Метаморфозы или мир полон любви

– С дороги!
Что же это? Вздыбилось прямо передо мной. Судьба? Предопределение? Или это и есть мой несчастный удел? 
…вечно быть сбитым с пути... быть раздавленным… гадом! Быть растоптанным, возлежащим в обнимку с сорной травой на обочине!.. Да ещё и с кишками наружу…
– Нет!
Я простёр руки перед собой, не моля, но требуя защиты.
– Вот только не надо сразу кричать и возмущаться. Ничего сверхъестественного не произошло.
– Как же не кричать, как же не возмущаться, когда твоё копыто мне чуть ногу не отдавило?!
– Прошу прощения и повторяю, ничего сверхъестественного не произошло, я просто не успела вовремя остановиться. Когда  торопишься на свидание, всегда мчишь во весь опор, а тут под ноги вдруг бросается человек! Зачем?! Откуда?! Кстати, откуда ты взялся, человек?
– Прилетел верхом на орле!
– Верхом на орле?! – от удивления её грубая рука тронула себя за грудь. Кожа (вся серая в яблоках) блестела от пота, тело разгорячённое гоном источало еле заметный пар. – Разве это возможно?
– Возможно?! – теперь уже изумлённый я смотрел на ту, которая меня только что чуть не сшибла, верней на то, как женский полногрудый торс её плавно перерастает в лошадиный круп.
– Милый, скачи скорей сюда! – до того низкий женский голос вдруг сменила звонкая труба.
Её «милый» примчался незамедлительно, окутав нас всех клубами дорожной пыли. Был он чёрной масти, с неухоженной бородой и не в меру распалённый.
– Кто это?! – набросился он на свою подругу.
– Ты что, сам не видишь?! Человек!
– Я вижу, что человек, как вижу и то, что ты, тоже наполовину человеческая самка, премило с ним беседуешь!
– Что?! Ты ещё смеешь меня ревновать! – бородатый жеребец получил неожиданный отпор. – Ты, которого вчера Артемида поймала в кустах со своей любимой оленихой! Знаешь, почему она до сих пор не накормила тебя досыта стрелами из своего колчана?! Да потому что это я упросила Зевса защитить тебя перед его дочерью!
– Защитить?! Что ж благодарю тебя, любимая! Вот только все знают, что громовержец ничего не делает без последующей выгоды для себя. И раз уж так вышло, что отныне мы не таим ни от кого секретов, скажи, чем ты угодила этому любителю коров?!
– Подлец! Животное! – копыто, которое немногим ранее чуть не отдавило мне ногу, на этот раз со всей силой ударило в покрытую густой шерстью грудь бородатого ревнивца.
Гневом и яростью налились глаза кентавра, возмутилось в нём всё, что должно было возмутиться от кончиков волос на его косматой голове до конского хвоста.
– Беги! – страх (и ничего больше) вырвался у меня из груди.
Полуженщина-полукобылица, увлечённая азартом противостояния доминанте, не поняла той простой мысли, которую я пытался до неё донести. Обе сущности в ней пребывали в нерешительности, абсолютно не зная теперь, что делать дальше. И если одна сущность пыталась хоть как-то думать, то вторая в нетерпении переминалась с ноги на ногу, копытами отбивая на земле четырёхтактный ритм.
– Скачи! – крикнул я, сражённый озарением, и дланью (что было сил) ударил по крупу.
Она рванула с места, ревнивец за ней. Началась погоня. На какое-то время я даже подумал, будто потерял их из виду, будто они растворились в призрачной яви, будто их и вовсе не было…
Однако всё, что должно было произойти ранее, всё равно произошло, с той лишь разницей, что эта дикая, ужасная сцена случилась уже на моих глазах…
Они сделали круг и снова стали приближаться. Едва кентавр настиг свою жертву, как всё случилось самым естественным и в то же время самым непотребным образом, они даже не попытались скрыть свой позор в ближайших зарослях кустарника или, на худой конец, хотя бы в клубах серой дорожной пыли.
Я всё видел, несмотря на своё слабое старческое зрение, всё понимал, но ничего не мог поделать, кроме одного – начертить у себя на лбу две буквы священного для всех избранных алфавита: первую и последнюю…

Потом, когда кентавры провожали меня к Гермесу (главному распорядителю горной поляны), бородатый был уже не так сердит. Он спросил, правда ли я прилетел к ним верхом на орле? Я ответил, что это сущая правда, что орла мне одолжил один мученик, прикованный к скале недалеко отсюда.
– Прометей, – с уважением закивал тот, кто ещё недавно ревновал ко мне и злился, а затем предупредил, – ты облегчил страдания храбрецу, бросившему вызов богам, больше никому здесь об этом не рассказывай.
– А о чём же мне рассказывать? – вдруг спросил я.
– О любви, – вставила та, над которой только что жестоко надругались. – Этим местом правит любовь: здесь всё подчинено любви, здесь любовь в каждом мгновении и в каждом слове.


