Большая любовь Артемия Бенедиктова

    Артемий Авенирович собирался, как он обычно выражался, "на охоту". За долгие годы книгоискательства и книгособирательства он до тонкостей изучил психологию людей, пытавшихся продать ненужную домашнюю библиотеку, оставшуюся от деда, собрание сочинений прочно забытого теперь советского классика, выигранное в лотерею, или стопки  некогда дефицитных   журналов, много лет пылившиеся в кладовке. Книги в этом городе, казалось, не были нужны решительно никому. Даже даром. Приунывшие было владельцы всех этих бумажных сокровищ  мгновенно оживлялись,отыскав в газете объявление Артемия Авенировича, ибо объявление это гласило:"Куплю все и сразу". Тут же начинали строиться воздушные замки. Домочадцы, еще вчера бормотавшие :"Кому нужен весь этот хлам ?" или: "Собрать все книги бы да сжечь,"- требовательно кричали из кухни:"Дешево не отдавай!" Мол, знаем мы этих перекупщиков. Купят за рубль, продадут за сто. И посмеются еще над простаком, обстряпав выгодное дельце. Нет, дешево не отдавай, лучше уж пусть дальше пылятся, может, еще дороже станут. Дети и внуки, смотря умильными глазами на обнадеженного книговладельца, вкрадчиво интересовались, что им купят на вырученные деньги.В общем, во время телефонного разговора Артемий Авенирович слышал не только голос продавца, но и тоненькие, вроде комариного писка, голоски облепивших его надежд. Слышал - и мысленно усмехался: так все это было знакомо и однообразно.
    Выглядеть надлежало скромно, но достойно. Скромно - чтобы равнодушные к своему книжному богатству люди не заломили цену, заподозрив в Артемии Авенировиче тайного богача. Достойно - дабы не сочли безденежным чудаком, от нечего делать слоняющимся по чужим квартирам в поисках хоть какого-нибудь общения. Поразмыслив, Бенедиктов надел свой неновый, но еще весьма приличного вида плащ.
   - Валя, где мой чемодан? - крикнул он в сторону кухни. Жена не ответила.
   - К ужину не жди. Могу задержаться.
   - Хорошо, - соизволила откликнуться Валя.
    Чемодан нашелся сам собой. О, это был видавший виды чемодан. Жесткий, фибровый, очень старомодный, с потускневшими от времени застежками, облупившийся местами до белой основы, за долгие годы книгоискательства он вместил в себя столько сокровищ, что вполне мог считаться волшебным ларцом. Настроение у Артемия Авенировича было радужным.Предвкушая вожделенную добычу,он дышал полной грудью, глаза его  блестели,он был готов шутить, танцевать и любить весь мир.
      Ехать предстояло через весь город, но Бенедиктова это только радовало. Ему хотелось продлить сладость предвкушения той минуты, когда он останется с книгами наедине, будет их разбирать, перелистывать, вглядываться в их мелкий шрифт, изучать годы издания и тиражи, вдыхать запах книжной пыли и еще какой-то неуловимый, тонкий аромат, похожий на аромат полувыветрившихся старых духов - должно быть, так пахнет спрессованное время...Ради этих минут стоило родиться. Вся жизнь Артемия Авенировича лентой разворачивалась перед ним. Он смотрел в окно - и видел прошедшие годы, яркие, незабвенные, видел районный городок, затерявшийся в сосновых лесах, вмещавший в себя фабрику по производству ваты, спиртзавод, школу, столовую, районную больницу и небольшую библиотеку, где Артемий еще подростком проводил долгие и счастливые вечера.Видел областной город Недалеченск, куда он прибыл учиться в институте, да так и осел, оброс семьей, детьми, внуками, где всю жизнь отработал инженером на секретном оборонном заводе, отработал без большого желания, но и без внутреннего протеста, просто потому, что надо ведь человеку где-нибудь работать и семью свою кормить и обеспечивать всем необходимым.Заработки, по правде сказать, были невелики, но Артемий Авенирович ухитрялся из них малую толику откладывать на покупку книг.Домашние знали об этом и не роптали, примирившись с книжной страстью Бенедиктова как с вредной привычкой. "Зато хоть не пьет, - рассказывала Валентина сердобольным соседкам, - другие-то пьют, буянят, а мой ничего, смирный. Все читает. Электричества только много расходуем." (Да, Валентина женщина простая, не чета своему образованному мужу. Зато она умеет печь великолепные пироги, а главное, всегда готова указать Артемию Авенировичу, как ему следует поступать, чтобы не было стыдно перед людьми.)
