Ночь в спальном вагоне

Сколько Злата себя помнила, с матерью ей всегда было сложно, ведь, едва завидев Эмилию, какая-нибудь очередная Златина недолговечная подружка восклицала с вытаращенными глазами: «Это твоя мама? Правда, твоя? Вау! Она реально супер!!!» С завистливым восхищением подружка ловила каждое движение великолепной Эмилии, после чего недоумённо переводила взгляд на Злату, и тогда, опустив голову, Злата прикусывала губу и с неохотой бросала: «Ну, моя!»


Мать у Златы статная красавица с изящным носом, высокими скулами, с длинными чёрными волосами, бывшими когда-то ниже талии. Сейчас они подстрижены до плеч, а седина старательно закрашена. Взгляд у матери по-прежнему манящий лукавый, улыбка обворожительная. Мать обожает яркие платья и жакеты, огромные броши-цветы, увесистые гарнитуры из природных самоцветов (благо, на Урале, где они живут, проблем с камнями нет), элегантную обувь и тяжёлые парфюмы. Она собирает коллекцию фарфора и пластинок академических певцов, но, главное, что и сама мать – артистка. Всю жизнь она солировала в ансамбле марийского народного танца, объездила весь Союз, побывала и за границей.


В наряде марийской невесты, то есть в вышитой шапочке, украшенной звенящими подвесками, в кипельно белом платье с красной вышивкой, в белоснежных сапожках, мать выплывала на середину сцены и, словно огромные лебединые крылья, разводила в стороны руки, медленно и торжественно расправляя белую шаль, расписанную розовыми цветами в обрамлении бледно-голубых узоров. Другие танцовщицы начинали кружиться вокруг матери со своими шалями попроще, Эмилия же, оставаясь в центре их круга, продолжала величественно махать «крыльями» и улыбаться густо накрашенным ртом. 

Вскоре появлялся жених – высокий удалой солист, тоже в бело-красном национальном костюме. Он, подскакивая и притоптывая, гарцевал перед Эмилией. Она, в свою очередь, павой красовалась перед ним и вручала ему белый платок. Некоторое время они радостно танцевали друг вокруг друга, не соприкасаясь, и лишь в самом финале наконец плясали вместе, обнявшись за талии, посреди вихря кордебалета, изображавшего развесёлых гостей свадьбы. Зал всегда взрывался аплодисментами.


Ну, а что Злата? Жидковатые волосы никогда не дорастали ниже лопаток, сколько бы мать не старалась их укрепить (в восьмом классе Злата подстриглась «под мальчика» и больше причёску не меняла), ростом маленькая (на сцене смотреться не будет), фигурка слишком щуплая, черты лица вроде и похожи на материны, но совершенно невыразительные (для кого-то и страшненькие). А самый, с точки зрения Эмилии, ужас заключался в отсутствии у дочери хореографических способностей. Да, Злата была ловкой, но как-то резко, по-мальчишески. Ей нравилось гонять на велосипеде, кататься на скейте, кувыркаться на турнике, играть во дворе в мяч. «Почему ты не отдашь её в спорт?» – упрекали Эмилию знакомые, но Эмилия на это лишь презрительно морщилась. Эмилия спорт не любила, так что Злата поступила на финансовый факультет, и ей всё время чудилось, как мать, пренебрежительно вздыхая, жалуется кому-нибудь из своих артистических друзей: «Видите, бухгалтерша выросла».


Что же касается личного вопроса, то жених у Эмилии был только на сцене, в танце. А в жизни – ни жениха, ни мужа, ни просто мужчины в доме Злата никогда не видела. Очевидно, когда-то мать имела, по крайней мере, одного любовника (откуда-то ведь появилась Злата), но кем был её отец и жив ли он вообще, Злата не знала да, в принципе, и не желала знать. Вдруг и отец при виде неё думал бы, горько скривившись: «Ну и дочь – ни кожи, ни рожи, и волос на одну драку, такой только в бухгалтерши и дорога».


