Попаданец. Древний Египет. Проклятие фараона. 4

Глава 4. Дар предвидения или проклятие чужака?

Рассвет пришёл с вестью.

Ещё до того, как солнце коснулось вершины обелиска, в покои Максима ворвался Пентавер — не с обычной сдержанностью жреца, а с одышкой и бледностью на лице. В руках он держал глиняный сосуд, завёрнутый в льняную ткань.

— Найдено, — выдохнул он, бросая сосуд на стол из акации. — Точно, где ты сказал. Под третьим финиковым деревом, на глубине трёх ладоней.

Максим развернул ткань. Внутри лежал амулет — фигурка Сета с отломанным крылом, вырезанная из чёрного базальта. На груди бога хаоса виднелась царапина в форме скорпиона.

— Кто копал? — спросил Максим, хотя уже знал ответ.

— Садовник. Один из людей жреца Сета. Когда увидел сосуд — попытался убежать. Стражники поймали его у ворот. Под пыткой признался: амулет закопал сам верховный жрец Сета по имени Усеркар. Говорит, что сын фараона умер не от скорпиона — а от яда, нанесённого на шип насекомого.

Максим закрыл глаза. Он знал это имя. Усеркар. В учебниках — мельком: «казнён за измену при Меренре Втором». Без подробностей. Без лица. Теперь у этого имени появился вес — тяжесть амулета в его ладони.

— Фараон в ярости, — продолжал Пентавер. — Он уже отправил стражу в храм Сета. Но… — жрец замолчал, глядя на Максима с новым выражением. Не благоговением. Не страхом. Оценкой. — Как ты знал? Не предсказал. Не угадал. Ты знал. Как будто держал этот сосуд в руках тысячу раз.

Максим не ответил. Он смотрел на амулет и видел не камень — а цепную реакцию. Его слова ; раскопки ; признание ; казнь Усеркара ; месть сторонников Сета ; гражданская война ; ослабление империи перед лицом надвигающейся засухи. Каждое его знание, брошенное в этот мир, как камень в пруд, создавало круги, которые он не мог контролировать.

— Отведи меня к фараону, — сказал он.

Тронный зал изменился за ночь.

Стражники стояли чаще. Лица писцов были напряжёнными. А в воздухе витал запах крови — не свежей, а высохшей на каменном полу. Фараон сидел на троне, но теперь его осанка была иной: не усталость умирающего, а напряжение хищника, почуявшего добычу. На коленях он держал кинжал с рукоятью из слоновой кости.

— Ты был прав, чужеземец, — произнёс он, не глядя на Максима. — Усеркар мёртв. Его тело брошено крокодилам в Нил. Его имя будет стёрто из всех храмов.

Максим замер. Казнь уже свершилась. Он опоздал.

— Ты не спросил, виновен ли он, — сказал Максим тихо. — Ты просто поверил моим словам.

Фараон поднял на него взгляд. В глазах горела не благодарность — жажда.

— Ты знал то, чего не мог знать живой человек. Значит, ты говоришь правду. А правда — лучший судья.

— Правда не всегда спасает, — возразил Максим. — Иногда она убивает невиновных.

— Невиновных? — Фараон горько усмехнулся. — В этом дворце нет невиновных. Есть только те, кто ещё не успел предать.

В этот момент в зал вошёл гонец — запылённый, с разорванной на плече одеждой. Он упал на колени перед троном.

— Величество! Вода… Нил… — задыхаясь, выдавил он. — Вода не поднимается! Уже десятый день после новолуния, а берега сухи!

Тишина в зале стала плотной, как глина. Лица жрецов побелели. Фараон медленно поднялся.

— Что ты говоришь?

— Всё южное течение мелкое. Рыбаки не выходят. Поля ждут разлива… но вода не идёт.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал об этой засухе — климатический кризис 2200 года до н.э., начало конца Древнего царства. Но в учебниках она начиналась через два года. Не сейчас. Не сегодня.

Его вмешательство ускорило катастрофу?

Или она была неизбежна — и он лишь увидел её раньше?

