Случай в непогоду

День не сложился, как намечалось: ничего не успелось, не состоялось, а вечер дополнил горечь разочарований обильным дождем с порывистым ветром.

Найдя укрытие под навесом над входом в магазин, собирался курнуть, удерживая сигарету краешком губ, зажёг спичку, как крупная капля плюхнулась на взявшийся уже огонек и, разом промочив табак и спички, дополнилась приличной струёй ледяной воды. Убрав спички в карман и выплюнув испорченную сигарету, накинул капюшон куртки, вышел под ливень и холод. На безлюдных улицах поселка господствовал ветер и дождь, небо, казалось, упало тяжёлым покрывалом, намереваясь смыть все следы жизнедеятельности человека. Оттого гудок теплохода прозвучал как протест и утверждение действительности, способной кинуть вызов стихии.

Вода ровными струями заливала окрестности, и так же ровно дул ветер, теперь без порывов, набрав силу и уверенность, неумолимо и индифферентно погода двигалась с северо-запада, игнорируя одиночные всплески досады, выражая волю и настроение жителей региона.

За ритмичным шагом и шумом дождя мысль замерла и дала волю воображению и невесть зачем взявшимся ярким чувствам и удивительному восторгу с восхищением, радости открывшемуся или догадке.

Вернул меня на землю Юрик, хлопая по плечу и толкая, приветственно улыбаясь и что-то выкрикивая. Я рад ему, киваю и в ответ толкаю в плечо. Мы, не сговариваясь, прячемся от ветра в подъезде отделения почты. Нам всегда было о чем говорить, и на этот раз ничего не изменилось. С трудом зажгли огонек и раскурили сигаретки. Дымок щекотал ноздри и разом сузил мир до лестничной площадки. Делаю затяжку, вдох и, медленно выпускаю дым через нос...

Ощущения и переживания отстранились, оставив огонек сигареты как привязку, всё заполнил шум работающего дизеля буксирного катера, шум ветра, воды и дождя... Рябой на палубе баржи возится со швартовами в ожидании, когда на буксире отдадут конец. Катер движется вдоль борта и, отвалив, даёт газа, набирая ход, увлекает стальной канат за собою вместе с матросом, который не успевает отскочить, и трос намертво обхватывает лодыжку, скручиваясь в пружину... Неслышно ни крика, ни всплеска.

«Если я когда-нибудь умру, значит, я чуть не остался жив», — цитирует Юрик, возвращая меня к диалогу, и раскуривает вторую сигарету. Сдерживая нервную дрожь, хватаю воздух ртом и стремлюсь на свежий воздух.

— Перекурил! — заглядывая мне в лицо, констатирует приятель, имея в виду, что я хватил лишку табачного дыма.

Ветра уже не было, и дождь прекратился, улица выводит на причальную беседку, где кучкуется люд и заметно возбуждение. Потеряв нить разговора, устремляемся на берег и узнаем о гибели такелажника «рябого». Рулевой заметил трос на кнехте, уже подойдя к причалу, а поднимая конец, подтянул и утопленника. Ничего говорить неохота, слова лишние, лица окружающих апатичны, и движения скованы, трагично сосредоточенны, как и фразы: разгильдяйство, бардак, пьянство. Никто не называет действия речников преступными. Действительность равнодушно жестока. Нравственность здесь проявляется только в отношении погибшего.