   Книги приходилось доставать, стоять по полдня в очередях во время редких поездок в Москву, оказывать посильные услуги директорам книжных магазинов, обменивать у таких же, как он, любителей , покупать втридорога у спекулянтов - но  как мало  значили все эти волнения, затраты, а порой и мелкие унижения,  тягостные для Бенедиктова, перед волшебными минутами упоения текстом и самой книгой как драгоценной вещью. Постепенно он собрал большую и ценную библиотеку, в ней присутствовали не только многотомные собрания сочинений любимых писателей,изданные в советское время, но и дореволюционные раритеты, а также превосходное по своей полноте и качеству собрание книг миниатюрного формата. Библиотека являлась предметом восхищения и острой зависти многих библиофилов, и неоднократно Артемий Авенирович получал предложения продать все собрание  или хотя  бы  часть его за большие деньги, предложение, многократно отвергавшееся как унижающее его любовь, его труды.
   В быту Бенедиктов был неприхотлив и вынослив. Его круглая лысая голова с высоким лбом казалась выточенной из камня. Привычки его были привычками аскета. Он никогда не ел сладкого, и очень редко жене удавалось убедить его купить себе новую рубашку или брюки.Бенедиктов считал, что и так ведет себя эгоистично, отнимая часть денег у своей семьи и тратя их на собственные удовольствия, поэтому чувствовал внутреннюю необходимость урезать себя во всем остальном. В семье подрастали три дочери. Старшая впоследствии стала художником книги, средняя преподает русский язык и литературу в средней школе, а младшая пытается стать писательницей, но из этого пока ничего толкового не выходит.
    Когда в девяностые годы оборонный завод, где трудился Бенедиктов, развалился под действием радикальных мер, рекомендованных  приглашенными заграничными экспертами, развалился вместе со всей большой страной, жить стало решительно не на что. Некоторое время семья существовала на доход от продажи на местном рынке Валиных пирожков с капустой, но затем люто страдавший от безденежья и униженности  Артемий Авенирович обнаружил в себе способности коммерсанта. Он начал торговать книгами, покупая их в московских издательствах и пристраивая в знакомые книжные магазины. Дешевой беллетристикой Бенедиктов поначалу брезговал, убеждая директоров магазинов предлагать читателям лишь серьезные произведения, заслуживающие тго, чтобы потратить на них читательские время и деньги. Но хорошие, с точки зрения Артемия Авенировича, авторы продавались вяло, народ расхватывал детективы, любовные романы и псевдоисторические измышления вроде "Любовниц тирана" или "Кухни вождей". Интерес, проявляемый к Бенедиктову и его любимцам хозяевами книжного прилавка, постепенно уменьшался и наконец угас совсем.Да и сами магазины часто закрывались, владельцы их выбирали более прибыльные занятия или, теснимые крупными московскими книготорговцами, просто разорялись. Вскоре в городе остался лишь один книжный супермаркет, съевший всех конкурентов помельче и таивший в своих недрах бесконечное разнообразие книг от речений Конфуция до сборников кулинарных рецептов и от мемуаров вдовы известного актера до школьных учебников.
