Вырваться из ада... гл. 33 Наши наступают!

 Конвойные, выгоняя нас под уханье рвущихся вдалеке снарядов, вдруг остановились возле походной кухни, от которой валил пар с давно забытым запахом горячей еды.

- Halt! Стой!
- Achtung! Внимание!

У котла толстомордый повар в белом колпаке взмахнул черпаком ближнему пленному, у которого по щетинистому подбородку уже текла слюна.
Что задумали фрицы? Что за подвох? – метались беспорядочно у нас мысли, а кадыки нервно сглатывали слюну.

- Schnell! Быстро! – заорал повар.
И швырнул ближнему в котелок черпак разваристых макарон с тушёнкой.
Все обомлели. К чему такая щедрость от фрицев?
А глаза наши пожирали те напрочь забытые желудком макароны, аж рты кривило и судорогой сводило.

- N;chste! Следующий!
Опасаясь подвоха, заторопились мы, худые, обросшие, с блеском голодных глаз, кто с банкой, каской, шапкой, а у меня ничего не было и подставил полу шинели.
Проглотили еду быстро, как худосочные, бродячие собаки. А вдруг немцы передумают. Вмиг очистили тот котел.

- Schnell! Быстро! – тут же погнали нас.
Куда? К застрявшим в снегу грузовым фургонам.
- Vorw;rts! Вперед!

Так вот оно что: машины с грузом стоят без бензина и мы должны их толкать и катить вручную по заснеженной дороге в Большие Россошки ( ныне Городищенский район Волгоградская область)

Облепили каждую по двадцать полуодетых доходяг.
Раскачали и с натугой, едва-едва, покатили тяжеленные фургоны по зимней дороге. Нас гонят подальше и поскорее от наступающего фронта в немецкий тыл.
Вот такая оказалась тушенка, которой нас заправили!

В огромном поле кружит метель и снег сыпет, бьет без пощады в глаза, в лоб. Шинелишки наши, вытертые и прожжённые, в дырах, насквозь пронизывает ветрюган.
От натуги по спинам катится холодный пот, из ртов рвется хриплое дыхание, а ноги в разбитых ботинках и обмотках коченеют. От холода мы околеваем.

Нет никаких остановок, чтобы потоптаться и согреться, конвойные орут, а мы, истощенные вконец, еле ползем, согнувшись в три погибели. Как назло, дорога скользкая пошла на подъем. Если остановится фургон, то уже не сдвинешь. Толкаем дальше, аж пупки надрываем. Фрицы «подбадривают» нас оружейным огнем, пуская очереди вверх.

Зло берет - нашим артиллеристам четко видны машины и мы на белом поле и они крепко лупят по нам из орудий.
Может от своих и смерть придется принять, да как-то не хочется. Крепче стискиваем зубы и толкаем, карячимся дальше.

Сзади вдруг ухнул грузовик - в него попал снаряд и занялось пламя, валяются подбитые осколками люди, орущих раненых тут же добивают охранники.

Ужас какой-то. От летящих снарядов в поле спрятаться негде, а чуть дернешься от фургона – вражеские пули достанут. Все смешалось в кучу: гибель от своих и смерть от чужих.

За нами остаются темные, скрюченные трупы. Людей все меньше и меньше, и толкать фургоны все тяжелее и тяжелее, ноги безбожно скользят. Колеса железных колымаг выше нашего роста и с трудом проворачиваются по накатанной дороге.

Сбок дороги брошенные телеги, машины без топлива, летучки с брезентовыми верхами, окоченевшие, запорошенные тела румынских солдат и трупы лошадей. Проскакивают бронетранспортеры, танки. Нам не до чего.

Одна мысль в голове - хоть бы не свалится наземь, ведь пристрелят. Сильнее вцепливаюсь негнущимися пальцами в железный борт машины и помогаю, наваливаюсь плечом. Ноги задубели, руки обессилили, замерзли, сам вконец продрог.

Но вот начался уклон и заползли все в овраг, хоть не сечет снежная крупа лицо и лоб. Люди в изнеможении падают в снег. Топаю ногами в ботинках, ничего не чувствую, колочу ими по колесам, фу, наконец, стали отходить.

Опосля выволакиваем из оврага один за другим эти чертовы фургоны, бредем дальше.

Откуда не возьмись, проносятся с ревом над дорогой, головами «илы» со звездами на крыльях, с них вываливаются и рвутся бомбы, занимается огонь.
Мертвых никто не убирает, все, как заведенные, едут и ступают по ним. Вечереет, расплылся красный, зловещий закат, морозеет.

Впереди ждем какое-никакое жилье, а вокруг жесткая, суровая зима, голодуха и всякая внезапная смерть.
И мы толкаем, толкаем, толкаем фургоны…
Из лагеря вышло нас восемьдесят шесть, а осталось чуть больше тридцати.

Умирать буду, до конца жизни не забуду ту погибельную дорогу.

Мы жадно поглядываем на горизонт, где виднеется зарево и гремят залпы « катюш ». Переглядываемся: «Живем, братцы. Наши наступают!..»

Наконец дотащили, доперли мы фургоны до тех хуторских Больших Россошек.
В ночь погнали нас в лагерь, который оказался настоящим кошмаром.

Продолжение следует…