Отрывки из повести Ананд

«Нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата»
В.И. Ленин

В мае 1929 года, меня как активного товарища, приняли в комсомол. На выходе из кабинета, в котором заседала приёмная комиссия, меня поджидал Мишка Шаронов, долго тряс руку и сказал, что очень волновался. На улице он достал из кармана пачку папирос, щёлкнул по донышку пальчиком и протянул мне:
— Закуривай, товарищ Яковлева!
Я сказала, что не курю и не желаю учиться.
— А вот это уже не по-комсомольски! — прокомментировал Мишка мой отказ и пояснил. — Женщины тоже люди. Во всех правах и обязанностях революция приравняла вас к мужчинам. Пора это осознать. Ты как комсомолка должна ходить с высоко поднятой головой и всем видом своим демонстрировать, что с любым мужиком на равных. Поняла?
Он снова протянул мне пачку.
Я легонько отвела его руку:
— Погоди. Если на то пошло, давай вместе равноправие демонстрировать.
— Как это? — удивился Мишка.
— Я буду идти по улице с папиросочкой, а ты прикроешь голову моим платочком, чтобы мужское равенство с женщинами демонстрировать. Могу и туфельки предложить, если по размеру подойдут.
— Ну змея! — Мишка смачно сплюнул под ноги. — Я к тебе от всего сердца, а ты… Сразу видно — не из пролетариев!
Он сунул папиросы в карман, развернулся и, размахивая руками, пошёл в сторону своего дома.
Мне почему-то жалко стало и его, и себя.
На следующей неделе в школе Мишка поймал меня на перемене и сунул в руки перевязанную тесёмкой толстую картонную папку:
— На вот. Из горкома комсомола велели передать для изучения. Прочитаешь и вернёшь мне. Понятно?
Я повертела папку в руках, прочитала на корочке надпись: „Женский вопрос“.
— Зачем мне это?
— Если дали, значит надо. В горкоме лучше нас знают, зачем и почему.
Я ткнула папкой ему в живот:
— Неси обратно! Времени нет всё подряд читать: сквер с ребятами в порядок приводим, с отстающими в школе занимаюсь, да и дома дел полно.
У Мишки аж пятна по лицу пошли. Он оттолкнул от себя мою руку с папкой и прокричал:
— Ты соображаешь, что несёшь? Горком — это власть. Советская власть! Ты что, против советской власти?
Я уже готова была бросить злополучную папку к его ногам, но он сменил тон:
— Ладно. Не будем кипятиться. Я поделюсь своими соображениями, а ты делай что хочешь.
Я собралась было съязвить что-нибудь насчет „соображалки“, но поймала в его взгляде какую-то боль, неуверенность и промолчала.
— Понимаешь… — Мишка отпустил голову и… замолк. Потом сжал кулаки. — Ты такая! Такая!!! Ну… Не как все! Ты из школьных девочек единственная стала комсомолкой. Да и вообще в городе комсомолок кот наплакал. О чём это говорит?
Он поднял на меня глаза.
Я молчала.
— О том, — продолжил Мишка, — что другие женщины не чувствуют себя равными с мужчинами. Ты всех за пояс можешь заткнуть. А это о чём говорит?
Я пожала плечами.
— О том, что в наших рядах явный недостаток активных, просвещённых комсомолок. Вот горком и хочет поднакачать тебя в этой области. — Он помолчал и подытожил: — Так мне думается…— и снова потупил взор.
Поколебавшись, я сунула папку себе под руку, свободной рукой шлепнула Мишку по спине, развернулась и пошла домой.
Дома развязала на папке тесёмки и просмотрела её содержимое. Сверху перевязанные шёлковой лентой лежали две брошюры: „Революция и молодежь“ и „Речь Ленина на III съезде РКСМ“. Далее уже разрозненно: „Новая мораль и рабочий класс“ со статьями Александры Коллонтай, журнал „Молодая гвардия“ номер три за тысяча девятьсот двадцать третий год.