    Но Бенедиктов не сдался, не опустил руки. Настоящие книги не стали хуже за эти годы, рассуждал он, просто у людей остается все меньше времени для чтения и все меньше вкуса к этому занятию.Большинство граждан пребывает в состоянии непрерывной  борьбы за существование.За кусок хлеба, за место под солнцем, за свою порцию уважения со стороны окружающих. Стоит только зазеваться, остановившись на минутку, как более проворные, ловкие, молодые обойдут, оттеснят, откинут на обочину существования, пройдут по головам, стремясь припасть к источнику жизненных благ.И даже дорвавшиеся до этих благ -сильные, ироничные, безжалостные -не знают насыщения, аппетит их лишь разгорается по мере того как прибавляется у них денег и возможностей купить все, что покупается и продается. Они лихорадочно озираются по сторонам, приобретают огромное количество ненужных вещей , стремясь заполнить ими свою внутреннюю пустоту. Люди-призраки, люди-невидимки, для которых "быть", "осуществиться" означает "иметь " и не более того. Одним читать некогда и тяжело от ежедневного утомления, разве что какой-нибудь словесный фастфуд,легкоусвояемое и приятно одурманивающее чтиво. Другие не находят в чтении ничего важного и увлекательного для себя.Но ведь не может быть, думал Бенедиктов, чтобы настоящие читатели, те, у кого есть насущная ежедневная потребность впитывать разумом и душой все то неоспоримо ценное, что таится под книжными обложками, как растение впитывает соки из почвы, не может быть, чтобы все эти люди, не представляющие себе полноценной жизни без чтения, без духовного обогащения и развития,внезапно и полностью исчезли! Допустим, кто-то эмигрировал. Таких в те годы было немало. Кое-кто умер - во многом от огорчения современным порядком жизни, как полагал Бенедиктов. Некоторые ушли в мелкие бытовые заботы, в ежедневную мышиную возню.Но не могли они все исчезнуть за последние пять-семь лет!Значит,эти люди существуют. И им по-прежнему нужны книги. С другой стороны, появилось много желающих избавиться от сокровищ человеческой мысли как от пыльного хлама. Он, Бенедиктов, поможет и тем, и другим. И заодно немножко поможет себе и своей семье - что в этом зазорного? Прекрасное, чистое дело.
   Он начал давать рекламу в местные газеты, расклеивать объявления о покупке книг на подъездах домов по всей округе, заговаривал на улице с интеллигентного вида старушками, реже старичками. Усилия его не пропали даром.У населения обнаружились залежи разнообразных книг, нередко хороших.Фибровый чемодан открывался только ради подлинных жемчужин книжного моря. Люди сами несли Бенедиктову собрания сочинений и старые сборники стихов - несли сумками, рюкзаками, большими картонными коробкам и, огородными тележками. Многое просили взять даром, лишь бы не пропадало попусту. В людях еще сохранялось остаточное уважение к печатному слову, не позволявшее выбросить книгу, как простой мусор. И Бенедиктов не мог им отказать - так порой помнящий голодные времена не в силах выбросить кусок хлеба, даже черствую заплесневелую корку.Книги заполняли большую комнату в квартире Артемия Авенировича, громоздясь пыльными стопками чуть не до потолка.Жена, прежде ругавшая Бенедиктова за недостаточную коммерческую активность, начала жаловаться на частые телефонные звонки и на то, что дома нечем дышать. Бенедиктов в ответ упрекал ее в неразвитости.Для него книг никогда не бывало слишком много, как не бывает слишком много счастья.Разумеется, он пытался их продавать. Но мощный приток покупок и тонкая струйка продаж были совершенно несоизмеримы.Правда, иногда ему выпадал удачный случай: то пополнит домашнюю библиотеку начинающего пенсионера, отошедшего от дел адвоката, то бездетной семейной паре поможет скоротать долгие осенние вечера за чтением Акутагавы или Томаса Манна.