Так они и жили, скрывая взаимное раздражение, как вдруг по достижении двадцати лет Злата неожиданно, как для Эмилии, так и для себя самой, утёрла матери нос.

***
Май. Солнце после дождя. Терпкий пьянящий запах железной дороги. Злата топчется на перроне уже полчаса – поезд «Челябинск-Екатеринбург» немного опаздывает. Влад уехал по делам всего на два дня, а Злата скучает по нему каждую минуту. Вокруг толкаются, гремят багажом пассажиры, но они не вызывают в ней любопытства. Злата любуется своим новеньким обручальным кольцом: как оно блестит, как изящно смотрится на её тонком пальчике! Кольцо золотое, и Злата – золотая, и город Екатеринбург, как известно, стоит на золоте, и в золотых лучах искрится всё вокруг, а в голове настойчиво стучит в такт колёсам одно слово: «Скорей, скорей, скорей!»


Наконец из далёкой дали показывается состав. Тёмная гусеница, замедлив где-то на подъезде к городу темп, ползёт к вокзалу, и запах железной дороги мешается с неведомо откуда взявшимися тут ароматами цветущих яблонь, вишен, какой-то выпечки, леденцов. Всё это запах молодости, любви, упоения счастьем, ожидания и предвкушения дороги, которая ещё впереди.


Состав останавливается, пассажиры спускаются на перрон. Злата стремглав подбегает к Владу и повисает у него на шее, чувствуя, как все весенние запахи тонут в самом главном для неё запахе её любви.


– Соскучилась… я так соскучилась, – шепчет Злата, одновременно с шёпотом целуя Влада куда-то в ухо.    
– Я тоже, – улыбаясь уголком рта, Влад треплет ёжик её волос, – сейчас ехал и думал: как всё-таки странно и приятно, что меня ждёт на вокзале жена.

 
Влад редко сердечно улыбается людям, предпочитая слушать и говорить с ними, иронически щурясь, с одной лишь Златой он никогда не надевает маску.


Они идут вдоль поезда к выходу с вокзала, Златин взгляд падает на надпись на одном из вагонов: 18 мест.
– Представляешь, я никогда не ездила в СВ. А ты?
– В детстве ездил один раз, моя семья не шиковала, я тебе рассказывал, но однажды не осталось билетов ни в купе, ни в плацкарт, а ехать было надо, и родители взяли СВ. Ну… было круто!
Злата мечтательно смотрит на заманчивый вагон.
– Я бы хотела в таком прокатиться.
– Куда, например?
– Допустим, в Москву.


Влад морщится. Кисло-презрительное выражение возникает на его лице.
– Злат, может, не надо?  Я был там незадолго до нашего знакомства. Куча пафоса на пустом месте.
Злата обиженно прикусывает губу и хитро смотрит на мужа.
– Ну, Владик… я в Москве была совсем маленькой. Мама взяла меня на гастроли, и я почти всё время просидела в номере или в концертном зале. По Красной площади чуть-чуть погуляли и всё.
Они подходят к станции метро «Уральская», и Влад сдержанно говорит:
– О’кей, Златик, обсудим попозже. 
Злата ликует: она давно раскусила эту фальшивую сдержанность и понимает, что муж ей не откажет. В набитом пассажирами вагоне метро он, обнимая Злату за талию, наклоняется к её уху и шепчет:
– Вдвоём в купе… звучит многообещающе.


***
Спустя примерно три месяца Злата весело собирает чемодан в дорогу: одежда полегче, одежда потеплее, сверху уложить ветровки, ведь на Урале говорят: «Выходя из дома, не забудьте валенки и купальник». Насчёт пункта назначения они спорили несколько дней и в итоге решили так: «Три дня в Москве плюс неделя в культурной столице».