* * *


– Мир тебе, чужеземец, – приветствовал меня в горах сам досточтимый Гермес в крылатых сандалиях и с лирой в руках, – как ты попал к нам, редкий гость?
– Это дар богине Афродите от наших бесстрашных мореплавателей, – ответил за меня кентавр.
– Прекрасно! – бог-распорядитель торжественно провёл пальцами по струнам. – Сегодня чужеземец прочтёт желающей публике лекцию о самой великой любви, коей он был непосредственный свидетель или которую возможно испытал сам! Да не иссякнет сила любви ни по воле богов, ни в сердцах человеческих! Ни в сердцах получеловеческих. Ни в чаще лесной, ни в воде, ни в земле, ни в воздухе!
– А сколько, сколько стоят билеты на лекцию, о, предприимчивый Гермес? – над горной поляной уже кружили миниатюрные феи-бабочки и крылатые амурчики с пухлыми задами.
– Дар богине Афродите, обитатели Олимпа, – лекция бесплатна!
– Слава! Слава нашей Афродите! Да здравствует любовь! Да не иссякнет сила любви ни по воле богов, ни в сердцах человеческих! Ни в сердцах получеловеческих. Ни в чаще лесной, ни в воде, ни в земле, ни в воздухе! – запела на все лады местная округа.


* * *

Меня слушали…
…слушали с каждым разом всё меньше и меньше. Единственным, кто не пропустил ни одной лекции, был Сократ – такой же старик, как и я. В его обязанности входило строго следить за мной, – следить, чтобы проповеди мои ни чем не отличались от классических лекций, к которым были привычны местные обитатели. По праву гостя я не смел возражать, наоборот, я был вынужден терпеть его «дружескую» опеку, как впрочем, и его неимоверную гордыню. Были дни, когда он не стеснялся называть себя мудрецом, но, к счастью, случалось и наоборот, когда мудрец в нём вдруг говорил, что он – Сократ(!) и в этой несомненной тождественности скрывалось что-то двойственное. Но что? Понять не сразу будет суждено...

– Были ли они парой?! Как пара голубей или ослов?! – Моему возмущению не было предела. –  Это всё, всё, что вас интересует, молодые люди?! Вот уже целую вечность, как день за днём, я рассказываю и рассказываю вам историю этой великой любви, несу её в сердца ваши, как благую весть, как нечто удивительное, как спасение от смерти, в конце концов…

Вот и в этот раз публики на поляне было мало: ни богов, ни полубогов, ни героев…
Все скучали. Дафнис и Хлоя, случайно забредшие на поляну перед началом лекции, были единственные люди, которые слушали меня с налётом милой грусти на лицах…
Кто бы мог подумать, что именно они вдруг зададут мне тот единственный вопрос, заставивший меня как и прежде возмутиться, и случится это ровно в тот самый момент, когда я неосторожно вознамерюсь обрести в новом месте своего пребывания долгожданный покой?!
Юные пастух и пастушка выглядели теперь растерянно. По всей видимости, ни он, ни она вовсе не собирались меня обидеть, напротив, хотели казаться даже вежливыми, по определению принимая любого одинокого проповедника (лектора) за безумца, за никчёмного безумца, давно лишённого, по их мнению, главного в жизни.

– Разве любовь сама по себе не есть спасение от смерти? – «разгоревшуюся» полемику по привычке подхватил Сократ, глядя на своё безобразное старческое отражение в тихой заводи утекающей в никуда реки времени.
По любому поводу он пытается мне оппонировать (трухлявый гриб!), не поднимая глаз, как бы между делом, (ядовитая жертва торжества демократии!). Это по его прихоти наше взаимное неприятие позиций друг друга на лекциях называется диспутами (!).
Я предпринимаю отчаянные попытки, чтобы вновь не сорваться, делаю всё возможное – буквально завязываю морским узлом свой собственный язык. Оскорбление (пусть и справедливое!) всё же считается недостойным поступком в среде нашего очень узкого очень учёного мира.
Благо, чей-то молодой восторженный голос спасает меня:
– Любовь, любовь! Великий дар богов!
Это Нарцисс, затосковавший без собственного отражения, вдруг ударил ладонью по водной глади и грубо закричал на своего соседа:
– Прочь, ехидна!
Сократ повиновался, он отполз от реки времени и оскорблённый (так или иначе) замер в каменном изваянии.