Выполнял Артемий Авенирович и специальные заказы, не переставая дивиться причудливости человеческих желаний. Захаживал к нему, например, некто Мормышкин, самодеятельный художник, собиравший различные издания Камасутры. Прибегала Клара Ивановна, полная, румяная дама лет пятидесяти,в поисках стихов совершенно и справедливо ныне забытого Дроздовского, поэта советской поры. "На что ей Дроздовский? - мысленно недоумевал Артемий Авенирович . - Его и в семидесятые-то никто не читал. Может, родственник он ей? Или первая любовь?"Спросить, однако, не решался, боялся отпугнуть покупательницу. Жена Валя в глубине своей женской души подозревала, что Клару Ивановну интересует вовсе не этот никчемный Дроздовский, а сам Артемий, и что вся эта любовь к стишкам - только предлог для визитов коварной особы, стремящейся разрушить Валину семью.Но виду не подавала, холодно и вежливо отвечала по телефону:"Артемия Авенировича нету дома,"- так что Кларе Ивановне приходилось забегать, а не звонить.Отставной полковник милиции Карачаров собирал мемуары военных деятелей. Девушка Ева зачем-то интересовалась магическими ритуалами и обрядами.Мелентьев, мужчина неопределенного возраста, неприметной внешности и неясной профессии, с упоением разыскивал и читал книги о жизни различных видов сусликов.Когда Артемию Авенировичу начинало казаться, что все эти люди, как бы помягче выразиться, с чудинкой, да, с чудинкой, он сурово одергивал себя, напоминая, что сам-то он ничем от них не отличается, такой же одержимый, только у Мелентьева, скажем, страсть к книгам про сусликов, а у него, Бенедиктова, к книгам вообще. И еще неизвестно, что серьезнее и кто здесь более ненормальный, а кто менее. И что с ней делать, с этой скучной нормальностью, не согретой огнем хоть какой-нибудь страсти.
    Он так увлекся этими соображениями, что чуть не проехал нужную остановку.В последнее время Бенедиктов стал реже приезжать к владельцам домашних библиотек, заранее выяснив по телефону, что все продаваемые издания уже имеются у него, причем нередко в двух-трех экземплярах. Но сегодня он был охвачен неясным предчувствием крупной удачи, прекрасной и драгоценной находки.Надо сказать, интуиция редко его подводила. Подбор книг в сегодняшней библиотеке выдавал в ее собирателе человека образованного , с хорошим вкусом.Наверняка могло попасться что-нибудь действительно стоящее.
     Дверь открыла относительно молодая женщина в халате. Артемий Авенирович никак не мог привыкнуть к тому, что такое возможно - встречать совершенно незнакомого мужчину так запросто, в сугубо домашней, интимной даже, одежде, но женщину, похоже, это нисколько не смущало. Она об этом просто не задумывалась.
    - Вы по поводу книг? Проходите в комнату, - вежливого приветствия Бенедиктова женщина в халате, кажется, не расслышала.
   В комнате обнаружился еще один обитатель квартиры - мужчина средних лет, лысеющий, рыхловатый,с выражением собственной значительности на заурядном лице.Он тоже был облачен в халат.Хотя в квартире было не очень чисто, Бенедиктов решительно разулся - в знак уважения к хозяевам и  чтобы хоть как-то приблизиться к странноватой парочке, встречающей покупателя в халатах, и в носках бесстрашно направился в комнату.
   Предчувствие не обмануло его и на этот раз.Наметанным взглядом окинув стеллажи во всю длину комнаты, он приметил и томики издательства "Academia", и черно-золотые корешки Брокгауза и Эфрона, и довольно редкий восьмитомник Шекспира, и книгу о грибах и рыбной ловле одного некогда знаменитого писателя, чья фамилия теперь известна только знатокам-книжникам.За этой книгой давно и безуспешно гонялся обеспеченный пенсионер Вениамин Ефимович, посуливший Бенедиктову солидный гонорар за помощь в поисках.Десятка три собраний сочинений, в основном отечественных авторов, беспорядочной кучей валялись на полу.Бенедиктов быстро стер выражение неодобрения со своего лица и приготовился к деловому разговору.