Поезд отправляется около шести вечера, но с самого утра Злата просит:
– Давай поедем на вокзал пораньше. Хочу сесть в вагон и ждать отправления, не желаю терять ни одной минуты в нашем купе.
– Ладно, ладно, – ворчит Влад, наоборот не любящий торчать в неподвижно стоящем составе.
Эмилия просит зайти в Москве к её старой артистической знакомой, чтобы передать уральские гостинцы: сушёные сморчки и варенье из лесных ягод и шишек.
– Вот ещё тащить эти банки, – хмурится Злата.
– Ничего, твой муж дотащит, – говорит Эмилия сухо.
«Ага, у меня-то муж, у меня муж, не то, что у тебя…» – ликует про себя Злата.
Они препираются из-за грибов и шишек до тех пор, пока не приходит Влад и не засовывает молча банки на дно своей сумки.

   
***
Спальный вагон старый, полки в нём узкие, но этот факт нисколько не уменьшает Златиного восторга. Стены светло-коричневые, обивка – в тёмно-красных тонах. Над каждой полкой висит по большому овальному зеркалу, под ним – отсеки для хранения мелких вещей. Между полками – небольшой столик, покрытый белой салфеткой с вытканными растительными узорами.  На нём блестят глянцем дорожные журналы, приветственно сверкают стаканы в начищенных подстаканниках и две бутылки минералки.


Разместив чемоданы под полками, Влад и Злата садятся друг напротив друга. По коридору мимо их купе двигаются пассажиры с багажом.
– Ляль, какие у нас места?
– Возле туалета, конечно. Другие ты не мог взять!
Злата тихонько смеётся.
– Когда билеты проверят, закроемся ото всех и будем получать удовольствие, – говорит Влад.


Вдруг по вагонному радио раздаются звуки музыки.
– О, я уже получаю, – мурлычет Злата, – это, по-моему, Бах.
– Тебе виднее, я тут не спец.


Они сидят неподвижно, отдаваясь праздничным переливам Брандербургского концерта. «В такие моменты особенно остро понимаешь, что жизнь есть не сон пустой, но ею можно наслаждаться», – думает Влад, любуясь Златой. Переливчатый Бах сменяется изящной пьесой Моцарта, предвещающей совсем скорое отправление поезда. И вот, спустя минуту, состав осторожно, будто размышляя, как лучше приладиться к рельсам, трогается с места.
Злата хлопает в ладоши:
– Ура! Едем!


Пока светло, они смотрят в окно, пьют чай с мясным марийским пирогом, который испекла им в дорогу Эмилия, потом наблюдают, как на горизонте зарождаются нежные сумерки, леса вдалеке темнеют, и острые верхушки елей становятся похожими на растущие вверх кристаллы чёрного кварца мориона.


Когда совсем опускается ночь, они не зажигают верхний свет, ограничиваясь лишь маленькими лампочками по бокам полок, и долго сидят молча, слушая стук колёс.


– Схожу умыться, – нарушив наконец молчание, Влад берёт полотенце, зубную щётку и тюбик с пастой из дорожного набора, включённого в стоимость билета.   
Злата кивает, наблюдая, как дверь купе не сразу поддаётся Владу. В открывшейся щели катятся мимо уютные огоньки каких-то деревень за окном в коридоре. В соседнем купе звякают в подстаканниках стаканы.
– И сахар весь себе высыпал! – ругается на спутника соседка.


Злата думает о матери, о том, как она сейчас одна смотрит телевизор в пустой квартире. Ей не с кем попить чай и поругаться, и Злата вспоминает, как после концертов мать приносила домой пышные охапки цветов, расставляла их в вазы, садилась в кресло и грустно взирала на это пёстрое душистое роскошество, не замечая Злату.


Злате немного жаль мать, но в то же время мстительное чувство превосходства хотя бы в чём-то нет-нет да и проскальзывает в её душе. Вот она обычная девчонка, без внешности, без талантов, без особых, как считала сама Злата, перспектив в жизни, ей чуть за двадцать, а у неё уже самый лучший в мире муж. Ну, наконец-то и ей по-настоящему повезло! Наконец-то!


