Диггеры

***
(по мотивам одноименного романа-игры)

Ну вот мы и в центре большого экрана. Пока что в центре невидимой его части, в той части, где ничего интересного еще не происходит. Мы как бы находимся за горизонтом события, которого ждут все заинтересованные лица и которое с минуты на минуту должно произойти. Включи свое воображение, Сеня. Сейчас начнется. Вот-вот начнется, Кеша. Белый шум, что ты видел минуту назад, скоро развеется. Этот шум должен исчезнуть ровно в тот момент, когда под звучание серенады «Тоннель у дома» в исполнении инопланетной группы «Землеройки» над земной поверхностью театрально взовьется космический эрзац-занавес со всеми его зодиаками; а когда он взовьется, на  авансцене появятся два главных героя этого копательного блокбастера – я и супер-я. (Не слышу аплодисментов. Где аплодисменты?) Внимание: я – это тот, кто всегда рыскает где-то там, под землей, а супер-я – тот, кто удобно расположился в любимом домашнем кресле и поддерживает со мной что-то вроде телепатического контакта, налаженного с помощью хорошо известного слогана «Соединяя людей» (слоган этот, если кто забыл, принадлежит известной финской компании любителей пообщаться с пришельцами из космоса; называется она «Одинокий я»). Правда, слово «телепатический» здесь не совсем уместно, ибо оно автоматически создает препятствие воображаемую читателю на пути к пониманию того, к какому жанру отнести этот игровой гипертекст – к научно-популярной фантастике или к реалистическому повествованию, сдобренному львиной дозой кибернетического гротеска. Наладив со мной контакт, супер-я поддерживает меня в моем продвижении по выкопанным словесно-образным тоннелям, дает советы, в какую сторону двигаться, на что обратить внимание, чего поостеречься; он же собирает очки, очки в основном с золотой оправой, которые падают на него как манна небесная в случае какого-либо удачного моего маневра под землей. Иногда наши я и супер-я меняются местами; иногда составляют некое единство, работают сообща, бок о бок, как братья-близнецы, сотоварищи, единомышленники, компаньоны; наши голоса в этом случае сливаются в одно целое и понять тогда, кто из нас кем является, очень трудно; а иногда мы вступаем в фазу острой конфронтации, когда не можем поделить какую-то особо понравившуюся нам золотую, алмазную или изумрудную вещицу. Например, в позапрошлой жизни мы не поделили что-то типа «Алмазной сутры» и кое-что из «Скифского золота».  Когда мы не можем что-то поделить, один из нас – я или супер-я – выбывает из текста (по собственной воле или по воле провидения). Но ни повествование, ни игра на этом не кончается. Мое место или место супер-я занимает другой я или супер-я. В чем отличие тех, других я и супер-я, от нас нынешних, я не знаю. Не знает этого и супер-я. Поэтому лучше принять за аксиому тот факт, что «мы», кто бы мы ни были (условные Арсений Иванович и Иннокентий Семенович), взаимозаменяемы, взаимодополняемы и взаимообновляемы. Таким образом, нас можно звать и Арсений Семенович, и Иннокентий Иванович, и Арсекентий Семенович, и Инноний Иванович. А можно никак не звать. Нашим версиям нет числа. Учитывая тот факт, что мы много раз уже умирали в попытке собрать все золото мира в один спальный мешок и все изумруды с алмазами в одном Изумрудно-алмазном городе, все наши последующие реинкарнации – очень на это надеемся – заведомо обогащены опытом прошлых жизней как на земле, так и под землей, что несколько упрощает игровую задачу; окрепшие профессионально и набившие руку на золотом и изумрудно-алмазном копательном поприще, они, эти инкарнации, пришедшие нам на смену, пришедшим, в свою очередь, тоже кому-то на смену,  рано или поздно обеспечат себе гарантию, что на следующем эволюционном витке, на новом, то есть, уровне, они не потерпят физическое и, как следствие, финансовое фиаско, от коего для менее опытного