   И тут он увидел Ее.Ошибиться было невозможно. Эта белая матовая обложка,  увеличенный формат и изумрудные буквы на корешке могли принадлежать только Ей.С замиранием сердца Артемий Авенирович вобрал в себя название и фамилию автора. Сомнений не оставалось. Он Ее нашел.
    Тут надо сделать небольшое отступление. Возможно, людям в халатах замирание над старой книгой могло бы показаться странным и в чем-то даже противоестественным. Могло бы, но они ничего не заметили, были слишком заняты собой и своими небольшими мыслями, а кроме того, Бенедиктов давно уже научился скрывать свои чувства перед продавцами -  так же, как и подогревать эти чувства перед покупателями. К тому же в данном случае речь шла о самом заветном, самом глубоком переживании, о таком, что и родной жене порой не откроешь, не то что случайным людям.
    С этой книгой Бенедиктова связывала давняя и тайная любовь. И не только с книгой. Собственно, сама книга эта, сборник стихов одной злой и истеричной петербургской поэтессы, изданный в начале прошлого века,была знаком любви - вроде яблока, что Ева протягивает Адаму, предлагая попробовать плодов с древа познания. Книгу юному Артемию лет уже более тридцати назад(страшно подумать, как бежит время) протягивала учительница литературы и жизни Лидия Сергеевна. Поэтесса, как выяснилось при внимательном изучении сборника, вела легкомысленное существование в полном согласии с традициями декаданса, жила с мужчинами, влюблялась в женщин, но по-настоящему любила только саму себя, о чем и писала, без устали упиваясь своими  отраженьями в сотне зеркал, послушно воспроизводивших ее облик.
   Лидия Сергеевна была женщиной яркой, смертельно тосковавшей в районном захолустье, куда забросила ее судьба и где жил и учился юный Артемий Бенедиктов. Муж Лидии руководил спиртзаводом, самым большим и доходным предприятием городка. Замуж Лида вышла на пороге совершеннолетия, муж был вдвое старше ее, что с возрастом становилось все заметнее.Замужество совершилось как-то машинально,почти без участия чувств невесты, помнилось только, как подружки завидовали, родственники толковали о богатом женихе да мама перед свадьбой всплакнула о чем-то своем, непонятном Лиде. Лучше всего запомнилась покупка свадебного платья светло-жемчужного оттенка в одном из московских модных магазинов. Такого платья у девушки раньше никогда не было. Правда, и платье впоследствии опротивело - после того как муж, разгоряченный коньяком (употребления продукции своего завода он не допускал) и вольными мужскими разговорами с приятелями, возвращался домой и требовал "поиграть в невесту". Опротивело все, мучительно, до судорог: и сытое выражение на красном мужнином лице, и плоские, все более уплощавшиеся от частого употребления шутки его друзей, собиравшихся вечерами у них дома за преферансом, и убогая правда жизни, изрекаемая тетей Машей, помогавшей по хозяйству, и невоспитанность учеников...Лидия Сергеевна заметалась: что делать, куда податься? Развестись? Но она уже привыкла тратить на платья и духи половину годовой учительской зарплаты.И что с того, что в платьях этих бедная женщина  могла дефилировать только от дома до единственного в городке универмага и обратно? Платья, эти прекрасные цветы, навевали мысль о какой-то иной жизни - там, далеко, где мужчины рыцарственны, дети знают свое место, а женщины ни на минуту не забывают о своем истинном предназначении - быть украшением рода человеческого. Отрадно было верить, что иная жизнь все-таки существует.