Она по-кошачьи потягивается, когда Влад возвращается в купе. Он аккуратно кладёт умывальные принадлежности обратно на полку и, стоя возле двери и немного покачиваясь в такт движения поезда, зовёт тем особенным слегка хриплым голосом, от которого у Златы в животе сжимается и разжимается пружина:
– Златик, иди сюда.
Она встаёт, поезд качается. Сама собой Злата оказывается прижатой к Владу, и он целует её за ухом.
– Хочешь здесь?


Злата прижимается губами к его губам, несколько секунд дожидается, пока он разомкнёт их и станет сладко и томительно.  Влад стягивает с неё футболку, расстегивает бюстгальтер. Сама Злата не предпринимает ничего, с удовольствием подчиняясь его движениям и позволяя последовательно освобождать её от предметов одежды до тех пор, пока не остаётся в объятиях Влада совершенно ню. Ей нравится стоять так прижатой к нему и чувствовать, как крепко он её держит, она откидывает голову, поводит плечами и прерывисто вздыхает. Мать с её неудавшейся личной жизнью окончательно покидает её мысли.
– Твоя очередь, – шепчет Влад, и Злата принимается стаскивать с него майку, развязывать пояс на трениках.
– Иди ко мне, – Влад тянет Злату на свою полку.


Поезд едет небыстро, за окном неустанно мельтешат перелески, холмы, рассыпанные по ним огоньки небольших городков и посёлков, мерцающие, словно золотые слёзы. На таинственных ночных полустанках шныряют тени, крадутся в зарослях кустов у платформ ночные существа. Серые, как пух птенцов, облака следуют за поездом, который начинает незаметно ускоряться и вот уже неудержимо несётся вперёд: чучух-чучух, чучух-чучух. А, может, Злате кажется, что поезд мчится, ведь она не видит за окном ни тёмных пятен деревьев, ни золотых, красных и зелёных огней, ни спящих деревень – лишь их с Владом тени исполняют на стенах купе свой танец любви. Иногда Влад шепчет: «Вот так повернись» или «А теперь вот сюда». Она гибка и ловка и легко могла бы сама предложить какие-нибудь выкрутасы, но ей нравится не знать, что будет дальше, знать, что Влад обязательно её удивит.


Когда поезд несётся уже на всех парах мимо старых виадуков, она зажимает себе рот ладонью. «Тихо, тихо», – шепчет Влад, но Злате плохо удаётся сдерживаться. Поезд летит и летит, сердце стучит и стучит ещё быстрее колёс, и подавляемый крик всё равно срывается с губ, хотя Влад прижимает Златину голову к своему плечу.


Они тяжело дышат, Влад целует её в макушку, Злата шепчет «спасибо», и поезд постепенно замедляет ход. Всё спокойнее и спокойнее, чуть вразвалку, катится он по рельсам, чтобы через несколько минут остановиться совсем.


– Похоже, Красноуфимск, – говорит Влад. 

 
Оба молчат. Затем, приходя мало-помалу в себя, придвигаются к окну, пытаясь рассмотреть, что же там снаружи. Они видят освещённый пустынный вокзал, за ним поднимается в темноте город, ночью кажущийся более привлекательным, чем обычным днём.
– Знаешь, что раньше здесь был океан? – спрашивает Влад.
– Что-то смутно помню. Наверное, в школе проходили.
– Когда-то здесь плавала рыба с зубной спиралью, похожей на циркулярную пилу – геликоприон. И не только она.


Они глядят на освещённый вокзал, представляя, как совершенно иная жизнь кипела на этом пространстве миллионы лет назад. На несколько минут ночная тьма превращается для них в тёмные глубины океана: громоздятся друг на друга кораллы, образуя затейливый риф, то плавно, а то толчками перемещаются моллюски замысловатых конфигураций, подрагивают чьи-то щупальца, сжимаются и разжимаются трубки, симпатичные трилобиты таращатся на них выставленными на стебельках фасеточными глазами, раковины круглые, вытянутые, в виде веера лежат на дне, и среди всего этого разнообразия жизненных форм шныряют страшные хищные рыбы.

 
Картинки мешаются перед Златиным взором.
– Хочу спать, – бормочет она. 
Влад помогает ей улечься на полку, целует в лоб, заботливо укрывает одеялом.
– Спокойной ночи, Златик, или скорее спокойного утра.