Вот и поделом, – подумал я. Совсем оставлять зарвавшегося мудреца без наказания не следовало, но и самому надо быть сдержаннее…
…надо быть осторожней, два промаха на одной лекции, это уже чересчур. Этак могут начать разбираться, а там, слово за слово, и снова спросить, как я сюда попал. Одно дело, если им солгал дикий кентавр, и совсем другое, если говорить неправду придётся тому, кто дал зарок этого не делать. Тут же почувствуют подвох, соберут совет, позовут хитроумного Одиссея, а тот рано или поздно доберётся до истины, как добрался (плут!) до своей родной Итаки. Помнится, на одной из лекций он внимал словам моим с крайним подозрением. Не зря же Сократ счёл необходимым тотчас предупредить меня: именно такое лицо (один в один) у Одиссея было в ту самую ночь под стенами Трои, когда он впервые подумал о деревянном коне. – Откуда ты знаешь? – спросил я. – Рассказывали те, кто там был, – ответ сопровождался жестом, указывающим на самую вершину горы.

Я решил действовать на упреждение и для начала ответить на «невинный» вопрос пастуха и пастушки без эмоций, без сердца. Но вместо этого вдруг опять закричал:
– Немедленно прекратите! Вы ведёте себя непристойно!
Дафнис и Хлоя не откликнулись, вряд ли они даже слышали меня, увлечённые любовной игрой. Самого страшного порока они ещё не знали, но с каждым поцелуем, с каждым откровенным прикосновением приближались к нему (так или иначе), где-то по-детски наивно, но, к сожалению, неминуемо.
Тут же в помощь им со всех сторон налетели амурчики и давай стрелять в меня своими игрушечными стрелами. Это был их обычный ритуал во время лекции. До чего же милые создания! Не удержался, бегал за ними, якобы выказывая недовольство, но хватая пухлые окружности их задов, пропитанных амброзией, украдкой целовал. Малыши-то они малыши, но своё дело знают…
Обрадованные моими поцелуями, они стали до того громко вопить и трепыхаться, без устали махая своими крылышками, что в конце концов добились-таки своего – привлекли внимание к лекции уже настоящих хищников.
Самым страшным из них и коварным был Зевс. Как только он появлялся на поляне, прятались все. Вот и в этот раз у кого были крылья или четыре ноги незамедлительно спаслись бегством, остальные несчастные просто замерли на месте.
Вовремя окаменевший Сократ всем своим видом теперь виновато извинялся, – он единственный из нас, кто в сложившихся обстоятельствах мог чувствовать себя в безопасности, хотя и относительной.
Первым, на кого упал взор громовержца, был Нарцисс. Однако этот самовлюблённый болван(!) с таким равнодушием посмотрел в ответ, что Зевс принял его за бездушный цветок, росший на поляне, презренное растение, по мнению властителя, существовавшее ради того только, чтобы радовать окрестных нимф или хуже того только – стать пищей для подопечных его охотницы-дочери.
Хлоя… бедняжка, теперь метатель молний изучал её… несчастное создание. «Мелковата, – так он мог подумать, – пусть подрастёт сначала».
Дафнис… что тут скажешь? Юн и красив, как Ганимед. Впору мне было вновь чертить на челе своём две священные буквы, хотя я знал, что и они были бессильны остановить власть Эрота, простирающуюся не только на смертных тварей и людей, но и на тварей(!) бессмертных.
Зевс сделал свой выбор и ринулся к Дафнису…
О, этот божественных размеров фаллос, восставший по велению похоти! Он отнюдь не показался мне символов веры в любовь, нет, это было сущее наказание – орудие пыток из плоти и крови, готовое разорвать бедное тело юноши на две равные половинки от основания ног до головы…
Однако этого не случилось… только потому, что моя молитва немногим ранее была услышана настоящим Богом!
Если вам когда-нибудь (не приведи Господь, конечно) выпадет судьба повстречать истинную хранительницу семейного очага и покровительницу всех матерей, богиню Геру, пожалуйста, первым делом, да не убоитесь и взгляд стыдливый свой обратите на её чресла, ни чем не прикрытые, ни чем не перепоясанные. О, что за гигантская сила таится в этих упоительных чреслах! Кажется иногда, что по крепости своей они не уступили бы каменным жерновам, способным перемолоть у основания своего ни то, что боевой таран, сокрушающий городские стены во время осады, но и величайшую на все времена морскую триеру, крушение которой вы только бы видели!
Видели, видели, как бушевала стихия, как лопались канаты (словно человеческие жилы), как ломались пополам кедровые мачты, как отчаянно возопил капитан вместе со всей своей обречённой командой, когда их буквально проглотила эта бурлящая, пенящаяся между гладких чресл Геры воронка! Омут, способный принять в себя самую необузданную и жестокую власть, которая только возможна на этом свете!
Бедняга Зевс (как не старался он в делах любовных преуспеть!), нет ничего удивительного в том, что ты в панике всё время бежишь от своей сестры, куда угодно, к кому угодно лишь бы не испытывать больше такого страстного для себя унижения.