я или супер-я не спасло бы ни наличие «золотого» паспорта в одной из тихих гаваней Мальты, ни гипотетические друзья из списка «Жлобс», ни тем более золотая рыбка или золотой петушок из русских сказок-несуразок. Помолимся же невидимому в облацех всеобщему нашему благодетелю, что держит в своих руках все золотые ключики от неизвестно каких зашифрованных дверей, и, оседлав механизированного дождевого червя Корнея Корнеевича (гениального инженера, которого гложет книжный червь сомнения, царь ли он, бог ли), который по мере рытья тоннеля (или туннеля) вполне мог вырасти до размера двухпутного проходческого щита «Шаи-Хулуда» из романа «Метрострой» писателя Фрэнка Герберта или песчаного червя «Надежда» (коему самое место в дюнах Руб-эль-Хали), а под конец последнего уровня вообще превратиться в червоточину, – помолимся, повторяю неизвестному богу, и отправимся в добрый путь, спустимся для начала на глубину залегания человеческих останков, коммунальных труб, телефонных и прочих кабелей и начнем-таки поскорее свою подземную одиссею. Да помогут нам «Алмазы России – Саха», «Малышевские изумруды» и золотодобывающая компания «Полюс» (наши спонсоры по умолчанию). Первый уровень самый простой. Но он же и самый сложный. Место нашего вкапывания – Средняя полоса России. Там, где нет ни травы, ни дома. Пункт назначения – Эльдорадо. Ввиду мгновенной дезориентации в новых для нас условиях, к коим смело можно добавить большое количество встречаемых на пути к цели вполне предсказуемых препон, как то: кости усопших людей и плотоядных и травоядных животных, старые автомобильные покрышки, артефакты недавних и древних войн, разливанное море жести и пластика, тонны брошенной хозяйственной утвари, – легко можно стать добычей подземных монстров, кормящихся на всем этом: монструозных гробокопателей со штыковыми лопатами и мордами слепышей, подслеповатых «черных копателей» с кротовыми лапами вместо рук, навсегда потерянных для науки ископаемых археологов со вставными культиваторными резцами во рту, ищущих всюду следы подкованного Шлиманом троянского коня в вакууме. Первые могут ударить наотмашь лопатой, с испугу приняв нас за восставших мертвецов; вторые взяли моду избавляться от своих конкурентов способами, характерными для маньяков-убийц: душат, режут, выкалывают глаза, расчленяют и рассовывают части тела по кротовым норам; третьи непредсказуемы и могут просто взять и закопать вас живехоньким, бок о бок с какой-нибудь ничего не значащей археологической находкой, вроде черепа Йорика, а через год откопать и заявить коллегам-ученым, смотрите, мол, что мы откопали: шлемоблещущего Гектора в обнимку с египетским муми-троллем. 

     –  Берегись! – подает мне сигнал Арсений Иванович, – Справа по борту, параллельно тебе, как землеройка, роет тоннель заблудившийся под землей «лесник», уходи от него влево и на три метра вперед, там увидишь деревянную резную шкатулку, в шкатулке золотой петушок, хватай его и рви когти оттуда, ибо в кильватере у тебя уже два оскалившихся гробокопателя, а откуда-то сверху ковш экскаватора грозит докопаться до тебя, как до правды.
     –  Ой, а это кто такие? Грязные, тощие, полумертвые, как дети Бухенвальда!
     –  Это не дети Бухенвальда, это дети подземелья, выращенные в кимберлитовых трубках и отпущенные на все четыре стороны без руля и ветрил. Их глаза легко спутать со светящимися во тьме алмазами – потянешься за ними, и тебе каюк. Держись от них подальше. Оставь этим детям все найденное нами в прошлой жизни. Это спасет нам нашу нынешнюю жизнь, последнюю, возможно. А если в придачу к найденному отдашь им свое золотое кольцо, потерянное шансонеткой Надеждой Кадышевой на просцениуме во время концерта на Колыме и найденное тобой у нее в гримерной, но уже после концерта, есть шанс, что мы с тобой быстро перейдем на следующий уровень. Попробуй, Иннокентий Иванович.