Речь Ленина я читала раньше, поэтому открыла „Революцию и молодежь“. Красным карандашом в содержании была подчеркнута статья под заголовком „Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата“. Автором был некий Арон Залкинд. Первые восемь заповедей в памяти не задержались. Последние четыре были обведены карандашом, я примерила их к себе, перечитала несколько раз, но так и не поняла, как и кто должен проводить „половой подбор по линии революционно-пролетарской целесообразности“(1). Закрыв брошюру, взялась за изучение „Молодой гвардии“. В этом журнале было выделено восклицательными знаками письмо Коллонтай к трудящейся молодежи „Дорогу крылатому Эросу!“. Оно буквально взорвало мой ум. Я читала его медленно, вдумываясь в каждую строку…
Конечно, я и раньше мечтала о большой чистой любви, в которой двое становятся одним целым. С одноклассником Женечкой Будылиным, у нас возник целый роман. Мы украдкой от учителей подолгу на уроках смотрели друг другу в глаза и читали в них такую бурю высоких чувств, что в голове зашкаливало. Этой весной я стала ощущать, как и от других мальчиков ко мне тянутся флюиды повышенного интереса, но игнорировала их, чтобы не давать поводов для несбыточных надежд. Мне безумно хотелось, чтобы именно от Женечки и только от него эти флюиды обернулись в красивые слова, в букеты цветов, в признания… Коллонтай называла всё это буржуазными пережитками. Она не требовала как Арон Залкинд, вовсе исключить из любовных отношений „элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально полового завоевания“, а делала акцент на более радостных, чем в прогнившем капиталистическом обществе, отношениях между полами, на разнообразии половой жизни, на половых фантазиях. При этом, однако, вторя автору заповедей, также предписывала на первое место ставить трудовой коллектив, а не сексуального партнера.
Последующие несколько дней я была одержима мыслями о „разнообразии половой жизни“ и о пролетарской морали, предписывавшей всю себя отдавать коллективу(2). Примеряла мысленно эти идеи к себе, к моим отношениям с Женечкой, но как-то ничего не складывалось. Может, с Мишкой поговорить? Вот только он застенчивым каким-то стал. При встречах опускает глаза, краснеет. Вероятно, неравнодушен ко мне, напрямик сказать трусит, а косвенно выразить чувства, не нарушив при этом восьмой заповеди Залкинда, невозможно. В принципе он парень неплохой — с прибамбасами, но честный, и я решилась.
Как-то в середине мая мама послала меня в магазин за хлебом. Очередь была на час с лишним. Я увидела перед прилавком Мишку, протиснулась к нему и попросила отоварить мою хлебную карточку.
Когда мы с буханками выбрались наружу, я сказала, что у меня к нему есть разговор. На улице накрапывал дождь, и он пригласил пойти к нему. Его родителей и братьев дома не было. Мишка раздул самовар, заварил в чайничке смородинные листья с кипреем, мы сели за стол и приступили к чаепитию.
— Ты сам-то читал брошюрки из той папки? — спросила я, отхлебнув из блюдечка ароматный чай.
— А то как!
— Да так, что я плохо себе представляю, как в любви можно исходить из интересов коллектива.
Мишка радостно оживился, затем напустил на себя умный вид и, прищурив глазки, поинтересовался:
— Ты что, плохо изучала речь Ленина на Третьем съезде РКСМ?
— Учиться, учиться и еще раз учиться коммунизму, — отрапортовала я.
— Просто так учиться — ничему не научишься. Ленин говорил, что учёбу надо не отрывать от практики, — назидательно поправил он меня, достал из кармана записную книжечку, послюнявил палец, полистал и процитировал: — „Одно из самых больших зол и бедствий, которые остались нам от старого капиталистического общества, — это полный разрыв книги с практикой жизни“(3).
Полистал дальше и извлёк ещё одно ленинское: — „Коммунист — значит общий. Коммунистическое общество — значит всё общее“(3). — Закрыл книжку и уже от себя расшифровал: — Заводы и фабрики пролетариат сделал общими в октябре семнадцатого. Сейчас крестьяне отвоевывают у кулаков землю, чтобы объединиться в колхозы. Следующий этап, который уже назрел — половая революция. Мы знаем, что семьи — главное препятствие на пути к коммунизму, потому как каждая семья заботится о своём благе более чем о тех, кто живёт за стенкой, и в конечном итоге — более чем о благе родины и освобождении всех стран от ига капитализма. Улавливаешь суть?
— Мне кажется, у каждого человека должно быть гнёздышко, в котором можно отдохнуть, а потом с новыми силами работать ради общего блага.