* * *

Как только Зевс и Гера во взаимном раздражении оставили нас, на поляне тотчас воцарился прежний покой: запели птицы, зажужжали насекомые, вновь разыгрались пухлозадые амурчики, ожил Сократ. Он подошёл ко мне и спросил, что это за заклинание, которое помогло спасти Дафниса.
– Это молитва, – как можно тише сказал я.
– Молитва? Богу? – он удивился. – Какому?
Я хранил молчание, как бы мне в этот миг не хотелось торжествовать! «По крайней мере, не перед Сократом», – решил я.
Очень скоро о том, что произошло на поляне, стало известно всем. Дафнис и Хлоя рассказывали о «ссоре» Зевса и Геры без устали каждому встречному, вовсе не сознавая той опасности, которой только что избежали. Беспечные, они лишь смеялись над неудачей своего любвеобильного бога и сварливостью его ревнивой супруги.
Когда стало ясно, что репутация правящей четы сильно заколебалась, на поляну, обутый в свои крылатые сандалии прибыл Гермес – для дальнейшего разбирательства. Он отвёл меня в укромное место (естественно, это был грот, где беломраморные нимфы и козлоногие сатиры устраивали свои свидания) и стал уже не спрашивать, но допрашивать: кто я и откуда, и как здесь оказался?
Все мои прежние опасения подтвердились. Вскоре к Гермесу присоединился хитроумный Одиссей, предложивший мне для начала натянуть тетиву на свой знаменитый лук. Понятное дело, я отказался.
– Хорошо, – Гермес перешёл к допросу с пристрастием, он взял в руки лиру и стал медленно пальцами перебирать по струнам, вызывая из глубин моей памяти сначала сны, а потом и явь. – С чего всё началось?
– С «невинного» вопроса, – Сократ отвечал за меня, пока я ещё мог сохранять рассудок.
Привели обнимающихся Дафниса и Хлою, заставили повторить «невинный» вопрос.
– Разве они не были парой?! – удивился Гермес.
– Нет, – ответил я.
– То есть, ты хочешь сказать, что твой учитель и эта, как её имя? Всё время забываю…
– Мария Магдалена, – подсказала Хлоя. – Там была ещё другая Мария, Мария Иосифа, но она была матерью учителя, и чтобы их не путали, эту Марию, которая нас интересует, звали Мария Магдалена.
– Я же тебе говорил, – обратился Одиссей к Гермесу, – вся эта история с самого начала мне показалась подозрительной.
– Нет в ней ничего подозрительного, – отринул от меня обвинения Сократ, – наш гость чужеземец, вполне возможно, что у них так принято.
– Не надо со мной хитрить, – предупредил царь Итаки, и у всех на глазах без всякого усилия натянул тугую тетиву на свой лук. – Я странствовал половину своей жизни, я бывал в таких местах, о которых вам не расскажет ни один чужеземец. Так вот, что я вам скажу, любовь есть везде, где есть люди, животные, боги, полубоги, герои!  Даже у самых страшных чудовищ есть любовь! И ещё, самое главное, она ничем не отличается, она всегда такая, какая есть.
– Такая, как у них? – я указал на Дафниса и Хлою.
– Они ещё дети, – возразил Одиссей.
– И тем не менее, – я настаивал, – если бы Зевс сегодня овладел Дафнисом, это была бы любовь? И что в таком случае, осталось бы от любви прежней, такой, какая она есть у них сейчас? Её стало бы в два раза больше или, может быть, их сила любви возросла в два раза?!
Сократ схватился за голову (недоучка пифагорейская!).
– Зевс в своём праве, – попытался пресечь крамолу Гермес, но мне было уже всё равно.
– Мой учитель, сын истинного бога, он спас этих детей от насилия, от насилия вашего бога. И это он, мой учитель, любит их, а не ваш кровожадный Зевс!
Птицы вдруг умолкли на поляне, замерли животные, затаились гады, Зефир перестал раздувать свои ноздри, казалось, все хотели послушать, всем хотелось узнать истину...
–  Ни стоило этого говорить в нашем присутствии, – тяжело вздохнул Гермес, разрывая своей фразой абсолютную тишину. Его сладкозвучная лира сделал своё дело – мой язык развязался, развязался совсем.
– Смелая речь, ничего не скажешь, – погладил свою остроконечную бородку хитроумный Одиссей.
– Не слушайте его, не слушайте, он несёт вздор, – запричитал Сократ, вступаясь за меня и одновременно критикуя. – Он заблуждается, он перегрелся на солнце. Не бывает такой любви, я же знаю.
Надо признаться, в роли адвоката он выглядел ещё хуже, чем в роли мудреца. Переигрывал.
– Я же знаю, что ничего не знаю! – я не утерпел от соблазна и формально передразнил своего оппонента (или теперь защитника) его же знаменитой фразой.
Из-за моей отповеди и собственного бессилия мудрец лишь вскинул руками и не нашёл ничего лучше, как вновь застыть в каменном изваянии.
– Что ж, нам остаётся выяснить только одно обстоятельство, – вновь взял слово Гермес. – Как ты попал сюда, чужеземец?
– Верхом на орле.
– Так я и знал! – покровитель воров хлопнул в ладоши. – Это всё Прометей, это его рук дело. Не жаль ему своей печени, так он перекладывает вину на других. Чего этот прозорливец добивается?! Желает, чтобы мой грозный отец вырвал у него то, что не доклевал орёл, и съел у всех на глазах?!
Сказанное обладателем крылатых сандалий никому на поляне не понравилось. Даже Сократ, перетекший обратно в живое состояние, недовольно покачивал головой. Безвыходное положение как всегда пришлось исправлять Одиссею.
– Чужеземца следует изгнать, – предложил он, – Зевсу ничего не говорить пока, до поры до времени. Прометей и без того наказан, и наказан, по-моему мнению, чрезмерно.
– Тише, Одиссей, тише, – остановил царя Гермес, – не надо ворошить прошлое, никто от этого не выиграет, поверь.
 – Хорошо-хорошо, я позабуду прошлое, как ты мне советуешь. Если хочешь, я позабуду все свои подвиги и странствия, сотру в своей памяти всех женщин и юношей, которых любил, – видимо, божественная лира развязала язык не мне одному, – но только и ты мне ответь, предприимчивый и хитроумный Гермес, как без огня мы сожгли бы Трою?!

