Пётр

     - Пора, — тихо произнёс Пётр и сел на кровати. Сосед Кузьмич спал.

Для Петра было удивительно, почему соседа по палате звали Кузьмич, который был на пять лет младше его, а его все в больнице звали дядя Петя, даже молоденькая хорошенькая медсестра Тома.

Она после трёх ночи всегда на часок засыпала, это было проверено не раз.

Достав из-под подушки очки, надел и для уверенности посмотрел на свои ручные часы, было уже почти десять минут четвертого.

Нацепив тапочки, встал, надел больничный халат и пошёл из палаты.

Тома спала. Она пахла молодостью и приятными духами.

- Главное, чтобы не скрипнула дверь, — шептал Пётр, идя прижавшись к противоположной стене от спавшей за столом девушки.

Дверь не подвела, открылась без скрипа. Дальше ступеньки на первый этаж. Охранник в это время смотрел свой смартфон. Сегодня он держал в руках бокал с кофе, сделал глоток, поставил на столик, достал сигарету и пошёл на выход. Это джекпот для Петра.

Он быстро засеменил за охранником. Тот закурил и спустился со ступени во двор.

Пётр, прижавшись к правой стороне больницы, тихо пошёл, тут было его не видно. Вот и кончилось здание больницы, через метров пять начинался забор, а вот в нем была дырка-проход, и все молодые работники больницы, кто жил ближе к этой стороне, пользовались.

Возле прохода Пётр остановился, надо было успокоить сердце, оно что-то больно расшалилось.

- Вперёд, Петя, — радостно подбадривал себя Пётр. На этой улице он не был. Как часто он делал в молодости, достал из халата монетку и подбросил, говоря:

- Орёл на право, а решка на лево.

Монетку-то он подбросил, да вот поймать-то не смог, не та реакция, как в молодости.

Она со звоном «дзинь» упала на тротуар и укатилась.

Махнув рукой, Пётр пошёл направо. Может, он шёл двадцать минут, а может, больше.

Он устал, справа был старый промышленный забор, скамеек не было. Хотя август, можно сесть и на тротуар, никто не осудит. Ночь. Глубокая ночь, а впереди Пётр увидел, что забор заканчивается и туда вела дорожка, явно по ней мало ходили, но это не важно, там была скамейка. Пётр свернул на дорожку, возможно, это был парк,

может, заводской сад, прошёл, сел, облегчённо вздохнув. Он вырвался на свободу...

Он устал жить в больнице и ждать последнего своего вздоха. Здесь легко дышалось. Воздух здесь был другим – не пропитанным выхлопными газами и запахом лекарств, а свежим, влажным, с привкусом земли и чего-то неуловимо сладкого.

Наслаждался тишиной, которая была не пустой, а наполненной шорохами, шелестом, едва слышным дыханием. Деревья здесь были не похожи на те, что он видел раньше. Их кроны переплетались, образуя живой свод, сквозь который пробивался мягкий, рассеянный свет луны.

— Ты пришёл сюда умирать?

Пётр вздрогнул. Голос был не голосом — шелестом опадающих лепестков, которые, коснувшись земли, не засыхали, а скручивались в плотные бутоны, пульсирующие мягким светом.

— Я… просто шёл, устал, увидел скамейку… — прошептал он, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Врёшь. Люди не «просто шли» сюда тридцать лет. Они приходят, когда время внутри них заканчивается. Когда нити, связывающие их с миром, истончаются до предела.

Пётр опустил взгляд. У ног — куст, чьи ветви покрывались не цветами, а пеплом. Серый пепел медленно собирался в комки, набухал — и из него распускались алые бутоны, каждый из которых казался маленьким бьющимся сердцем.

— Как это… — Он замолчал. Горло сжала привычная боль, но теперь она была не такой острой, скорее напоминала далёкое эхо. Та самая боль, что гнала его из палаты, прочь от белых стен и сочувственных взглядов, которые он воспринимал как предвестники конца.