Далеко на горизонте уже проступила светлая рассветная полоса. Под возобновившийся стук колёс Злата погружается в сон. Ей снится бледный таинственный лабиринт, она бредёт по нему в полном недоумении, не понимая, зачем она в нём оказалась, и слышит, как очень издалека зовёт её какой-то знакомо-незнакомый голос. Злата чувствует, что голос звучит с конца лабиринта, оттуда, где наверняка расположен невидимый выход. И Злата идёт на голос. Идти то тяжело, то совсем легко, то снова трудно, но она спешит на призыв, ей надо дойти, обязательно дойти, непременно дойти, и почему-то, к своему удивлению, она точно знает, что имя зовущего – Ян.
Ложечка постукивает о стакан, и Злата просыпается. Оказывается, Влад уже два раза выпил чаю и теперь, полулежа на полке, читает детектив про Ниро Вульфа. За окном вовсю светит солнце.

 
– Сколько времени? – бормочет Злата.
– Начало первого.
– Ох, ничего себе…
Она садится на полке, растрёпанная и всё ещё сонная. Трёт глаза и спрашивает:
– Влад, ты знаешь кого-нибудь по имени Ян?
– Нет. Не самое распространённое имя. А что?
Злата рассказывает ему свой сон. Влад с усмешкой откладывает книгу.
– Мне чего только не снится: мотоциклы, байдарки, снег, леса и ты, конечно. Завтракать будешь? Принести тебе чаю?
– О, да! – Злата счастливо улыбается.


После завтрака она нежится на полке, посматривая на станции, мимо которых они проносятся, и безуспешно пытается разобрать их названия. 
Во второй половине дня поезд благополучно прибывает в Москву.
Когда по тесному коридору пассажиры двигаются к выходу на платформу, две крашеные в рыжий шестидесятилетние тётушки обсуждают Злату с Владом:
– В советское-то время молодёжь так себя не вела, воспитание было другое, а нынче, ну что за бесстыдство! Да и посмотрите на неё: тощая невзрачная, на голове три волосинки, а муж за ней ухаживает, и чего только мужики в таких находят…
На платформе Злата демонстративно проходит мимо кумушек, стуча колёсиками чемодана. Завидуйте, клуши!


Она хотела, чтобы в Москве они из экономии жили у материной знакомой (та сама активно предлагала свою квартиру), но Влад настоял на гостинице.


Оставив вещи в номере, они решают сразу разделаться со съестными подарками от Эмилии, берут такси и едут по нужному адресу в центр. Знакомая матери по имени Ольга Аркадьевна, облачённая в атласный домашний костюм с крупными цветами, встречает их в солидной сталинке на Тверской-Ямской. Концертмейстер из Тюмени, она живёт в Москве уже пятнадцать лет. Покудахтав над вареньем из шишек, она усаживает визитёров пить чай, сама же лопочет:


– Ой, я твоей маме всегда говорила: зачем вы там живёте? Такие холода, с транспортом плохо и зарплата поди у вас маленькая, да, Владислав?
– Тёть Оль, Влад скоро откроет своё дело, связанное с туристической экипировкой, он в этом отлично разбирается, – с гордостью говорит Злата.
– Ах, своё дело? А не опасно? В Екатеринбурге же преступность! О-пэ-гэ, разве нет?.. Вы, Владислав, случайно не с Уралмаша?
– Нет, – мрачно бросает Влад.
Его хмурый взгляд симпатии у Ольги Аркадьевны не вызывает.
– Ах нет… а случайно не из Нижнего Тагила? Там всегда была такая обстановочка…
– Тёть Оль, – вмешивается Злата, – Влад из Свердловска, из семьи инженеров. Он закончил университет.