— Это проклятие Сета! — воскликнул один из жрецов Амона. — Усеркар перед смертью наложил заклятие на реку!

— Нет, — сказал Максим. Голос прозвучал громче, чем он хотел. Все повернулись к нему. — Это не проклятие. Это небо. Дожди не пришли в истоках Нила. Без дождей — нет разлива.

— Откуда ты знаешь? — спросил фараон, впервые за разговор проявив не жажду власти, а страх.

— Потому что я видел это раньше. В другой жизни. Засуха продлится не дни и не месяцы. Годы. Сорок лет без настоящего разлива. Поля превратятся в пыль. Города опустеют. Империя рассыплется, как песок между пальцами.

Тишина, последовавшая за его словами, была хуже криков. В ней слышалось осознание конца.

— Ты пришёл объявить нам смерть? — прошептал фараон.

— Я пришёл… — Максим замолчал. Что он пришёл? Спасти их? Наблюдать? Или — и эта мысль обожгла его изнутри — он был отправлен сюда не спасать, а засвидетельствовать? Чтобы кто-то в далёком будущем знал: империя пала не без боя. Что в последний час у неё был шанс. И этот шанс упустили.

— Я пришёл с выбором, — сказал он наконец. — Вы можете ждать милости богов. Или действовать как люди.

— Что значит «действовать»? — спросил Пентавер.

Максим глубоко вдохнул. Каждое слово теперь было шагом по лезвию.

— Копать колодцы глубже. Строить водохранилища из обожжённой глины. Сеять зерно не только у берега, но и в оазисах. И… — он сделал паузу, понимая, что следующие слова изменят всё, — отпустить часть земель. Пусть южные номы управляются сами. Централизованная империя без Нила — труп с короной. Децентрализованная — может выжить.

Фараон смотрел на него долго. Потом медленно опустился на трон.

— Ты говоришь мне распустить армию? Отдать власть наместникам? Сделать из фараона — старосту деревни?

— Я говорю вам спасти людей. Не трон.

— Люди — это трон. Без людей нет фараона. Но без фараона… — он не договорил. Не нужно было.

Максим понял: он столкнулся не с глупостью, а с дилеммой власти. Фараон знал — любой шаг к децентрализации будет воспринят как слабость. Жрецы воспользуются этим. Наместники взбунтуются. Империя расколется раньше, чем начнётся засуха.

Его знание будущего было бесполезно без понимания настоящего.

К полудню Максима отвели в сады дворца — не как заключённого, но и не как гостя. Стражник следовал на расстоянии десяти шагов. Воздух был раскалён, но под сенью финиковых деревьев стояла прохлада. И там, у рва с водой, он нашёл Неби.

Юноша сидел на корточках, рисуя палочкой на песке иероглифы. Когда Максим подошёл, он поднял голову.

— Ты выглядишь так, будто увидел свою собственную мумию, — сказал он.

— Почти, — ответил Максим, опускаясь рядом. — Я только что предложил фараону спасти империю. А он ответил, что спасение — это предательство.

Неби долго смотрел на свои рисунки. Потом провёл линию, стирая один из знаков.

— Мой отец был гончаром. Однажды он сделал горшок для храма — идеальный, с тончайшими стенками. Но когда его наполнили водой, он треснул. Слишком тонкий для тяжести. А рядом стоял грубый горшок из глины бедняка — толстый, некрасивый. Он выдержал не только воду, но и падение с лошади. Иногда спасение — это не изящество. Это грубость. Прочность. Готовность треснуть в одном месте, чтобы не рассыпаться целиком.

Максим посмотрел на юношу с изумлением. В его словах была мудрость, которой не было в хрониках жрецов.

— Ты учишь меня, Неби?

— Я учусь у тебя. А ты учишься у песка. У воды. У мёртвых. Мы все учимся друг у друга. Даже боги — у людей. Иначе зачем им наши молитвы?

В этот момент к ним подошёл стражник.

— Фараон требует тебя. И этого мальчика тоже.

Они вернулись в тронный зал — но теперь он был пуст. Лишь фараон сидел на троне, а у его ног лежал свиток папируса.