* * *

 – Изгнание отсюда не самый плохой выход, – Сократ не оставлял попыток подбодрить меня, пока ложные боги совещались, решая мою судьбу.
Лекция давно закончилась, а публика всё никак не хотела расходиться: Хлоя кормила из рук небольшую группу оленей, Одиссей учил Дафниса стрелять из лука, Нарцисс мастурбировал, – все занимались своими привычными делами.
– Онанист! Онанист! – налетели на рукоблудника амурчики.
Хочешь, не хочешь – тут уже и мне пришлось вступиться за себя:
– Что ты сказал, Сократ?
– Я сказал, что это ли не ад, – жить безобразному старику вечно… (пауза) …в этом цветущем мире чувственных желаний и страстей?
– Так это ад?! – не сказать, что я был сильно удивлён, скорее преисподняя представлялась мне немного иначе (или даже совсем иначе), одним словом, по-другому.
– Сколько ещё нужно мучить себя и заставлять страдать других?! – я думал, собеседник мой сокрушается по поводу своей судьбы, а он, возьми вдруг, и неожиданно для меня смени направление дискуссии. –  Поверь, чужеземец, всем нам (да и тебе) станет от этого только легче. Лекция скоро начнётся… (как начнётся, если она только что закончилась?!)… все ждут, ждут от тебя подвига (какого ещё подвига?!) ждут, что ты ответишь на самый главный для тебя и для всех нас вопрос (я ждал его и боялся!).
.
И действительно, на поляну в преддверии долгожданного оглашения приговора прибывали всё новые и новые слушатели.
Я видел многих проходящих мимо меня: видел кентавров, видел грифонов, видел змееликих медуз, видел людей (обычных пастухов и крестьян, но видел и героев, опоясанных мечами, видел бесстрашных мореплавателей и гордых царей), видел полубогов (Геракл, одетый в львиную шкуру, шёл совершить свой тринадцатый подвиг), видел богов (Дионис пил вино из кувшина прямо перед началом лекции, жестокосердный Арес в блестящих доспехах уже занял место подле себя для своей любовницы)...
– Скажи, Сократ, ты друг мне?! – закричал я в отчаянии.
– Сократ – твой друг, но истина дороже…
– Сама Афродита здесь! – воскликнул кто-то и тут же окаменел, поражённый её красотой.
Это она – она тоже была здесь.