     –  Ура, Арсений Семенович! Попробовал. Получилось. Мы на новом уровне.
     И вот мы вкапываемся дальше и глубже, следуя по гравийным пятам Корнея Корнеевича, прислушивающегося к звукам работающего на износ механизированного (так и хочется сказать «компьютерного») червя. На что они похожи, эти звуки? Они похожи на аккорды взрывающегося попкорна в выхлопной трубе микроавтобуса, плывущего по растопленному летним зноем маслу асфальта где-нибудь в Северной Америке, асфальта, из которого вытапливается, как жир, мираж Изумрудно-алмазного города размером с Нью-Мехико. Они, эти звуки, похожи также на храп Вильгельма Телля, стреляющего во сне из ядерного оружия по большому яблоку, установленному на голове Статуи Свободы. Это ужасные звуки. Но от них никуда не деться. Хуже этих звуков только «Похоронный демарш» Шопена, сыгранный задом наперед в Большом зале Московский консерватории, набитом мертвецки пьяными зрителями. Где-то совсем близко, в десяти минутах рытья, слышен какофонический гул столичной подземки. Можно даже различить мужской голос диктора, объявляющего следующую остановку: «Александровский сад».
      – Совсем скоро, – говорит супер-я, — на нас обрушится целый вал драгоценностей из кремлевского ГОСХРАНа. Будь готов.
     – Всегда готов! – отвечаю я. – Как пионер готов, как школьная готовальня.
     – Мы приближаемся к Алмазному фонду, находящемуся глубоко под землей, под правым крылом Оружейной палаты. Вот они, алмазы «Орлов» и «Шах». Клади их в мешок. Первый алмаз – подарок графа Орлова жене генерального директора группы компаний «Алроса» Екатерине Великой (190 карат), второй, «Шах», преподнесен лично в руки Николаю I духовным лидером Ирана Аятоллой Хомейни, якобы для улаживания конфликта между двумя странами: имеется в виду убийство А.С. Грибоедова религиозными иранскими фанатиками во время премьеры на Международном кинофестивале в Москве фильма «Тегеран-43»; случилось это, если мне не изменяет Мнемозина, 11 февраля 1829 года. Я к тому клоню, чтобы ты алмазы не спутал с ненужными нам хризолитами, сапфирами и прочим никчемушным барахлом. И прихвати заодно вот этот вправленный в брошь огромный изумруд в 136 с лишним карат и вон тот «Алмазный трон» царя Алексей Михайловича. А теперь копай и беги, беги и копай. В десяти метрах от тебя с десяток отрубленных ощерившихся собачьих голов, подгоняемых электрометлами новых опричников, роют в нашу сторону тоннель размером с Ла-Манш; головорез Малюта Скуратов, главарь их, только и ждет, чтоб поставить нас к шведской стенке, как заправский чекист-монархист с Лубянки, и расстрелять дерьмом из прямой кишки, будто чугунными ядрами из пищали; а тут еще какие-то бесы в скоморошьих масках тянут к нам из всех земляных щелей свои богопротивные костлявые ручонки, похожие на садовые буры; а следом за ними поспешает резвый стахановец с киркой в форме филиппинца киркорова, норовящий вонзить ее в первую попавшуюся задницу.
     – Жми кнопку, говорю.
     – Какую кнопку?
     – Тревожную. Красную. Пожарной сигнализации. Без разницы. Нужно срочно поднять воздушную тревогу. Вызвать хаос районного масштаба. Рассредоточить всех этих нелюдей по разным сторонам Кремля.
     – Не видно тут никаких кнопок. Откуда им тут взяться, я же не в электрифицированном бункере нахожусь.
     – Тогда сорви вишенку, что висит над правым ухом. Она, по идее, должна сделать тебя на время невидимым для всех этих тварей.
     – Ты о чем? Что за вишенка? Где она? Откуда в таких подземельях взяться ей? Я не ослышался? Может, ты имел в виду вешенку? Гриб?