Убедить мужа уехать из этой глуши? Она пыталась, и не раз - со слезами, с истериками, приводившими ее в замешательство. Но куда Алексей мог  уехать от своего спиртзавода? Он был привязан к нему, как эмбрион к плаценте, и питался соками этого разбухшего предприятия. Спиртзавод поглощал время и жизненные силы обитателей городка, чтобы затем снабдить их дешевой водкой, отобрав заработанные на ее производстве рубли.Городок истощался, чах, жители спивались, те, кто побойчее и поумнее, устремлялся  на огни больших городов - а обеспеченность и самодовольство Алексея росли с каждым днем. Все это было отвратительно Лиде. Она начала транжирить деньги, лихорадочно пытаясь вернуть их миру: переплачивала тете Маше, семейным поставщикам натуральных продуктов, охотно давала коллегам в долг без отдачи, делала бессмысленные в своей разорительности покупки...Результатом было суровое всеобщее осуждение:"Барыня наша с жиру бесится", - еще больше отдалявшее Лиду от народных масс. Она пробовала заниматься благотворительностью. Деньги, отданные на  обустройство детского дома, были немедленно разворованы директором и бухгалтером этого гуманитарного учреждения. Отданные под суд директор с бухгалтером дружно проклинали благотворительницу, искушавшую их легкой добычей. Пожертвования на местную церковь, как это ни удивительно, оказались отвергнуты отцом Георгием, простоватым местным батюшкой, заявившем потрясенной Лиде, что он не может их принять: "От гордыни все это у вас, а не от чистого сердца". Лида плакала полдня.Алексей безоговорочно одобрял все ее траты, сколь бы бессмысленны они ни были. Пожалуй, наиболее бессмысленные из них заслуживали его наибольшего одобрения. В эти минуты Алексей в его собственном представлении дорастал до уровня Лиды и даже превосходил ее. Он чувствовал себя сильным и великодушным. Ему также доставляло удовольствие видеть ее слезы. Нравилось утешать ее, такую хрупкую, такую беззащитную перед злобой мира.И особенно привлекало то, что в плачущей, растерянной Лиде почти не оставалось проклятой гордыни, смутно ощущаемой Алексеем и безмерно унижавшей его. Его, фактического хозяина этого городишки, где помнили еще его родителей - вечно пьяного отца и ожесточившуюся в жизненной борьбе мать, где теперь все его уважали, чуть не в пояс кланялись, ибо знали, что от него, от Алексея, зависит здесь и работа, и количество мест в детском саду, и доставка лекарств в районную больницу, и результаты местных выборов во власть, что он здесь царь и бог. Все эти люди, встречавшие его почтением, а кое-кто - и плохо скрываемой завистью, доставлявшей Алексею удовольствия еще больше, чем почтение, даже представить себе не могли, что его, столь уважаемого и вполне состоявшегося в жизни человека, дома унижает слабая женщина, девчонка перед ним, не словами унижает, а всем своим видом, всем своим существованием, всеми этими книжками, непонятными словечками и совсем уж оскорбительной брезгливостью. И что это доставляет ему, сильному мужчине, хозяину жизни, тайную и острую радость.Унижения привязывали его к Лиде еще сильнее.Он мечтал сломить ее молчаливое сопротивление.Мечтал овладеть ее душой, а не только телом, равнодушно-покорным, неотзывчивым на ласку.Вот почему Алексей требовал от жены надевать свадебное платье и "играть в невесту". Его возбуждала Лидина чистота.И возмущала одновременно.Ему нравилось, когда жена болела, когда жаловалась на людскую несправедливость. В эти минуты Алексей чувствовал, что они с Лидой становятся ближе друг другу.Пожалуй, ему понравилось бы, если бы жена начала выпивать, но Лида относилась к спиртным напиткам, игравшим столь существенную роль в жизни Алексея, с той же холодной, тщательно скрываемой брезгливостью, что и к его ласкам.