* * *

Почему я не окаменел тогда?
Как бы ни были наивны Дафнис и Хлоя, но они оказались абсолютно правы. Это тот самый вопрос, который и нам с братьями не давал покоя, который, в конце концов, и привёл меня сюда, в это странное место…
Симон с Иоанном только и спрашивали, стоило нам остаться без учителя, зачем он всюду таскает её за собой, для какой такой надобности? Проклятый Иуда только хихикал, «понятно для какой такой надобности», подначивал своим мерзким голоском. Он во всём виноват, Иуда! Он – единственный из нас не верил, что учитель наш – сын божий, рождённый от беспорочного зачатия девой по имени Мария. И, как нарочно, эту деву, женщину (не знаю!), которую учитель не смел прогнать от себя, тоже звали Марией. Вот мы, чтобы не путаться, и добавили к ней прозвище Магдалена, потому что волосы у неё были вьющиеся, колечками, как у молодой здоровой овцы.
– Иди, посмотри, что они там делают, – этот мерзкий голос Иудин каждую ночь перед сном сыпал и сыпал  мне на рану соль.
– Почему я? – мне вовсе не хотелось идти.
Подспудно я боялся, что Иуда окажется прав. Он раздражал меня всегда тем, что как будто видел человека насквозь, особенно там, где таилась его порочная сторона.
– Ты же первый с неё глаз не сводишь, – упрекнул меня Иуда.
И был отчасти прав: от опостылевших братьев у меня уже давно рябило в глазах, и только поэтому (убеждал я самого себя) мой взор так долго задерживался на той, кто хоть как-то от них отличался.
– Не пойду, – я, как мог, боролся с искушением. – Верить учителю, – вот что мы должны.
– А я тебе говорю, иди, – настаивал Иуда, – и увидишь там, что и должен увидеть?
– Что?
– Непотребство, что! Заодно запишешь за своим учителем, какие притчи он ей рассказывает наедине. – И засмеялся так противно. – Разве не твоё это предназначение – всё  записывать за учителем?
Я действительно так делал – записывал всё за учителем, а когда братья, издеваясь, спрашивали, зачем я так грубо льщу наставнику нашему, с достоинством отвечал: «чтобы однажды мёртвые свидетели оказались правдивее живых».
В общем, он уязвил меня, и я пошёл – пошёл с единственной целью, чтобы только уличить поганого Иуду во лжи. В вере я не усомнился, клянусь!
Даже когда тайно подкрался к их маленькой уютной палатке, стоящей от нашего большого шатра (где ночевало 12) в некотором отдалении, не сомневался даже когда аккуратно ножом, одолженным у того же Иуды, проделал небольшую прореху...
Что я увидел? Как и полагается, тьму в начале, а потом свет, тусклый, он едва забрезжил, а потом разгорелся понемногу, рассеяв мрак. Это Мария Магдалена зажгла небольшой масляный светильник. Первое, что предстало моего взору, была тощая длинная спина учителя в жёлтом дорожном хитоне (он не разоблачался на ночь), он сидел на коленях и молился.
– О чём ты просишь на этот раз отца нашего? – голос был незнакомый. А может быть, мне показалось: в нашем присутствии Мария говорила мало, чтобы её понимать, нам не нужны были слова...
– Я молю Господа нашего укрепить веру учеников моих в страшный час испытаний.
– Ты сомневаешься во всех или только в ком-то из них?
– Нет, ни в одном, – жёлтая спина учителя даже не дрогнула, когда две обнажённые руки, как два змея, окольцованные медными браслетами, оплели её. – Однако мысли их путаны, особенно того, что касается Царствия небесного. Мне кажется, они понимают его превратно. Так Иоанн и Симон всё время спорят, кому из них сидеть по правую руку от меня за столом, а кому по левую…
– Хочешь, я буду сидеть по левую твою руку? – я слышал её вкрадчивый голос, но вряд ли уже понимал, о чём она говорит.
В тот момент в прорехе палатки я в первый и в последний раз увидел её нагую, без всякой одежды, только в браслетах, и весь остальной мир как будто перестал для меня существовать. Прекрасный облик нашей верной спутницы так очаровал меня, что я вовсе позабыл об учителе, которого она продолжала непристойно обнимать.