— Смотри, — сказал сад. — Вот увядает цветок. Видишь? Лепестки чернеют, крошатся, возвращаясь в прах, из которого выросли…

Пётр кивнул. Обычное дело. Конец. Он видел это тысячи раз, и каждый раз это было напоминанием о его собственном неизбежном финале.

— А теперь смотри внимательнее.

Из трещин увядающего стебля выпали не семена — а целые крепкие ростки. Они тут же впились корнями в землю, жадно впитывая её соки, и потянулись вверх, к свету, который здесь был не солнечным, а тёплым, как память о давно забытом счастье, как прикосновение любящей руки.

— Ты боишься старости? — спросил сад, и в его голосе, сотканном из шелеста листьев и аромата цветов, не было осуждения, лишь тихое любопытство.

— Я её уже прожил, — ответил Пётр, почувствовал, как слова вырвались из него с неожиданной резкостью. — Я её отбывал. Каждый день был похож на предыдущий, серый, безрадостный. Я ждал конца, как заключённый ждёт освобождения.

— Нет. Ты её отбывал. Разницу чувствуешь? — повторил сад, и на этот раз вопрос прозвучал не как вопрос, а как утверждение, проникающее глубоко, до самых костей.

Пётр молчал. Впервые за годы — не от усталости, не от бессилия, а оттого, что вопрос задел не кожу, а кость, обнажив то, что он так тщательно прятал даже от самого себя. Он всегда думал, что прожил жизнь, но теперь понимал, что лишь существовал, ожидая неизбежного.

— Здесь время течёт иначе, — продолжал сад, и его голос стал мягче, словно обволакивая старика. — Не вперёд, к забвению. А внутрь, к истокам. К тому, что было, и к тому, что может быть. Хочешь попробовать?

Пётр посмотрел на свои руки — узловатые, в пятнах, испещрённые морщинами, словно старая карта, на которой отмечены все пройденные пути и пережитые бури. Потом — на бутон, раскрывающийся из пепла, его алые лепестки трепетали, полные жизни.

— Что будет со мной? — спросил он, и в его голосе прозвучала не столько тревога, сколько робкая надежда.

— Не знаю. Ты же не спрашивал у весны, что будет с семенем, когда сажал яблоню в сорок лет. Ты просто верил, что оно прорастет, что даст плоды.

Усмехнулся. Впервые за десять лет — без горечи, без сарказма, без тени отчаяния. Это была настоящая, искренняя усмешка, которая разгладила морщины вокруг его глаз.

— Останусь ли я собой? — спросил он, и этот вопрос был самым важным, самым сокровенным.

— Останется ли пепел тем же цветком? — ответил сад. — Или становится им заново? Он помнит свою форму, свою суть, но обретает новую жизнь, новую красоту.

Ветер прошёл по аллее, неся с собой ароматы неведомых цветов и шёпот древних деревьев. Листья упали вверх — к ветвям, словно время пошло вспять, возвращая их к началу. И Пётр сделал шаг. Потом ещё один.

Вглубь. Вглубь сада, вглубь себя, вглубь времени, которое здесь текло иначе. Каждый шаг был лёгким, невесомым, словно он сбрасывал с себя не только годы, но и груз прожитой жизни. Он чувствовал, как воздух наполняет его лёгкие, как кровь бежит по венам, как энергия, давно забытая, пробуждается внутри.

Он шёл, и сад принимал его, обволакивая своими ароматами, своими шорохами, своим обещанием. Он не знал, что ждёт его впереди, но впервые за долгое время он не боялся. Он был готов. Готов к тому, чтобы стать чем-то новым, чем-то другим, чем-то, что ещё не существовало. Готов к тому, чтобы расцвести заново, как цветок из пепла, как росток из увядающего стебля. Готов к тому, чтобы прожить свою жизнь, а не отбывать её.