её свекром Ольгердом Исландским. Надо было забрать их, прежде чем двигаться дальше. И вообще понять, как действовать теперь.
      — Ты как считаешь, для чего похитили Ли?
      — Смотря, чей это человек. Я не видел его, но я ничего и прежде не видел, надо его показать Атли, он скажет, видел ли его и тогда станет ясно, как нам поступить дальше…
     Разговоры об этом мы вели множество раз, и всё же мне казалось, Серафим не договаривает…

    …Не договаривал, да. Слишком о многом мне пришлось теперь не договаривать господину Всеславу. Начиная хотя бы с того, что меня остановили на пороге, на грани миров, когда я намеревался войти туда вместе Фосом, как обычно. Но он вошёл, а я остался снаружи. Так нас разделили. Для начала.
      Чуть позже всё же ко мне вышел Йовонос, кивнул, призывая идти за собой. И не говоря ни слова при этом. И все звуки стихли, когда я двинулся за ним, словно все были напуганы моим появлением.
      Сегодня здесь собралось сущностей всех видов намного больше, чем это было, когда мы с Фосом привели сюда Ли. И тогда все только любопытничали, а сейчас смотрели с осуждением и ужасом. Тоже намного большим, чем даже, когда меня судили тут за то, что я посмел спать с Ли…
      Выходя из-за холма, я увидел Фоса, поставленного на колени, его руки связали за спиной, а огромного роста Плироми и Катавикиг держали один обнажённый меч, другой — топор. Я никогда не видел, чтобы кого-то казнили здесь. Притом, не надо думать, что обитатели этого мира бессмертны, очень даже смертны, некоторые живут мало, их существование в мире людей и здесь параллельно предопределяется только увлечением или даже модой иногда, так было с многочисленной нечистью из комиксов, или романов, они умирают и их хоронят со слезами и вздохами вполне искренними, порождения человеческой фантазии недолговечны. Но есть и, всегда, похоже, были те, кто так никуда не девался, испокон веков, ведьмы, духи, феи всех видов, и прочие, которые не умирали.
      Это отличались от ангелов, какими были мы с братом, нас создал Сам Создатель, как и людей, и обращался с нами, впрочем, как положено хозяину с вещами, если ангел плохо исполнял обязанности, тем более если допускал гибель или страшные проступки своих подопечных, то наказание было тяжким, его аннигилировали. Впрочем, смерть подопечного в любом случае означает окончание и нашего существования, но немного иное. Аннигиляция, это насильственное распыление, когда не остается даже атомов. Мало, кто это видел, но все знали, что такое возможно.
       Смерть же ангела, как и смерть человека, принято уважать и провожать с миром в ад или рай, кто как заслужил, что там и как, я не знаю, как не знает никто из людей, туда уходят и остаются навечно там или тают там, никто из нас не знал.
       А то, что я увидел сейчас, не было применено ни разу. Но… я вдруг только сейчас это понял, что ни у кого из людей не было Ангела состоящего из двух половин, как мы с Фосом. И как я не понял этого прежде?!..
        — Потому что ты высокомерен и глуп, и ты возомнил себя человеком, — услышал я ЕГО голос. — Мало того, что ты однажды преступил все мыслимые законы бытия со своей подопечной, так теперь ты возомнил себя Творцом.
       Внутри у меня всё сжалось. От страха, я никогда ещё не слышал гнева в ЕГО голосе.
      — Вас с братом двое у Ли, потому что Ли первый такой человек. Первый и единственный, полностью искусственный. Опасно оставлять её на попечение одного моего посланца, я решил, что двое, соединённые в одного, будут надёжнее. Но я ошибся. Как я ошибся в тебе… Как посмел ты создавать новых существ?!
     Меня будто схватили за волосы у затылка, приподнимая от земли.
      — Как?.. Каких существ?!..
      — Он не понимает, вот кретин… — зло прошипела какая-то кикимора, дёргая длинным вечно сопливым носом.
       — Ты напоил человека своей кровью. Своей кровью, кровью Ангела! Ты ещё не понял, что сделал с ним?! С ним, с собой, со всем сущим?
       — Он бы умер, — просипел я, пытаясь оправдаться.
       — Не тебе решать!
       — Без него умрет и Ли!
       — Этого мы не знаем! У Ли нет определённой судьбы, как и у Всеслава. Два искусственных человека, их судьба неопределённа с самого начала, и будет до конца. А ты решил, что можешь менять их судьбу. Даже я не могу. Я позволил им появиться на свет, чтобы…
       — Понаблюдать, как это будет?! — воскликнул я, вообще-то было безумно больно, мне казалось, что если Фосу отрубят голову, то мне что, решили сорвать скальп?