Мне мерещилось только, как два змея будто забрались ему (а может быть и мне заодно) под платье… Вероятно, чтобы найти там третьего – вялого почти мёртвого бездыханного змеёныша, который, впрочем, от прикосновений двух змеев вдруг ожил, окреп и с неимоверной силой опрокинул вдруг этот мир на спину, а затем, вонзившись в него, разорвал на две половинки: на царство земное корыстное и на Царствие небесное благодатное!..
Когда наваждение исчезло, я вновь увидел учителя в том же желтом дорожном хитоне, сидящим на коленях и молящимся, он не шевелился. Тогда Мария отлипла от него и легла на спину, широко расставив ноги ровно перед моим немигающим оком.
«Так чего ты ждёшь? – на этот раз сладкий голос Марии я услышал не в палатке, а у себя в голове. – Чего ты боишься? Войди и возлежи со мной, твой учитель и слова не скажет. Твой учитель слаб, он теряет веру, он скоро умрёт».
Я не мог пошевелиться и почему-то сразу вспомнил всю свою жизнь до призвания, когда был презрен людьми и по той же самой причине сказочно богат. За свои подлые деньги, добываемые мытарством, я мог позволить себе любую прихоть: в постели моей спали и девственницы, и юные мальчики, и уродцы всех мастей, но никого и никогда я не мог возжелать так страстно, как в ту ночь сестру нашу…
Одновременные страх и вожделение сковали меня: я не вошёл в палатку, но и не вернулся к братьям. Не наслаждаться её наготой было для глаз моих уже невозможным.
– Хочешь, я покажу тебе их сны? – вторя сладким речам, руки-змеи Марии разглаживали колечки влажных волос между собственных ног.
– Пока человек спит, он гуляет по аду, и нет его вины в том, что он там видит, – ответила, не поворачиваясь, жёлтая спина учителя.
Я сплю, сплю! – благословенный, он дал мне надежду на спасение. – Надо только проснуться и желательно до рассвета, чтобы не упрекнули братья, чтобы этот гнусный Иуда подло не ухмылялся…
Иуда! Проклятый Иуда! Это он дал мне нож, и теперь острие его впилось мне в ладонь. Нет, это не сон, боль и кровь стали тому свидетелями.
– Вера в собственную непогрешимость – это ловушка, которая, в конце концов, вас всех и погубит. – Мария до сих пор не меняла своей позы, позволяя змеям своим заползать всё глубже и глубже в лоно её. – Очень скоро они отрекутся от тебя, все до единого.
– Не смей так говорить! – жёлтая спина, остававшаяся глухой к нежным прикосновениям, на этот раз вздрогнула (!) всего лишь от нескольких пустых (на мой взгляд) женских слов. – Ты не можешь знать этого наверняка.
–Хочешь, скажу, кто будет первым, а кто последним?
– Не смей! Я запрещаю тебе! – никогда я не слышал учителя таким разгневанным.
Но едва Иисус обернулся и увидел Марию, занимающуюся непристойным, он тотчас улыбнулся той своей доброй (и одновременно снисходительной) улыбкой, которой всегда одаривал нас:
– Ну зачем ты это делаешь, Мария Магдалена? Ведь я знаю, кто ты на самом деле. Ни имя моей матери, ни твой женский облик не смогут меня обмануть. Однажды в пустыне я уже сказал тебе «нет», так чего ты добиваешься?  Здесь никого нет, кроме нас, так для кого ты …?
И тут наш прозорливый учитель всё понял. Улыбка медленно сошла с уст его, а глаза обратились ровно туда, где была прореха души моей.
– Кто здесь из учеников моих!? – воскликнул он. –  Это ты, Матфей?!
Учитель никак не мог видеть меня за тканью палатки, но он уже знал, знал без всякой подсказки, что первым из 12, кто не выдержит испытания верой, буду я. Ни Иуда, ни Симон, ни Иоанн, нет, этим навсегда несчастным, навсегда презренным буду я, бывший мытарь Матфей.
И тогда я побежал от них прочь: от преданного учителя своего, от Марии Магдалены, чья власть надо мной оказалась сильнее веры, и от ненавистных братьев своих.
Я бежал – сначала во тьме, затем бежал, несмотря на полуденный зной, бежал, не останавливаясь, куда глаза глядят: с одной дороги переходил на другую; прибивался то к одному каравану, то шёл с другим; входя в морском порту на корабль, я уже знал, что по прибытии буду искать другой. Сколько же воды утекло под рулями быстроходных триер?!
…пока последняя из них не потерпела крушения, и волны морские не вынесли моего тела на пустынный берег, где я нашёл сначала одинокую скалу, а затем уже прикованного к ней бессмертного мученика, чью печень до сих пор клюёт орёл…