С явным недоверием Ольга Аркадьевна бормочет: ну да, ну да, но ты-то, Златочка, из артистической среды, надо в Москву перебираться, тут и возможности, и условия, и знакомства, и денег, конечно, куда больше, ну что там в провинции…


Тут Влад решительно поднимается:
– Спасибо, нам пора. Мы только на три дня, у нас большие планы.
– Так вы поприкидывайте, – уже в прихожей Ольга Аркадьевна всё ещё гнёт свою линию, – вы – ребята молодые, у вас детки родятся, надо о них подумать, зачем гробить жизни на вашем Урале.
– Ага, подумаем, – кисло отвечает Злата.
– И думать нечего, – говорит Влад.


На лифте они спускаются молча. Влад слегка постукивает носком правого ботинка, кабина нервно подрагивает.
– Уф, – выдыхают они, оказавшись на улице.
– Ненавижу ту точку зрению, когда считается, что свою успешность надо обязательно доказывать через столицу. Пресмыкаться перед Москвой и москвичами, хоть коренными, хоть приезжими – это не для меня… но, – Влад со страдальческим видом смотрит на Злату, – может, ты хочешь переехать?
Злата берёт его под руку, серьёзно заглядывает в глаза.
– Я хочу быть там, где ты.
– Тогда точно остаёмся дома, – выдыхает Влад. – Ладно, давай забудем про эту тётку.


Злата достаёт путеводитель и открывает на заранее заложенной странице.


– Тут рядом метро Маяковская – одна из самых красивых станций. Посмотрим?


Спустившись в вестибюль Маяковской, они задирают головы. На потолке в овальных куполах сияют окружённые светильниками нарядные мозаичные панно: дымят на них заводские трубы, летят самолёты и дирижабли, цветут яблони, наливаются соком плоды, кружатся чайки, здоровые счастливые люди играют в волейбол, прыгают с парашютом, в воду и на лыжах с трамплина, убирают хлеб, трудятся на стройках – словом, на фоне ясного синего неба разворачивается ослепительный день Страны Советов.


Занятное зрелище, но Влад опускает голову и, подойдя к одной из колонн, кончиками пальцев трогает красный с тёмными вкраплениями камень, которым она облицована.
– Смотри, это наш уральский родонит, – говорит Влад – когда-то из него делали изысканные ценные вещи, лучшие художники рисовали проекты изделий: канделябры для Эрмитажа, вазы, фигурки птиц и животных от Фаберже, часы, каменные ягоды, шкатулки в виде пасхальных яиц, тончайшие стаканы, чаши, даже флаконы для духов.
Злате странно и приятно встретить в Москве их родной камень, целой розовой глыбой стоящий в самом сердце Екатеринбурга. К нему любят на счастье прикасаться влюблённые, и сейчас она тоже поглаживает гладкий отшлифованный бок колонны. Какой нарядный!
– Ага, красиво, – ворчит Влад, – а ты в курсе, что эта станция – убийца нашего родонита?
– Почему? – недоумевает Злата.
– Потому, что после того, как его целыми блоками использовали на облицовку подземного дворца для ма-а-а-сквичей, он из ценного поделочного камня, изделиями из которого гордились, одним махом превратился в облицовочный, и с ним перестали церемониться. А ещё красный, значит, пролетарский, значит, везде пойдёт.
Дед Владислава был геологом, и от него маленький Владик слышал в детстве много занимательных и подчас драматических рассказов из истории минералов и горных пород.


Три дня они проводят в Москве, и Влад постоянно ворчит, что Москва тянет одеяло на себя, презирает регионы, не видит между ними разницы и не даёт им культурно развиваться, считая всех лишь вялыми копиями себя самой.


Приехав в Питер, они идут в Исаакиевский собор.  Там к ним привязывается пожилая коренная петербурженка – маленькая, не в остромодном, но тщательно продуманном наряде, похожая на учёную очкастую обезьянку:
– Давайте я вам всё покажу, вы ведь приезжие, меня не обманешь.