      Но невидимая рука бросила меня на землю, я плохо сгруппировался от неожиданности и разбил колени и локти, и плечо ударил сильно…
      — Ты дерзить мне вздумал, порождение Тьмы?!
      — Если погибать, так хотя бы задам все вопросы, — пробормотал я, поднимаясь и отряхиваясь, и думая, что теперь-то точно аннигилируют. Ну и ладно, двум смертям не бывать…
      Но неожиданно ОН захохотал. И смеялся так весело, что начали смеяться и все остальные. Впрочем, они все выслуживаются, везде и всюду одно и то же рабство и подобострастие… Я не смеялся, просто терпеливо ждал, пока ОН отсмеется и решит, как меня прикончить…
        — Ох… ладно, Нокс, — наконец, проговорил Он, кое-как переводя дух, будто человек смеется, надо же, не зря  «по Образу и Подобию»… — Повеселил ты меня, ох и повеселил, давно, очень давно не видел я таких наглецов и таких смельчаков. Со времён моего светоносного любимца… Его не простил тогда, жалею теперь, одним Врагом было бы меньше у человека… Что ты натворил, поймёшь скоро. И сам расхлебывать станешь. Тогда и вспомнишь, что я предупреждал… Всё, вон ступай!
        — А Фос? — похолодел я.
        — Подумаю, — Голос остыл. — Казнил бы сейчас же, если бы не боялся одного тебя отпускать, ты при брате и то натворил уже дел… Учти, объяснений не будет, сам до всего доходи. И решай сам.
        — Ты позволяешь мне быть человеком, Господь?
        — Ты не человек, но и не Ангел теперь, ты демоном сделал самого себя, свершив одно преступление, и теперь… что это повлечёт за собой… увидим.
       … Я открыл глаза, господин Всеслав уснул в соседнем кресле, немного свесив голову к плечу, прежде я не видел его спящим, оказывается, у него густые тёмные ресницы, губы во сне заалели, на веках просвечивают тонкие голубоватые сосудики, я впервые смотрел на него так близко и мог разглядеть, разглядеть моего соперника. Я не задавался глупым вопросом, «почему он, а не я, в нём нет ничего особенного», я знал, почему, любовь не терпит объяснений, она просто живёт в ком-то, в ней и в нём вот. И во мне. Но я вне. Не в её сердце. Я третий лишний, посторонний, как бы мне ни хотелось иного.
      А теперь я вообще был словно отстранён, я не мог найти её, почувствовать, где она, как это было всегда с её появления на свет. Вначале я думал, что всё дело в ранении, всё же я не чистый дух. Конечно, не будь я дух, я просто не выжил бы, не зря докторица так изумлялась, глядя на меня, выздоравливающего. Впрочем, она изумлялась ещё больше, говоря о Всеславе, по её мнению, где-то закралась ошибка, или в результатах сканирования, которое показало перелом гортани, или «ничего не понимаю, как он выжил и восстановился так быстро»… Может, в этом и была причина перемен? Я спас Всеслава от смерти и стал теперь его Хранителем? Не знаю, бывает ли такое. И не подскажет теперь никто, меня изгнали…
 
       …Мы ждали возвращения Серафима с госпожой Ли со все возрастающим волнением. Меня с самого начала злило то, что Серафим не позволил мне лететь с ними, его убеждённость, что он Хранитель, а я так, заводной дурачок на шнурочках. И когда, спустя несколько недель, Серафим вернулся, но не с Ли, а с каким-то необычной внешности человеком, с виду юношей, но с какими-то взрослыми глазами. При необычных чертах и какой-то общей цепляющей острой красоте, именно это слово «красота» на ум не приходило, он вошёл, и я словно почувствовал давление, будто вода вошла в помещение и придавила меня. Да всё придавило. Кики, например, подскочила и, выкатив почти бесцветные глаза, забормотала:
        — Батюшки… господин Всеслав…
       Господин Всеслав?! Всеслав Вернигор?! Вот этот, с горящим взглядом тёмных глаз, выстроенными словно по линии бровями, губами, подбородком, громадным лбом, острым носом, скулами, ключицами и плечами, всё в нём было остро и мощно одновременно, он вошёл и остановился, расставив ноги, спокойно оглядывая комнату и присутствующих, его лицо, губы, руки, были спокойны, ему не было интересно, он огляделся только потому что хотел понимать, где он и кого видит.
        — Да-да, это я, Кики, ты как, здорова? — спросил он, не глядя. — Рад тебя видеть.