— Садись, — сказал он Максиму, указывая на подушку у подножия трона. Неби остался стоять у колонны — слишком низкого рода для такой чести.

Фараон развернул свиток.

— Я велел писцам собрать все предсказания о будущем за последние пятьдесят лет. Пророчества жрецов, сны сновидцев, знаки на внутренностях животных… Знаешь, что я обнаружил?

Максим молчал.

— Все они ошиблись. Каждое. Предсказывали изобилие — пришёл голод. Мир — началась война. Долгую жизнь фараону — он умер от лихорадки в сорок лет. — Фараон поднял на него усталый взгляд. — Почему ты не ошибаешься?

— Потому что я не предсказываю. Я помню.

— Помнишь будущее?

— Помню прошлое. Ваше будущее — моё прошлое.

Фараон долго молчал. Потом спросил то, чего Максим боялся больше всего:

— Скажи мне… я умру скоро?

Максим знал ответ. Меренра Второй правил недолго — меньше пяти лет. Причины смерти в источниках не указаны. Болезнь? Заговор? Самоубийство после гибели сына и начала засухи?

Он мог соврать. Дать надежду. Но ложь была бы хуже правды — она усыпила бы бдительность в момент, когда каждая неделя имела значение.

— Ты умрёшь не от меча и не от яда, — сказал он тихо. — Ты умрёшь от бессилия. От осознания, что не смог спасти свой народ.

Фараон закрыл глаза. На мгновение его лицо стало лицом обычного человека — не владыки Двух Земель, а отца, потерявшего сына, правителя, видящего гибель империи.

— Это проклятие, — прошептал он. — Знать, как умрёшь, но не знать, как избежать этого.

— Нет, — возразил Максим. — Проклятие — не знать. А знание… знание — это последний дар богов перед концом. Не для спасения. Для достойного прощания.

В зале воцарилась тишина. Даже стражники замерли.

— Ты странное существо, чужеземец, — сказал фараон наконец. — Ты пришёл не спасти нас. Ты пришёл… помочь нам умереть с честью.

— Я пришёл дать выбор. Даже если выбор — между двумя смертями.

Фараон кивнул. В его глазах появилось что-то новое — не надежда, но покой.

— Тогда слушай, чужеземец. Ты будешь моим советником. Не жрецом. Не военачальником. Советником по будущему. Но с одним условием.

— Каким?

— Каждое твоё слово будет записано дважды: один свиток — для меня, другой — запечатан и спрятан в гробнице под храмом Птаха. Чтобы через тысячи лет, когда наши имена станут пылью, кто-то прочёл правду. Не легенду. Не проклятие. Правду о том, как пала империя — и как один человек пытался её спасти.

Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фараон интуитивно угадал его истинную природу — не спасителя, а свидетеля. Хранителя памяти.

— Я согласен.

— Хорошо. — Фараон поднялся. — Первое задание: завтра на рассвете мы едем к Нилу. Ты покажешь мне, как выглядит река без воды. И скажешь — сколько дней осталось до голода.

Когда Максим покидал зал, Неби шёл рядом.

— Ты грустный, — сказал юноша.

— Я только что понял: дар предвидения — это проклятие для тех, кто может действовать. И благословение для тех, кто может только наблюдать. Я — между ними. Знаю слишком много, чтобы молчать. И слишком мало, чтобы спасти.

Неби улыбнулся — тонкой, мудрой улыбкой.

— Тогда будь мостом. Не между прошлым и будущим. Между теми, кто знает, и теми, кто действует. Мосты тоже ломаются под тяжестью. Но пока стоят — спасают жизни.

Максим посмотрел на юношу и впервые почувствовал: он не один в этом времени. Есть хотя бы один человек, который видит в нём не оракула и не демона — а человека.

А человеку, в отличие от бога, позволено ошибаться. И прощать себе ошибки.

Над дворцом закат окрасил небо в цвет крови и лазурита. Где-то в темноте начиналась засуха. Где-то в храме Сета зрела месть. Где-то в будущем ждала гибель империи.

Но здесь, в саду, два человека — один из прошлого, другой из будущего — учились быть настоящими. И в этом была их единственная надежда.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.