— Гнёздышко — это мещанство! Из гнёздышек надо вылезать, жить интересами коммуны. Половая жизнь — важнейшая часть межчеловеческих отношений. Половая революция покруче Октябрьской — тут винтовками не обойтись. Если мы застрянем на теориях и не перейдём к практике, к раскрепощению половых отношений, ликвидации семей, будущие поколения нам этого никогда не простят!
Он замолчал. Я сидела на стуле, не поднимая на него глаз, не зная, что возразить, и тоже молчала.
Мишка встал из-за стола, подошёл ко мне сзади, наклонился, неожиданно обнял вместе со спинкой стула, ухватил ладонями за груди, припал губами к уху и прошептал:
— Пора переходить к практике.
По моему телу разлилась лёгкая истома, но что-то более тонкое в глубинах души с ужасом прокричало: „А как же Женечка Будылин?“ Я встрепенулась, вырвалась из рук Мишки и, вскочив со стула, ударила его с размаху ладонью по щеке.
Он отпрыгнул назад, защитил лицо локтем и с обидой прокричал:
— Я к тебе по-товарищески, со всей душой, а ты... Ты ко мне как мещанка к хахалю!
Я пошла к дверям и на ходу пояснила:
— Извини, Миша, я люблю другого. Безнравственно любить одного, а обниматься с другим!
— Нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата(3), — услышала я уже в сенях. — А ты ставишь личное над классовым. Во мне всё горит, мешая мысли и парализуя работу! Я должен разрядиться, чтобы вновь обрести ясный ум и способность работать для общества. Бросать меня в таком состоянии — не по-комсомольски!
Я остановилась, обернулась. Он, опасаясь заработать очередную оплеуху, защищал лицо рукой и при этом смотрел на меня с мольбой, как на икону. Неожиданно по его щеке покатилась слеза, я не выдержала, подбежала, думая утешить, но Мишка обрадованно подхватил меня на руки, бросил на кровать, навалился сверху, стиснул всё тело…
Дальше случилось то, что когда-нибудь случается с каждой девушкой. Потом он расслабленно перевернулся на спину, потянулся за лежавшей на подоконнике пачкой папирос, увидел вдруг пятна крови на простыне и уже не жалобным голосом, а с обидой раздраженно скомандовал:
— Быстро сними простынь и замой под рукомойником!
Я спрыгнула с кровати, оправила на себе платье, обернулась к Мишке, показала ему дулю, выбежала в сени, схватила оставленную на полочке буханку и выскочила на улицу...

Прибежав домой, села в сенях на табуретку и разревелась. Наревевшись, прошла в горницу, положила буханку в хлебницу, достала из письменного стола папку с материалами по женскому вопросу, раскрыла брошюрку со статьей Коллонтай. Перечитала рассуждения о бескрылом Эросе, который калечит душу.
Да, сегодня мой Эрос потрепыхался немного и ткнулся в грязь. Мишка тут ни при чём. Я могла бы вырваться, убежать. Вероятно, где-то в глубинах подсознания моя плоть хотела изведать эту близость с мужчиной. Вот и изведала. А душа теперь рыдает по сломанным крыльям.
Я промокнула платочком остатки слёз. Как жить дальше? Как быть с Женечкой Будылиным — он такой чистый, безгрешный… А я? Как смотреть ему в глаза? Если утаить, не сказать обо всём, между нами появится трещина. Но рассказать, не значит ли оттолкнуть? Ниточка нашей зарождающейся любви такая тонкая…
Я долго думала, как найти выход, и наконец определилась: коль ниточка тонкая, надо её укрепить, а потом и открывать тайну.
Мысль захватила меня. Я положила папку в стол, подошла к зеркалу. Вид, конечно, неважнецкий. Отошла в сторону, взяла с маминой полочки косметический карандаш и гребень для волос. Снова подошла к зеркалу, насурьмила брови, поиграла с волосами, вплела в косу ленточку. Оглядела себя со всех сторон, надела мамины туфельки и пошла к Будылиным.
Двери в дом были приоткрыты. Я постучалась в створку. Из глубины донёсся голос Женечки:
— Заходите, кто там есть!
Я вошла. Увидев меня, он засуетился, стал извиняться за беспорядок. Я сказала, что не могу разобраться с натуральными логарифмами и пришла за помощью.