     – Вон же, вон. Слепой ты стал, что ли, как крот, не видишь.
     – Бог мой, да это же целый шоколадный вишневый торт! «Шварцвальд» называется, я такой в прошлой жизни ел. Интересно, это настоящий крем шантильи или нет? Ух ты, какие воздушные шоколадные коржи! А вишня какая! Ну прям Амарена в сиропе! Вкусно-то как, господи! Ну что, видно меня?
     – Нет, не видно. В экранную лупу даже не разглядеть.
     – Слушай, а почему бы нам не начать убивать их. Ведь есть же какое-то средство от этой подземной нечисти, кроме как стать невидимым минут на пять.
     – Спроси у Корнея Корнеевича; может быть, он знает.
     – Эй, Корней Корнеевич, слушай, ты же у нас технарь, так ведь, МФТИ как-никак заканчивал; может, ты в курсе, как нам от тварей этих отмежеваться, как их в конце концов разоблачить и уничтожить, по отдельности или всем скопом, раз уж более миролюбивого способа избавиться от них не найти.
     – Странный вы человек, Арсений Иванович, как и вся наша «позолоченная молодежь». Вы сначала глаза себе зальете алкоголями разными, мозг затуманите западной новой вещественностью запретной, а потом жалуетесь на плохую картинку перед глазами, на мутную муть, на нулевую видимость, помехи какие-то со всех сторон наблюдаете, руками размахиваете, врагов кругом придумываете. Продолжать?
      – Ну продолжи, будь человеком.
      – Отдаете дань «Экспрессионизму», кланяетесь «Кубизму», заискиваете перед «Импрессионизмом», завидуете «Модернизму» и т.д.  Отрезвиться вам надо, судари мои, на свежий воздух выбраться. Вспомните Пушкина, как там у него: «Все моё», – сказала Златовласка; «Все моё», – сказал Булат Окуджава; «Всё куплю», – сказал Златовласка; «Всё возьму», – сказала Булат Окуджава.
       – Красиво врешь, старик. Скажи, ты часом не Златоуст? Не могли такого сказать ни Златовласка, ни Булат Шавлович, у которого, помнится, песня еще с такими словами есть: «Стать богатеем иной норовит, // Золото копит, ночами не спит». А красавица Златовласка, уроженка Чехии, то есть чешская Zlatovlaska, так та вообще поседела бы, если б ее кто-нибудь обвинил в навязчивом желании совершать бесконтрольные покупки в Пражских торговых центрах средь бела дня и глубокой ночью. И вообще ты не прав насчет алкоголей и всего такого прочего: ежели мы и видим движущиеся картинки с разными чудаковатыми образами, как будто с Выставки Достижений Народного Хулиганства, значит так тому и быть, значит, какой-то посыл в этом особенный. Лучше давай-ка вкапываться дальше, чего стоять без дела, заводи своего механизированного червя и рой дальше. Дело мастера боится. Молчаливый ты нам больше нравишься. Дельного совета от тебя все равно не дождешься.
     – Прием, Арсений Иванович, как слышно. Я тут подумал, что переход на следующий уровень нам обеспечивает не количество собранного на пути к Эльдорадо добра, не коллекционерское к нему отношение, но филантропическое: через приобретение его – пусть не всегда законным путем – и последующую передачу на баланс подпольного благотворительного казино в Лас-Вегасе, на наших глазах растут не только количество призовых очков-авиаторов с золотой оправой, но и шансы выжить от укуса очковой змеи, буде выпадет нам когда-нибудь случай встретиться с ней на земле. В общем, я пришел к заключению, Арсений Иванович, что нам надо начать действовать во благо и в интересах всего человечества, больного прогрессирующей деменцией.
     – Бинго, Иннокентий Семенович. Мы на следующем уровне.
     –  Ты уверен?
     – Уверен.
     – Послушай, Арсений Иванович.
     –  Слушаю.
     –  Давай возьмем небольшую паузу. У меня к тебе несколько вопросов возникло под ходу игрового процесса.
