Попаданец. Древний Египет. Проклятие фараона. 3

Глава 3. Язык мёртвых и живых

Первым испытанием стала не магия и не пророчество — а письмо.

Покои советников оказались не залом с картами и свитками, а скромной комнатой у северной стены дворца, где сквозняк гнал по полу песчинки и единственным украшением служила стела с гимном Ра. В углу стоял стол из акации, на нём — кусок известняка, тростниковое перо, чаша с чёрной краской и свежий папирус, ещё влажный от прессования.

— Фараон повелел, чтобы ты записал всё, что знаешь, — сказал Пентавер, ставя перед Максимом глиняный кувшин с водой. — Но знай: каждый знак будет прочтён жрецами. Каждая черта — взвешена. Ошибка в иероглифе может стоить тебе жизни. Боги не прощают искажения имён.

Максим коснулся папируса кончиками пальцев. Волокна были шершавыми, неровными — совсем не глянцевая гладкость музейных экспонатов. Он взял перо. Оно казалось чужим в руке, привыкшей к клавиатуре и сенсорному экрану. Но когда он опустил его в краску и провёл первую линию — рука сама нашла ритм. Не разум, не память — тело вспомнило то, чего никогда не знало.

«Я — Максим, пришедший из-за горизонта времени…»

Иероглифы ложились на папирус без раздумий. Рука выводила сложные знаки — коршуна Хора, свёрнутую кобру Уаджет, водяные волны Нун — с уверенностью мастера, проводившего за письменным столом не один десяток лет. Это было не чудо. Это было проклятие: его разум, набитый фактами из учебников, обретал плоть через мускульную память тела, которое никогда не держало пера.

Он писал. И с каждым знаком чувствовал, как стирается граница между ним и этим миром. Русский язык отступал — не исчезал, но уходил глубже, в подвал сознания, как запасное колесо в багажнике. А на поверхности оставался древнеегипетский — не перевод, не интерпретация, а родная ткань мысли.

К полудню в шатёр вошёл Неби с подносом: хлеб из полбы, вяленая рыба, луковица и кувшин пива, мутного и кислого. Юноша поставил еду на пол и замер у порога, глядя на папирус.

— Ты пишешь, как писец храма, — прошептал он. — Но твои знаки… другие. Они не такие, как у других.

Максим поднял голову.

— В чём разница?

— У писцов каждый иероглиф — бог. Они пишут медленно, с поклонами между знаками. Ты пишешь… как будто разговариваешь. Быстро. Свободно. Как будто боги уже выслушали тебя.

Максим посмотрел на свои записи. Неби был прав. Он писал не священный текст для храма, а черновик — живой, импульсивный, полный сокращений и пометок на полях. Для египтянина это было кощунством. Для историка — привычной практикой.

— Язык мёртвых и язык живых, — сказал он вслух, не обращаясь к юноше. — Один для вечности. Другой — для сегодняшнего дня.

— Что такое «мёртвые»? — спросил Неби.

Вопрос застал Максима врасплох. Как объяснить ребёнку, что для него весь этот мир — музей под открытым небом? Что фараон на троне — имя в учебнике, а пирамиды — туристическая достопримечательность?

— Мёртвые — это те, чьи имена больше никто не произносит, — ответил он наконец. — А живые — те, кого помнят.

— Тогда ты говоришь на языке мёртвых, — сказал Неби с неожиданной проницательностью. — Потому что ты называешь имена, которые мы забыли. И знаешь слова, которые ещё не сказаны.

К вечеру прибыл гонец — мальчик с запылёнными ногами и свитком в руке. Пентавер развернул папирус и нахмурился.

— Фараон требует тебя. В храме Птаха обнаружена гробница. В ней — надписи, которые никто не может прочесть.

— Почему именно я? — спросил Максим.

— Потому что знаки не похожи ни на один известный язык. Жрецы говорят, это письмена демонов. Но фараон помнит твои слова: «Я читал об этом в книгах, которых ещё не написали».

Храм Птаха в Мемфисе был не мавзолеем для туристов, а пульсирующим сердцем ремесла. Здесь кузнецы выковывали оружие, гончары лепили сосуды, а скульпторы высекали статуи из гранита. Но под храмом, в недрах земли, скрывалась другая реальность — лабиринт гробниц, выдолбленных в известняке.

Максим спускался по крутой лестнице, держа в руке факел. Пламя трепетало, отбрасывая танцующие тени на стены. Пентавер шёл впереди, за ним — двое стражников с копьями. Воздух становился тяжелее: запах ладана сменялся ароматом бальзамов и чем-то древним, почти неуловимым — запахом времени.

Гробница оказалась небольшой. В центре — саркофаг из базальта, покрытый резьбой. Но не это заставило Максима замереть.

Стены были покрыты текстом.

Не иероглифами. Не иератикой. А чем-то средним — упрощёнными знаками, похожими на прото-синоитическое письмо, которое появится лишь через тысячелетие. Но в этом мире, в эпоху Древнего царства, таких знаков не существовало.

— Жрецы три дня пытались прочесть, — сказал Пентавер. — Никто не смог. Говорят, это проклятие. Кто прочтёт — умрёт до заката.

Максим поднёс факел ближе. Сердце заколотилось. Он узнал знаки. Не все — но достаточно. Это был не язык демонов. Это был…

…его собственный почерк.

На стене, вырезанный в камне тысячелетия назад, повторялся фрагмент из его тетради — той самой, которую он писал у пирамиды Джосера в ночь исчезновения. Слова о будущем, о проклятии, о выборе между спасением одного и спасением многих. Но буквы были искажены временем и рукой, никогда не знавшей кириллицы. Русские слова превратились в странный гибрид — не читаемый для египтян, но узнаваемый для него.