Сдвинув стулья, мы долго сидели за письменным столом. Я делала вид, что целиком сосредоточена на его объяснениях, и прижималась „ненароком“ грудью к его боку. Женечку кидало в жар, он путался в определениях и формулах. Наконец я обрадовано воскликнула, что всё поняла, встала в полный рост. Он тоже поднялся со стула. Я как бы в порыве благодарности бросилась ему на шею, повисла на ней, обхватив двумя руками, плотно прижалась всем телом и поцеловала в щеку.
А потом… Потом мы смотрели друг другу в глаза и так долго целовались, что заболели губы. Вечером пришёл с работы его отец. Мы расстались, договорившись встретиться через пару часов у входа в сквер. Женечка пришёл на свидание в новых ботинках, с букетом ландышей. Мы гуляли по аллеям, снова целовались, он читал посвящённые мне стихи – нежные, искренние.
На третий день нашего бурно расцветшего романа я отдалась ему на сеновале в старой риге. Всё было ужасно романтично и сказочно прекрасно, но Женечку сильно удручило то, что он у меня не первый и я отдалась ему, уже не будучи девственницей. Я рассказала про Мишку, он стал упрекать меня, почему не дала этому пошляку достойного отпора. Я плакала, умоляла простить, но не умолила. Наш роман закончился.
Я чувствовала себя одинокой, никому ненужной, всеми презираемой и, вернувшись домой, решила разом покончить с этой жизнью. Воображение сладостно рисовало, как Женечка раскаивается в своей жестокости и, задыхаясь от слёз, падает на крышку гроба. Осуществлению планов помешал приход мамы. Она без слов поняла, что происходит, обняла меня. Я разревелась у неё на груди, рассказала о разрыве с Женечкой. Она слушала, гладила по голове, что-то говорила, утешала...

До конца мая оставалось два дня. Я не хотела встречаться с Мишкой, поэтому решила сама отнести злополучную папку в горком комсомола.
В дверях горкома столкнулась с первым секретарем и сунула ему папку в руки. Он повертел её в руках, прочитал на корочке надпись „Женский вопрос“ и удивлённо спросил:
— Что это?
К дверям подошла какая-то женщина в брючном костюме и с погасшей папироской в уголке рта.
Я посторонилась, пропуская её, и ответила секретарю:
— Это ваша папка.
— Идея Константиновна, — окликнул секретарь уже поднимавшуюся по лестнице женщину, — вернитесь к нам на минутку.
Женщина вынула изо рта папироску:
— Что ещё?
Секретарь поднял вверх папку.
— С вашего отдела?
Женщина спустилась с лестницы, взяла папку, посмотрела на меня:
— Как, девочка, это оказалось у тебя?
— Мишка Шаронов дал.
Она окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и скомандовала:
— Иди за мной. Будем разбираться.
Я послушно поднялась за ней по лестнице. Мы зашли в тесную комнатку с низким потолком и маленьким окошком, открывавшим вид на глухую стену соседнего дома. По стенам напротив друг друга висели в массивных рамках портреты Крупской и Сталина. Под портретом Крупской, чуть ниже, на гвоздиках были прикреплены портреты Александры Коллонтай, Розы Люксембург и Клары Цеткин. Почти всё место в комнате занимал стол, застеленный прожжённой в нескольких местах красной скатертью, заваленной сверху бумагами, книгами, папками. Вокруг стола стояли четыре деревянных стула, выкрашенных тёмно-зелёной краской.
— Присаживайся, — предложила Идея Константиновна, указав рукой на один из стульев.
Я присела на краешек. Она положила папку на стол, изучающе посмотрела на меня:
— Тебе сколько лет?
— В октябре шестнадцать будет.
— Комсомолка?
— Да.
— А звать как?
Я ответила.
Она села за стол напротив меня, пододвинула к себе лежавшее на бумагах чайное блюдечко, достала папироску, закурила, развязала на папке тесёмки, просмотрела содержимое. Пару минут сидела в задумчивости, пуская кольца дыма в потолок и стряхивая пепел в блюдечко, потом перевела взор на меня:
— Ну вот что, Наденька, если в столь нежном возрасте ты всё это прочитала, то расскажи-ка мне, в чем суть „женского вопроса“.