       Но это что, это чепуха, его воздействие, что произошло, когда я подал голос:
        — Где госпожа Ли?!
     Он медленно повернул голову и посмотрел на меня так, что не будь я уверен, что не просто могу спросить, но должен, меня, наверное, вдавило бы в стену за моей спиной. Удивительно тяжёлый взгляд, я не встречал такого никогда прежде.
        — Ты кто? — спросил он, продолжая смотреть мне в лицо.
        — Это… — заговорил было Серафим, но этот удивительный человек поднял руку, приказывая ему замолчать, очень белую большую кисть, с длинными, и, на удивление, нервными пальцами, такой не должно было быть у повелителя, а в том, что передо мной повелитель не было сомнений.
        — Ты кто? — снова спросил он, глядя мне в лицо. Глаза темно-серые, или зелёные, а может быть, чёрные, я не мог понять, меня давило и жгло этими глазами. Я сроду никого не боялся, я не боялся и его, но такой силы воздействия не испытывал до сих пор.
        — Я охранник госпожи Ли.
        — Охранник? — он немного удивленно поднял подбородок. — Вон что… Давно ли у Ли охранник?
        — Меня подарил госпоже Ли Ольгерд Исландский, её свёкр…
       Эти слова будто причинили боль, будто укололи господина Всеслава, по лицу прошла нервом дрожь отвращения, я понял, больше ему ничего не хочется знать обо мне. Ни знать, ни слышать о том, откуда я взялся. Ну что ж, в конце концов, я не его раб, я раб госпожи Ли и мне плевать, нравлюсь я ему ли нет.
        — Где моя комната? — спросил этот удивительный человек.
       Кики засуетилась, заквохтала.
        — Думаю, комната госпожи вам подойдёт, господин Всеслав, — заглядывая ему в лицо, счастливая его появлением, удивительно, всё же рабы есть рабы, что ей госпожа Ли, что этот вот светящий лицом Вернигор, готова служить и быть счастливой, не думая ни о чём. 
       Когда они вышли, я спросил Серафима:
        — Где госпожа Ли? Почему он здесь? Каким образом?! Что вообще происходит?..
        — Ох, Атли, всё рассказать и дня не хватит… — Серафим устало провёл по волосам, садясь на диван.
       Обстановка тут была вполне роскошная. На пальму на террасе, на которую были открыты все окна гостиной, сел попугай, прокричал что-то, склонив голову, поглядел на нас, их  тут было полно.
        — Мне не надо всё, скажи, где она? Где госпожа Ли?! — воскликнул я, намереваясь схватить его за грудки.
       Как вдруг меня остановил всё тот же властный голос:
        — Не ори, — небрежно произнёс он, вроде и негромко, но густо, хоть голос у господина Всеслава и не басовитый. — Серафим не знает. Ли похитили. И мы не знаем кто и для чего…
      Когда он и вернулся-то, двигается неслышно, даже странно, такие как он топают, не скрываясь. Или я не услышал его шагов, возбуждённый и разгневанный. Господин Всеслав даже не посмотрел на нас с Серафимом, вот в таких мелочах и проявляется их аристократичное высокомерие, тех, кто не ровня им, они вообще не видят, а кто ровня Вернигору? Только Вернигоры,…
        — Кики, приготовь мне ванну. И обедать прикажи. Кто тут готовит у вас?
        — Сейчас-сейчас, господин Всеслав, я мигом! — суетилась Кики, радостно придыхая, кажется, всё ещё не веря, что такое счастье с нею случилось в виде появления господина Всеслава. Притом и ловкость сразу появилась откуда-то в её рыхлом теле.
        — А мы с вами… тебя как звать? — он взглянул на меня вскользь, ожидая, что я немедля отвечу, стало быть, надо отвечать…
      Узнав от них, что там произошло с ними в Антарктиде, я не смог удержаться и не бросить Серафиму упрёк:
        — Говорил тебе, я должен был быть рядом! Уперся, как…
        Господин Всеслав посмотрел на меня изумлённо. И смотрел долго, глаза его становились всё темнее. Интересно, когда он зол, они вообще чёрные?