Влад со Златой пытаются её игнорировать, но «обезьянка» следует за ними по пятам, спеша поделиться с ними своей питерской «культур-мультур»: уже четвёртый собор на этом месте, построили, разобрали, перестроили, Александр I, инженер испанец Августин Бетанкур, архитектор француз Огюст Монферран, Николай I, а вот посмотрите, какая уникальная вещь – малахитовые колонны,  а знаете откуда привезли шестнадцать тонн малахита? Из Нижнего Тагила, да, представляете из какой чёртовой дали?! Ах, нет ничего прекраснее русского малахита! Это же чудо-чудное, красота красивая! Ах, нигде не относятся к малахиту так, как в России! Бажов, малахитовая шкатулка, Данила-мастер – наша гордость. Ну, оцените же наконец эту роскошь!


 Влад не выдерживает:
–  Из-за этих колонн русскому малахиту настал конец.
– Не понимаю… вы о чём? – смущается культурная петербурженка.
– О том, что после того, как эти колонны поставили в общедоступном месте, аристократы потеряли к малахиту интерес. Они решили, что этот камень, во-первых, не ценен, раз его могут видеть все, кому не лень, а, во-вторых, что его полно, раз из него делают такие огромные колонны. С тех пор остальной малахит пошёл на пепельницы, табакерки и всякую подобную фигню, которую все подряд захотели иметь.  Некоторые даже дорожки умудрялись посыпать малахитовой крошкой, представляете? Думали, земля будет вечно производить всё для их прихотей. Вот так и умер русский малахит… Не знали об этом?.. Пойдём, Злата.

      
За обедом в кафе Злата смеётся:
– Как ты её уделал…
– Это я ещё не рассказал, как в советские годы вывозили за рубеж редчайший чароит, лишь бы валюту в карман положить. Ни одного достойного большого изделия для России не изготовили. Одна только итальянская фирма вывезла две тысячи тонн, так что теперь в Италии запасов чароита больше, чем у нас.


Впрочем, к Питеру Влад более благосклонен, чем к Москве. Наверное, потому что Питер уже не столица, а, может, ему просто нравится северный ветер с Финского залива, но всё равно, когда настаёт день отъезда домой, он очень рад. 



***
Середина октября в Екатеринбурге совсем холодная. Унылое небо проливается дождём вперемешку с мокрым снегом, однако для Златы город вновь наполнен золотом: золотыми цветами распускаются фонари, плавают, отражаясь в больших лужах, их огни, золотом отливают купола близлежащего нового собора, золотым сиянием окутаны даже голые ветви деревьев, и золотисто-красные трамваи оглашают округу частым весёлым звоном.


С бьющимся сердцем Злата спешит домой. Вот она уже заворачивает во двор, вот поднимается на лифте, вот открывает дверь. Дома Эмилия кипятит чай к её приходу.
– Где ты так долго ходила?
– Потом, ладно, мам? – бросает Злата и закрывается в их с Владом комнате до его прихода.


Скользнув к шкафу, Злата отпирает его золотым ключиком. Во все глаза глядит она на себя в большое зеркало на дверце. Действительно ли она изменилась или ей кажется? Одной рукой она задирает свитер повыше, другой трогает свой голый живот. Прикасаясь к нему осторожно, она поворачивается в профиль. Увы, пока ничего не заметно, пока и не может быть заметно.


Злата отходит от зеркала и приближается к окну. Чуть отведя занавеску, смотрит она во двор, туда, где, наплевав на непогоду, носятся беззаботные мальчишки. Она и сама бегала там ещё, казалось бы, так недавно. Злата снова кладёт руку на живот и смотрит уже не во двор, но как бы вглубь себя, она прислушивается, пытаясь ощутить новую, зародившуюся в ней жизнь, однако всё, что она пока слышит – это скрежет ключа в замке в коридоре.

   
Злата делает несколько шагов и замирает посреди комнаты, ловя знакомые звуки – ага, Влад повесил куртку на вешалку, ага, он поставил в калошницу ботинки, ага, теперь он обсуждает с Эмилией скверную погоду.  Злате нравятся эти мгновения, когда лишь ей одной известен секрет новой жизни. Она приоткрывает дверь комнаты, высовывается в щель и тихо, стараясь на разрушать значение этих минут, произносит:
– Привет!