Я стала пересказывать статью Коллонтай.
Она перебивала, дополняла и под конец, увлёкшись, уже говорила одна.
С её слов, выходило, что „женский вопрос“ — это вопрос будущего страны, так как без ликвидации буржуазного института семьи коммунизм построить невозможно. Она обильно цитировала Ленина, Маркса, Энгельса, Бебеля, и всё выходило так, что нам надо срочно создавать коммуны, в которых всё будет общим, мужчины и женщины станут свободно сходиться на час или на год и так же свободно расходиться, находить себе других сердечных друзей, а рождающиеся от таких свободных отношений дети будут расти и развиваться отдельно от биологических родителей под руководством и опекой специалистов.
— „Коммунистическое общество — значит, всё общее: земля, фабрики, общий труд“, — процитировала она Ленина, и пояснила: — Согласно ленинским заветам, к 1940 году мы должны построить коммунизм(4), превратить страну в единую трудовую коммуну. Вот в чём суть „женского вопроса“! Поняла?
— Надо подумать, — ответила я и опустила глаза.
Идея Константиновна достала вторую папироску, закурила. Не вынимая её изо рта, переложила языком из одного уголка губ в другой, оценивающе оглядела меня и спросила:
— У тебя роман с Мишкой?
— Нет никакого романа.
Она пригнулась через стол, дыхнула мне дымом в лицо:
— А чё покраснела? Неужели не приставал?
Я молчала.
— Ладно, разговор окончен, — она встала со стула и протянула мне руку.
Я тоже встала, сунула свою ладошку в её широкую ладонь. Она крепко сжала мои пальцы, отпустила и подвела итог:
— Будет Мишка приставать, скажи, что я ему ноги выдерну, мала ты ещё для больших дел. А осенью, как исполнится шестнадцать, заходи, подумаем обо всём вместе.
Я вышла из дверей горкома, постояла, огляделась по сторонам и пошла на берег Волги. В скверике у реки присела на камешек. Так много всего вместили эти дни в мою жизнь — и ничего позитивного. Сначала обожглась о Мишку, культивирующего жеребячью простоту отношений между полами. Потом о Женино презрение. Теперь передо мной нарисовали как идеал картину жуткого будущего, в котором не будет места для супружеской верности и вообще не будет супругов, а лишь товарищи-партнёры, строгающие детей и передающие, как заготовки, для дальнейшей обработки другим специалистам. Я так и сяк примеряла это будущее, но своего места в нем не находила.

Прошло десять лет. Коммунизм у нас не построили. Идея Константиновна и наш секретарь горкома были объявлены врагами народа и отбывают сроки в лагерях. <…> Я поступила в Ленинградский государственный университет имени А. С. Бубнова на биологическое отделение физико-математического факультета. Сейчас имя Бубнова из наименования университета убрали, так как этот именитый революционер тоже оказался врагом народа, как, впрочем, и все отцы-основатели комсомола (5).

Примечания:
1 «Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности», «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов» (А. Залкинд).
2 «Буржуазная мораль требовала: все для любимого человека. Мораль пролетариата предписывает все для коллектива» (А. Коллонтай).
3 Из речи Ленина на III съезде РКСМ
4 В 1920 году в своей речи на III съезде РКСМ Ленин утверждал, что поколение, которому теперь 15 лет, через 10-20 лет будет жить в коммунистическом обществе.
5 Основатели комсомола: Лазарь Абрамович Шацкин — председатель ЦК РКСМ (1921–1922) расстрелян в 1937-м; Борис Львович Цейтлин — секретарь ЦК РКСМ (1920–1921) расстрелян в 1938 г; Петр Иванович Смородин — генеральный секретарь ЦК РКСМ (1921–1924) расстрелян в 1939 г; Оскар Львович Рывкин — председатель президиума ЦК РКСМ (1919–1920), первый секретарь ЦК РКСМ (1920–1921), с 1922 г. почетный член РКСМ расстрелян в 1939 г.; Александр Иванович Мильчаков — секретарь ЦК РКСМ с 1925-го, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ (1928–1929) репрессирован в 1938 г, более 16 лет провел в тюрьмах и лагерях; Александр Васильевич Косарев — первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1929–1938) расстрелян в 1939 г.