        — Ты, Атли, запомни, вопить при мне не смей, — очень тихо произнёс он. — По делу говорить позволяю, как гуси шипеть друг на друга забудьте…
    …Не могу передать, как взбесило меня в принципе наличие этого малого, этого нового раба Ли, подаренного, видите ли, её свёкром, этим Ольгердом Исландским… Мне пришлось заставить себя вдохнуть, переждать и выдохнуть, чтобы продолжить говорить с ними всеми. Невыносимо даже пытаться осознавать, что Ли, моя Ли, моя кровь, что пульсирует в моих венах,  в моём сердце, наполняя меня, что она могла быть чьей-то женой. Женой… Господи… мне опять невыносимо захотелось выпить крепкого алкоголя или принять какой-нибудь наркотик позабористее, чтобы отключиться не на один день. Или вообще…
       Однако Атли оказался полезен, когда я показал изображение напавшего на нас с Серафимом человека, которое снял с камер наблюдения в аэропорту Джеки и распечатал для меня, заметив при этом, что он сошёл с самолёта в Кейптауне и более нигде на камерах не был запечатлён. «То есть он в этом городе, ты понимаешь?» — многозначительно сказал мне тогда Джеки, сверкнув глазами. И вот сейчас Атли, которого я начал было ненавидеть, узнал этого большущего лохматого тёмно-смуглого и черноволосого человека с резкими чертами лица, орлиным носом и пугающе холодным взглядом глубоко сидящих волчьих глаз.
        — Я знаю его! — воскликнул Атли. — Это Одиниган, раб господина Всеволода. Я видел его при нём.
       — Всеволод приезжал в Исландию? — изумился я.
       — И гостил подолгу. Я не могу знать, какие дела там были у господина Всеволода с Исландцами, но он несколько раз приезжал… Вы не знали? — Атли посмотрел на меня рыжими глазами и тут же потупил взгляд.
        — Не смей глаза опускать, прямо смотри, — нахмурился я, всегда раздражала эта привычка у несеверных рабов. — Что ты знаешь?
       — Я? — Атли в страхе отступил. Мой резкий тон или взгляд напугали его…
    …Взгляд… Ещё бы! Видели бы вы эти глаза…
        Начать с того, что личность этого человека была для меня уже легендарной. Сколько я слышал о нём, сколько читал, сколько говорили, шептались, шипели, придыхали, упоминая о нём, что увидев его в квартире, где мы с Кики поджидали возвращения госпожи и Серафима, я буквально остолбенел и потерял дар речи на несколько минут.
       Теперь, рассматривая его, я удивлялся. Вблизи он оказался меньше ростом, светлее, чем я представлял, видя его изображение и слушая рассказы о нём. При этом он был изумляющее красив, неправдоподобно, будто светился изнутри, как госпожа Ли почти. Его светлая кожа, волосы или особенная внутренняя энергия просвечивала, не могу сказать, но я смотрел на него заворожённо, потому что он поразил меня своей красотой. Резкой, странной, живой, даже будто злой какой-то, неспокойной, черты резкие, все будто прорисованные по линейке, вертикально и горизонтально ориентированными линиями бровей, большого лба прямой скобкой отделённой от светлых волос, прямых без изгиба бровей, очень острых, прямо колючих глаз, цвет которых я не мог разобрать, только синевы в них не было, как, к примеру, у господина Всеволода, который до сих пор казался мне самым красивым мужчиной из всех, кого я видел, но пугающая темнота. Такие же прямые нос, фамильный, Вернигоровский, как у его бабки, и квадратный резкий подбородок, всё это дополняли прямые широкие плечи, длинные и, очевидно, очень сильные руки, длинные ноги, резкие быстрые движения. Весь он был, словно оседланный порыв.
       При этом голос у него был неожиданно приятный, даже будто мелодичный.
        — Одиниган? — повторил господин Всеслав, подняв на меня свои удивительные глаза, злые, почти чёрные, но такие яркие, завораживающие. — Когда ты видел его при Всеволоде?
        — Да множество раз! — поспешил ответить я, и поймал себя на странном: мне хотелось понравиться ему не меньше, чем моей бесценной госпоже.
      Он просверлил меня глазами и проговорил очень тихо, только мне одному.
        — Говори. Всё, что знаешь, говори.
       Что я знал? Да почти ничего, кроме того, что индеец Одиниган раб господина Всеволода для особых поручений.
        — Особых? И что это значит? — прищурился господин Всеслав, для таких светлых волос, какими он обладал, его ресницы были на удивление тёмными, впрочем, как глаза и брови. И как его губы, тёмно-красные, длинные, казалось, он пьёт кровь вместо вина из золотых кубков, какие подавали к столу Вернигоров.
        — Слежка, анализ… Одиниган очень умен. И даже образован, не в пример другим рабам.