   Подруг у нее в городке не нашлось: простые жены Алексеевых друзей взирали на Лиду как на неизвестное им, но грозное явление природы, от которого лучше на всякий случай держаться подальше, а те из коллег, с кем могла бы возникнуть душевная близость, были жестоко уязвлены имущественным неравенством. Единственная подруга жила в прекрасном городе Санкт-Петербурге и иногда развлекала  по телефону рассказами о премьерах и вернисажах. Лиде казалось, что премьеры и вернисажи происходят где-то на Марсе. Мать Лиды, хорошо сохранившаяся дама с волосами фиалкового оттенка, была неумолимо оптимистична, негласно вступив в коалицию с зятем. Похоже, ей тоже нравилось, когда молодая женщина плакала. Суть маминых речей сводилась к тому, что Лиде невероятно повезло с мужем,он замечательный человек, и дочь, если она не полная идиотка, должна это понимать и ценить.
    Временами Лиде казалось, что она сходит с ума. И тут судьба послала ей Бенедиктова. Артемий учился тогда в десятом классе и страстно интересовался стихами.Не всеми подряд, разумеется. Одни стихи оставлял его равнодушным, другие нравились, рождая в душе смутные и  приятные ощущения, но порой встречались и такие сложенные в строчки слова, совсем простые, обычные на первый взгляд, при впитывании которых яркая вспышка наслаждения озаряла мозг изнутри. Бенедиктов страсти своей не скрывал, жадно поглощая все стихотворные издания, какие отыскались в городской библиотеке, и жадно требуя все новой стихотворной пищи. Лидии Сергеевне, постепенно привыкавшей к тому, что духовные интересы горожан в основном сводились к пению застольных песен и обсуждению подробностей личной жизни киноактеров, неподдельная увлеченность подростка Арсения  литературой казалась глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере городка. Кроме того, ей безотчетно нравились особенности телосложения начинающего библиомана. Лидия Сергеевна продолжала жить как во сне, только сон этот постепенно терял свою тягостность и становился все более приятным.Повинуясь недо конца понятному ей самой импульсу, учительница подарила ученику сборник петербургской поэтессы-декадентки. Раскрывая книгу, Бенедиктов не только приобщался поэтических тайн, но и окунался в пряную и двусмысленную атмосферу начала прошлого века, что вызывало в  шестнадцатилетнем подростке бурный восторг. Если книга стала яблоком с древа познания, то чрезмерно гибкая поэтесса сыграла роль змея-искусителя. Ева же выглядела простой прислужницей вкрадчивого змея. Правда, Лидия Сергеевна не сразу догадалась об отведенной ей роли.Как возбуждало ученика и учительницу совместное чтение стихов, переходившее во все менее робкие взгляды и прикосновенья, как упоительно было обмениваться признаньями, сочиненными  задолго до описываемых событий другими людьми - трагически-талантливыми, разочарованными, полуразрушенными, неповторимыми! Признанья бойко слетали с румяных отроческих губ Бенедиктова и вырывались словно невзначай из накрашенного ротика Лидии Сергеевны, превратившейся к тому времени в Лидочку. Любовь развивалась, и неизвестно, до каких глупостей дошла бы в своем развитии, но тут в дело вмешался благоразумный Лидочкин муж.Бенедиктов до сих пор хранит в душе благодарное чувство к этому человеку.Живи все они в большом городе, муж, вероятно, не стал бы протестовать против вечерних поэтических чтений  в пустующей школе, находя в них невинное развлечение любимой жены, но в маленьком городке частная жизнь любого обывателя прозрачна, как стекло. Алексей, будучи столпом общества и просто видным мужчиной, не мог допустить никаких пересудов относительно предпочтений его жены. Неизвестно, говорил ли он с Лидой об обязанностях, связанных с ее положением в обществе, но с Бенедиктовым побеседовал точно - беззлобно и доходчиво. Юный Бенедиктов вынужден был согласиться с Алексеем, учитывая  богатый жизненный опыт и большую общественную ценность мужа Лиды, и только рвался попрощаться с возлюбленной, но собеседник парой коротких фраз убедил юношу, что делать этого не стоит. Артемий вновь согласился, хоть и не без внутренней борьбы. И вскоре отбыл в областной город Недалеченск поступать в институт, оставив Лиду наедине с ее томлением.Подаренную ему книгу он забыл впопыхах, о чем потом долго жалел. О возвращении в городок, даже кратковременном, не могло быть и речи.