Затем она отступает, пропуская Влада внутрь. Влад закрывает за собой дверь. Они стоят друг напротив друга, а потом раз, два, три… Злата берёт его руку и кладёт себе на живот. Она улыбается, всё объясняя глазами, и Влад это «всё» понимает. Он осторожно обхватывает Злату за талию и, приподняв её над полом, тихонько кружится с ней комнате.   
– Пока ещё лёгкая, – смеётся Злата, запрокинув голову.
Вдруг тень сомнения пробегает по лицу Влада. Он спрашивает:
– А точно?
Злата молча кивает, улыбаясь ещё шире.
– Эмилия в курсе?
– Конечно, нет. Ты должен быть первым.


Влад садится на диван и сажает Злату к себе на колени. Несколько минут они остаются наедине, деля тайну новой жизни теперь уже вдвоём. Затем Влад предлагает:
– Ну что, пойдём скажем?


Он бережно опускает Злату на пол, и они отправляются на кухню, где Эмилия в изящном домашнем кимоно, с укладкой и макияжем даже дома, не дождавшись дочь к чаю, пьёт его сама из чашки, расписанной пышными розами, которые Злата считает до ужаса пошлыми.
– Мам, у нас с Владом будет ребёнок.
– Летом станете бабушкой.


Не донося чашку до рта, Эмилия резко возвращает её на блюдце.
– Ох, ну и новость! – от неожиданности её голос чуть-чуть садится. – Я считала, вы с этим повремените, молодёжь теперь не торопится.


Злата думает: ну, вот сейчас мать начнёт разоряться: надо было сначала подзаработать побольше, надо было сначала просто пожить вдвоём, надо было то, надо было сё, но вместо этого Эмилия встаёт, обнимает Злату за плечи и усаживает её на самую удобную часть кухонного уголка.


– Давайте поужинаем вместе в гостиной, а ты посиди, я сама накрою на стол.
(Обычно Эмилия ест отдельно от них, следуя своему особому режиму и диете).
– Отличная идея, я вам помогу, – говорит Влад.


За общей трапезой Эмилия предаётся воспоминаниям:
– Я не хотела заранее знать пол ребёнка, но многие говорили, что будет мальчик. По форме живота определяли… ой… по каким-то народным приметам, я уж и сама забыла… Люди говорили, а я думала: что ж, будет мальчик, назову Яном. У меня в детстве был такой хороший сосед Ян. Всегда нравилось это имя.

 
Влад со Златой изумлённо замирают и переглядываются, спрашивая друг у друга глазами: ты помнишь в поезде? Мистика какая-то, чудеса…
– Чему ты удивляешься? Я же рассказывала тебе про это, Злата… – продолжает Эмилия.
– Не помню, – удивляется Злата, – абсолютно не помню.


Влад замечает:
– Как по мне, отличное имя. Ценно, что короткое, подойдёт к длинному отчеству.


На секунду Злате кажется, что мать вновь лелеет давно утраченную надежду: вдруг в семье наконец появится кто-то яркий талантливый, во всех отношениях экстраординарный – красивый артист, отличный танцовщик, а не блёклая бездарь, как Злата. Однако эта мысль, промелькнув в голове, испаряется, подобно капле влаги на жаре.


Эмилия начинает советовать: ешь побольше икры, зелени, фруктов, рыбы, а слишком много мяса не надо и прочее в таком роде.
– Я тебя поздно рожала, мне было трудно, а ты молодая, всё будет хорошо, – уверяет она, когда Злата, как все беременные, капризничает насчёт того, что ей страшно.


После ужина Эмилия убирает остатки еды в холодильник, и Злата, прижавшись к ней сзади так, как никогда раньше не делала, шепчет на ухо:
– Мам, прости меня, ладно?


Мать поглаживает Злату по руке. Влад улыбается, глядя на них. Дождь за окном окончательно превращается в снег. Звёздчатые пушистые хлопья неподвижно и немного театрально замирают напротив их рамы, праздничной кружевной белизной украшая этот момент. Важный момент их жизни.