        — Тебе, что ли? — ухмыльнулся господин Всеслав, обнажив хищные зубы. Удивительно, но его внешность, со всеми этими резкими линиями, оказывалась на удивление обаятельной, когда он улыбался или смотрел в глаза. Вот как сейчас. Вообще я, привыкший наблюдать и даже читать по лицам, впервые видел такого необычного человека, по его лицу я ничего не мог понять. Удивительно, я столько слышал о нём, как и все, впрочем, вживую он оказался совсем другим, кажется, жизни в нём было с избытком, и эта жизненная сила не помещалась в нём, крепком, даже плотном немного, и излучалась вовне жаром и светом, исходящими от него. Страшно подумать, какая в нём сила…
        — Я страж, он — разведчик, мы как два полюса безопасности ваших светлостей, — сказал я невозмутимо, постаравшись взять себя в руки.
        — Наших? — в уголках тёмных глаз господина Всеслава сверкнули искорки.
         — Вас, аристократов. Правителей. Прочие свободные и даже господа, те же овцы в стаде, только на более сытых местах, чем рабы.
         Господин Всеслав долго смотрел на меня, прищурив тяжёлые веки своих странных глаз, потом поднялся, не отрывая взгляда, будто впился в меня своими зрачками, подошёл ближе.
        — Ты слишком смелый или слишком глупый? — тихо проговорил он, продолжая смотреть прямо в мои зрачки.
      Мне стало страшно под взглядом его страшнющих чёрных глаз, никто и никогда не смотрел на меня так.   
        — На глупого не похож… — наконец произнёс он, понизив голос.
        И продолжил сверлить меня своими необыкновенными глазами.
        — Ты, Атли, со мной говори, как думаешь, я одобряю, больше того, я даже жду и требую это от тебя, но с прочими поостерегись, поверь, не только у стен, но даже порой у стволов дерев есть уши. Помни об этом, — он сверлил меня глазами ещё несколько мгновений, которые показались мне бесконечно длинными.
        — Так я под твоей рукой, господин Всеслав, ничего не боюсь, — проговорил я, смело глядя в его странные глаза, и рассчитывая, что тактика, успешно использованная с госпожой Ли, «ум+дерзость», так же расположит ко мне господина Всеслава, как и госпожу Ли и тут же понял, что просчитался.
        — Дерзить вздумал? — совсем тихо выдохнул он и прищурил нижние веки, пронзая меня до копчика, до пяток этим взглядом. — Не верю, что Ли дурака держала при себе, пусть навязали тебя, но потом-то… значит, дерзишь… Так вот, Атли, я не Ли, добрая и мягкая, болтовни твоей не потерплю, говори по делу. Врать или льстить вздумаешь, прибью. Понял?
      Я только, вздрогнув, кивнул, краем глаза заметив усмешку в глазах Серафима, и, когда господин Всеслав направился в ванную, я обернулся к Серафиму.
       — Что тебе кажется смешным?
       Он лишь пожал плечами, не собираясь, видимо, отвечать мне, и это разозлило меня ещё больше, я хотел снова тряхнуть его, но тут вошедшая Кики напустилась на нас, ругаясь шепотом, если вы сможете это вообразить:
        — Атли! С ума спятили, не слышали, что господин Всеслав сказал?! Прекратите сейчас же!
       «Интересно, что он мне сделает?» — подумал я.
       Серафим изумленно посмотрел на меня и спросил:
        — Ты проверить хочешь?
        — Ты… ты что?.. Ты мысли мои прочитал?..
      Но, похоже, Серафим и сам удивился произошедшему.
        — Не знаю… Разве ты не вслух произнес? — проговорил он, бледнея.
        — Ну… вообще-то я не сумасшедший, гнев Вернигора не хотелось на себе проверять…
       Серафим посмотрел на меня, глаза его потемнели странно, похоже он был удивлен и обескуражен происходящим сильнее меня. Но наш разговор услышала и Кики, открыв рот, она смотрела на нас.
        — Серафим… кто ты нынче, Серафим?.. — едва слышно проговорила Кики, отступая и глядя на Серафима едва ли не с ужасом.
       Он, хмурясь, отвернулся и направился к выходу, подняв широкие плечи. А я посмотрел на Кики недоуменно.
        — Чего ты испугалась? — проговорил я, ничего не понимая.
       Она перевела на меня взгляд, который перед этим вперила в спину уходившего Серафима, а теперь в дверь, закрывшуюся за ним, такой бледной и напуганной я ее ещё не видел.
        — Что?.. — пробормотала она, продолжая таращиться, будто и меня не узнаёт.
        — Ты испугалась чего-то? — переспросил я.
        — Я?.. — она моргнула лысыми веками.
        — Ну не я…
       Наконец, она тряхнула головой, будто приходя в себя, засуетилась привычно, что-то бестолково перебирая.
        — Ничего-то не видите… как слепые все, ей-Богу…