* * *


– Не считаешь, ли ты, Матфей, что учитель твой… в самый последний миг до своей смерти?
– Нет, не считаю.
– Прости, прости, я просто хотел убедиться, что ты…
– Что я?!
– … не пал духом.
Сократ не отходил от меня ни на шаг, пока мы дожидались решения богов. Только что названный мой друг считал своим долгом  поддержать меня в трудную минуту.
– Тогда он проповедовал бы здесь, на поляне, – слава богу, я нашёл достойный ответ, – и все здешние обитатели слушали бы не мою любовную историю, а его замысловатые притчи, которые я бы только записывал. Хотя знаешь, Сократ, эти притчи, мне кажется, даже тебе, мудрейшему, были бы не по уму.
Соглядатай мой, естественно, обиделся, замер и подпёр ладонью свой огромный каменный лоб.
Однако молчание продлилось не долго, истекающее время требовало действий.
– Слышал ли ты, Матфей, что я когда-то тоже был учителем и у меня были ученики, гораздо больше чем 12? – Сократ вновь ожил и приободрился, гордостью осветился лик бюста его.
– Возможно, – сухо ответил я.
– А слышал ли ты о самом талантливом моём ученике, благодаря которому имя моё сохранилось в веках (то же самое что в вечности)?
Конечно же, я знал о Платоне (бремя странствий не прошло для меня бесследно), но выдавать себя сразу с потрохами я не хотел.
Не дождавшись ответа, мой собеседник продолжил:
– Его имя Платон, и в нём вся моя надежда.
– Надежда? – я поддался.
– Да, – Сократ даже преобразился ради такого случая, стал важным, приосанился, как будто не старик вовсе. – Ходят слухи, будто он сейчас занимает важную должность в царствие твоего учителя, там на небесах.
Я обомлел.
– Да-да, – мудрец возгордился ещё больше, заметив мою реакцию, – видишь ли, после того, как учитель твой победил смерть, все люди (мёртвые, живые и ещё не рождённые) обрели бессмертие и в том сравнялись с богами. И только от человека, от его нравственного выбора теперь зависит то место или обитель, в котором (в которой) он будет пребывать вечность, будь-то мир чувственных наслаждений и порывов или будь-то мир душевного покоя. Так вот, Платон вроде бы хлопочет, чтобы забрать меня туда, к себе, в сад духовных наслаждений. Его учение об идеях…
– Не может быть! – перебил я. – Откуда эти твои слухи?!
Никогда за всё время своего пребывания на поляне я не видел Сократа таким счастливым, видимо, он и вправду поверил, что купил меня:
– Рассказывали те, кто там был, – ответ сопровождался жестом, указывающим то ли на самую вершину горы, то ли ещё выше – в небеса. – Единственная преграда, чтобы мне попасть туда, заключается в том, что во время моей казни чашу с ядом я выпил добровольно. И вот если ученику моему получится доказать учителю твоему, что казнь сама по себе явление принудительное, а не добровольное…
Дальше я уже не слушал, я думал о своём наказании, справедливость которого не вызывала у меня сомнений, ведь в жизни земной я не выдержал ни одного предначертанного мне испытания: ни верой, ни любовью, ни надеждой. Теперь в этом потустороннем мире они вечно будут пытать мою душу ими по очереди…
Вот-вот, с минуты на минуту, и это произойдёт… так сказать, примет окончательную форму…
Появится предприимчивый Гермес в сопровождении хитроумного Одиссея, и первый, дождавшись, когда поляна вновь заполнится благодарной публикой, торжественно объявит:
– Тебе разрешено остаться здесь с нами навсегда, чужеземец! Благодари за то Афродиту, дочь Зевса и мою сестру, но и будь осторожен, так как твой рассказ об этой… как её имя? Всё время забываю… Не важно.
– Мария Магдалена, Мария Магдалена! – станут подсказывать Дафнис и Хлоя.
– Мария Магдалена! – понесут по воздуху амурчики, пуская направо и налево свои игрушечные стрелы.
– Так вот, твой рассказ, мне кажется, ранил богиню в самое сердце!
– Мой рассказ вовсе не об этой… Марии Магдалене, – попытаюсь я оправдаться.
Но последние слова мои утонут во всеобщих криках:
– Слава! Слава нашей Афродите! Да здравствует любовь! Да не иссякнет сила любви ни по воле богов, ни в сердцах человеческих! Ни в сердцах получеловеческих. Ни в чаще лесной, ни в воде, ни в земле, ни в воздухе!


P.S. Ходят слухи, что когда Гефест приковывал Прометея к скале, последнему удалось выкрасть из сумки хромого мужа Афродиты два предмета: небольшой молот и железные резец. С их помощью, превозмогая боль в ране, он якобы написал на самом видном месте скалы небольшое послание всем богам, полубогам, героям, людям и прочим тварям: смертным и бессмертным…

              (Да гореть нам вечно в этом пламени!)