Он стоял перед собственным посланием из будущего, отправленным в прошлое. Или — посланием из прошлого, которое он ещё должен был написать.

— Ты можешь прочесть? — спросил Пентавер, наблюдая за его лицом.

Максим кивнул. Поднял руку и провёл пальцами по знакам. Камень был холодным. И под пальцами он почувствовал не гладкую поверхность резьбы, а микроскопические царапины — следы пера, которым писали по влажному известняку. Кто-то писал здесь недавно. Очень недавно.

— Это не проклятие, — сказал он тихо. — Это предупреждение.

— О чём?

Максим перевёл взгляд на саркофаг. Крышка была сдвинута на ладонь. Изнутри пахло не мумификацией, а свежестью — как после дождя в пустыне.

— Здесь нет тела.

— Мы знаем. Гробница пуста с самого начала.

— Потому что она не для мёртвого. Она для живого. Для того, кто придёт из будущего.

Пентавер побледнел.

— Ты?

— Не я. Тот, кого я должен стать. Или… — Максим замолчал, глядя на текст. Одна фраза выделялась среди других, вырезанная глубже, с болью: «Не спасай сына. Спаси реку».

Он вспомнил данные из учебника: крах Древнего царства начался не с дворцовых интриг, а с климатической катастрофы — 40-летней засухи, вызванной смещением муссонов. Нил не разливался. Поля высыхали. Голод унёс миллионы жизней. Империя рассыпалась не от меча, а от жажды.

Смерть сына фараона была лишь искрой. А засуха — пожаром, который сожжёт всё.

— Что написано? — настаивал Пентавер.

Максим перевёл взгляд на жреца. В его глазах читался не страх перед проклятием — а жажда власти. Он хотел знать будущее, чтобы использовать его. Как инструмент. Как оружие.

— Написано: «Когда боги молчат — говорит человек».

Это была ложь. Но правда могла убить его раньше срока.

Пентавер кивнул, не скрывая разочарования. Он поверил. Или притворился, что поверил.

Когда они покинули гробницу, Максим оглянулся. В последнем свете факела ему показалось — в глубине саркофага мелькнула тень. Не мумия. Не демон. Человеческая фигура, сидящая в позе лотоса, с лицом, похожим на его собственное.

Ночью он не спал.

Сидел у входа в шатёр, глядя на звёзды. Орион, Сириус, Дракон — те же созвездия, что над Москвой. Но здесь они были не украшением ночного неба, а картой судьбы. Египтяне читали в них волю богов. Он читал в них даты: 2200 год до н.э. — начало засухи. 2180 — падение Мемфиса. 2160 — расцвет Гераклеополя…

— Ты тоже не спишь? — раздался тихий голос.

Неби сел рядом, поджав ноги. В руках он держал обломок глиняного черепка — остракон, на котором писцы учились писать.

— Я думал о твоих словах, — сказал юноша. — О языке мёртвых и живых. И понял: ты говоришь на обоих. Ты помнишь тех, кого нет. И знаешь тех, кого ещё не родилось.

— Это проклятие, Неби. Не дар.

— Почему?

— Потому что мёртвые не отвечают. А будущее… будущее меняется от каждого твоего слова. Я сказал фараону об амулете Сета — и кто-то уже копает под финиковым деревом. Я прочёл надпись в гробнице — и Пентавер докладывает фараону мои слова. Каждое моё знание становится камнем, брошенным в пруд времени. И я не знаю, какие круги создам.

Неби молчал долго. Потом поднял остракон и провёл пальцем по неровной поверхности.

— Когда я был маленьким, отец учил меня лепить горшки. Говорил: глина помнит каждое прикосновение. Даже если горшок разобьётся — осколки сохранят отпечаток пальцев. Время как глина. Оно помнит всё. Даже то, что мы пытаемся стереть.

Максим посмотрел на юношу с новым уважением. В его словах была мудрость, которой не было в учебниках.

— Ты хочешь научиться читать будущее? — спросил он.

— Я хочу научиться читать настоящее. Потому что будущее — это лишь тень настоящего.

В этот момент над дворцом пронёсся крик ибиса. Птица Тота — бога письма и знания. Максим поднял голову. В небе, между звёзд, он увидел то, чего не должно было быть: след спутника. Тонкую серебряную нить, пересекающую Млечный Путь.

Или ему показалось?

Он закрыл глаза. Вдохнул воздух пустыни — сухой, горький, настоящий. Открыл глаза. Следа не было.

Но вопрос остался: если он здесь — значит ли это, что его мир исчез? Или существует параллельно, как книга на полке, которую кто-то читает в эту самую минуту?

— Завтра я научу тебя писать, — сказал он Неби. — Не как писец храма. А как человек, который хочет изменить мир.

Юноша улыбнулся — впервые за всё время.

— А ты научишься слушать мёртвых?

— Я уже слушаю, — ответил Максим, глядя на звёзды. — Проблема в том, что они все говорят разное.

Где-то в темноте за стенами дворца кто-то копал под финиковым деревом. Где-то в гробнице под храмом Птаха сидела тень с его лицом. Где-то на берегу Нила начиналась засуха, которая убьёт империю.

А здесь, под луной, два человека — один из будущего, другой из настоящего — учились говорить на языке, который ещё не имел названия. Языке тех, кто помнит мёртвых и боится будущего.

Языке надежды.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.