     –  Но ведь во время паузы мы не сможем общаться. Мы замрем на месте, зависнем в пространстве и времени, нас намертво парализует та удлиненная, как туловище таксы, клавиша на клавиатуре жизни, что отвечает за остановку дыхания и сердца.
     –  А ты попробуй. 
     –  Хорошо. Нажал на паузу. Ну, что чувствуешь?
     – Голова вроде как работает. А вот руки, ноги совсем не шевелятся.
     – Так что там у тебя за вопросы, задавай.
     – Вопросы такие: наступит ли смерть после пяти, восьми или десяти умираний; как мы поймем, что окончательная смерть, смерть без права переписки и права возобновления копания, все-таки наступила; есть ли жизнь за пределами наших земляных работ, вне всей этой копательно-собирательной рутины.
     – Ты меня об этом когда-то уже спрашивал; может быть, в позапрошлой жизни, может, десяток жизней назад. Не помню. Или это я когда-то тебя об этом спрашивал. Короче, я не могут ответить на твои вопросы. Я бы на твоем месте задался другим вопросом.
     –  Каким?
     –  Что будет с нами и окружающим нас миром, когда мы соберем все подземное золото мира, включая закопанных грабителями золотых будд, спрятанное российскими властями на дне Байкала «Золотое кольцо» России, переплавленное в «Золото Маккены» «Золото партии», включая все якутские алмазы и колумбийские изумруды, и раздадим их всем остро нуждающимся в них Соросам и Уроборосам. Успокоимся ли мы на этом? Проведем ли остаток жизни в довольстве и благоденствии как люди, выполнившие свой долг до конца? Или выпадет на нашу долю какая-нибудь новая миссия?
     –  Что еще за новая миссия?
     –  Миссия, которая будет выполняться не под землей, а под водой. Под водой или в открытом космосе.
     –  И что мы там будем делать, под водой-то.
     –  Ясное дело, искать сокровища, галеоны сокровищ.
     – Ну а в космосе что мы забыли? Что там такого, кроме планет, звезд, космического мусора и космической пыли? И вообще, Арсений Иванович, неужели нет для нас сюжета позанимательней. Знать бы, кто все эти подземные ходы и сюжетные линии для нас выстраивает. Поразмышляйте на досуге, кто бы это мог быть. А ты, Корней Корнеевич, ответь, не отмалчивайся, когда не просят, нет ли возможности устроить нам свою жизнь на каких-то других физических и математических началах, не так, как нас запрограммировала вселенная, а как мы сами того хотим, как велит нам наш разум и наша совесть. Неужели нет других программ, кроме программы «Время» или «Вести», задающих ту жизненную перспективу, которая нас, сказать по чести, совсем не устраивает. Потому что она, перспектива эта, не облагораживает и не возвышает нас над серой убогой действительностью. Скучно вот так вот всю жизнь рыть тоннели, будучи загнанными под землю, как троглодиты, и что-то там собирать, и от кого-то там убегать, кого-то убивать за презренный металл и камни, не имея перед собой благой, все примиряющей цели. Скучно так жить, господа землекопы. Скучно.
     – Но у скуки есть тем не менее свои преимущества, – вставил слово Корней Корнеевич.
     – Это какие? Дай пример.
     – От скуки человек может не только выть, но и большим художником заделаться. А художество – как и искусство в целом – такое ремесло, которое способно вывести сознание человека на новый уровень. Похожим образом космический корабль выводит искусственный спутник на орбиту Земли. Я вот недавно, судари, придумал в процессе рытья, чисто для эксперимента придумал, один стишок – выкроил, что называется, время, – содержащий в себе совсем другую реальность, нежели ту, в которой обитаем мы. Послушайте:

Ты — Марио, а я твой буду брат Луиджи.
Не вытащить нас впредь из сказочной игры.
Но надо подойти к экрану жизни ближе,
Чтобы увидеть нас, какие мы внутри.
Я научу тебя играть. Ты вспомнишь детство.
Перед тобою цель — найти принцессу Пич,
Пройдя от сих до сих Грибное Королевство;
Но это трудно все ж — искомого достичь.