   И вот книга вернулась к нему, вернулась через столько лет! Стоит на полке как большая белая птица, сложившая крылья,и ждет прикосновения жадных бенедиктовских пальцев."Наконец-то я тебя нашел," - растроганно и очень тихо прошептал Артемий Авенирович. И приготовился к изощренному торгу (издание-то редкое), к битве противоположных интересов. Но торга никакого не вышло.
   - Забирайте, - решительно заявил халатоносец, сделав рукой широкий жест. - Нам не нужно, это все дед натащил. Стоят без дела, пыль собирают. Забирайте все!
   Странно, но в первое мгновение Артемий Авенирович почувствовал смутное разочарование.Столь быстрый и равнодушный отказ хозяина от книжных сокровищ, казалось, невольно принижал их действительную ценность, а вместе с тем и охотничий азарт Бенедиктова.  А может,он просто  не сразу смог поверить своему счастью? Быстро опомнился, поблагодарил с достоинством, изо всех сил стараясь не суетиться, и тут же вызвал машину для перевозки ценного груза.
    Вернувшись с добычей домой, он уединился в своей комнате и неспешно перелистывал слежавшиеся от долгой невостребованности страницы. Заветная книга отложена была в сторонку, но сердце согревала. Предчувствие встречи с Ней, встречи после столь затянувшейся разлуки, плескалось в душе как горячий чай в кружке, постепенно наполняя ее до краев."Я встретил вас, - напевал Бенедиктов, - и все былое..."
    Тут в комнату без стука вошел пятилетний внук Семен. Склонив по-бенедиктовски голову набок, он сосредоточенно наблюдал за действиями деда.
   - Сеня, - строго сказал дед, сдвигая на лоб очки, - видишь: дедушка занят. Надо спросить сначала:"Можно войти?", а уж потом входить.
   - Можно войти, - полуутвердительно повторил Семен и добавил почти без паузы:
   - Ты купишь мне новый телефон, правда, деда? Ведь правда?
   -Сеня, - Артемий Авенирович на минуту оторвался от книжной груды, - скажи, зачем тебе новый телефон? Ведь у тебя уже есть один, и он работает.
   -Он не мо-о-одный, - глаза Семена округлились, готовые брызнуть слезами, - надо мной в садике смеются. Даже девочки. Ведь ты продашь эти книжки и купишь телефон, да?
   - Сеня, - огорчился дед, - я лучше оставлю тебе в наследство эти книги. Поверь, они гораздо лучше любого телефона. Вот вырастешь ты взрослый, откроешь большую-пребольшую коробку и будешь...
   -А бабушка говорит, что это ба-ра-хло!- и рыдающий Семен убежал.Да еще и дверью хлопнул напоследок.
   Что-то погасло в душе Бенедиктова. Чай, наполнявший кружку, остыл и приобрел горьковатый и шершавый привкус. Бенедиктов встал и подошел к окну.
   Шел дождь, мелкий, нудный.На асфальте радужным пятном разлилась небольшая бензиновая лужица, смутно напомнившая Артемию Авенировичу  павлиньи перья модерна. В голове теснились обрывки впечатлений и соображений: профиль Лидии Сергеевны, коммерческие подсчеты, мелкие обрывки стихов, Семен с его слезами. О чем думал Бенедиктов в эту минуту? Он и сам толком не понимал.