Три жизни у тебя есть про запас. Но глупо
Терять не стоит их. Умней будь, берегись
Опасных злых грибов и черепашек Купа.
Я, если что, с тобой, ты за меня держись.
Чтоб их убить, вот так (показываю) прыгай,
Всех до единого нейтрализуй, братан.
А может, этот всё совсем, совсем не игры.
З д е с ь  интересней, да? Какая ж скука — т а м.
Преград любых полно. И бонусов немало —
Ищи монеты под землей и в небесах,
Чтоб жизнь тебе еще одна подарком стала.
Одну ты потерял. А что причиной? Страх?
За каждого врага поверженного — сотни
Очков получишь в дар. Я расскажу потом,
Какой в них толк. Пока ж вот этого прихлопни,
Тому дай жару, с тем расправься-ка врагом.
А если встретишь гриб оранжевый, то в ступор
Впадать не стоит — взять его спеши тогда,
Чтоб Марио легко преобразился в «Супер»,
Чтоб кирпичи башкой мог разбивать он, да!
Все замки обойдем вприпрыжку, злые в меру,
Дракона победим, а он — наш главный бич.
Все уровни пройдем в восьми мирах, я верю.
И выйдем из игры: мы и принцесса Пич.

     – А эксперимент заключается в том, получится ли у меня стать этим Марио или Луиджи, если мне удастся сделать прочитанное вам стихотворение своим программным заявлением Миру, своей путевкой в альтернативную вселенную, сделать программным обеспечением, так сказать, на котором, вполне возможно, будет работать моя версия жизни. И вот я рою и рою, занимаюсь как будто самой черной работенкой, какую можно только измыслить для такого ученого и щепетильного человека, как я, сомневаюсь ежеминутно, кто я есмь, царь ли, бог ли, раб ли. И что же получается. А получается то, что вы видите вокруг себя одно: гробокопателей, «черных копателей», ископаемых археологов и т.д., а я вижу совсем другое. Вы ослеплены золотом, алмазами и изумрудами, а я ослеплен принцессой Пич, моим светом в конце туннеля. Нам кажется, что мы делаем одну работу, а получается – что нет.
     – Глубок ты копнул, Корнеич; истина, она может быть на поверхности лежит, а ты вглубь самую ушел, на метафизическое дно опустился. К самым приискам прикоснулся.
     – Может быть, я не прав, господа, – говорит то ли Арсекентий Семенович, то ли Инноний Иванович. – Но чутье мне подсказывает, что пора нам снова включаться в дело. Слышишь, Корнеич, заводи свою проходческую шарманку, включай песчаного червя.
     – Стой, Арсений. Не торопись. Корней Корнеевич дело говорит. Зациклились мы на монстрах. Надо выходить из игры. Или придумать себе другое занятие. Какую-нибудь другую жизнь, прямо противоположную той, что мы ведем сейчас. Такую, где у всех на слуху будет группа «Земляне», а не «Землеройка», где шлягер 80-х – это «Трава у дома», а не «Тоннель у дома», где люди не общаются с пришельцами из космоса с помощью слогана «Соединяя людей», где не исполняют задом наперед  Шопена в Большом зале Московский консерватории, набитом мертвецки пьяными зрителями. Не исключено, конечно, что мы находимся в аду и до скончания времен обречены вести такое вот подземное существования, какое ведем в данный момент. Но, если честно, ад я представлял себе иначе: в виде падающих в случайном порядке фигурок «Тетриса», каждая из которых представляет из себя геометрический образ человека, наделенного сознанием, но лишенного свободы воли.
     – Надо копать, ребята. Надо копать. Только так мы до чего-нибудь докопаемся, до основ чего-то, до какого-то фундамента, краеугольного Алатырь-камня.  Нельзя останавливаться на достигнутом. Паузы и остановки для нас смертельны. Не хотелось бы опять начинать жизнь сначала, с нуля, какую бы роль не играл он, нуль этот, в двоичной системе счисления. 

***