Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ. Глава 4

Штабной катер «Ласточка», Ирбенский пролив, 12 октября 1917 года

Бумага пахла смертью.

Андрей держал лист в руках, и пальцы сами собой сжимались, будто пытаясь раздавить чернильные буквы, стереть слова, которые ещё не успели обернуться кровью. Приказ № 782. Морское министерство. Ставка Верховного Главнокомандующего. Печать с двуглавым орлом — последним вздохом империи, уже мёртвой, но ещё не похороненной.

«…броненосцу „Слава“ занять позицию у острова Вормси на глубине 8 саженей и вести заградительный огонь по противнику до полного истощения боезапаса. Отступление не допускается. Задача — прикрыть эвакуацию транспортов с острова Эзель любой ценой…»

«Любой ценой». Фраза, за которой прятались сотни имён. Мичман Иван Петров, двадцать лет, сын учителя из Саратова. Старшина Василий Козлов, отец троих детей, жена с дочкой в Кронштадте. Рулевой Алексей Смирнов, призванный из деревни под Псковом… Андрей знал их всех. Не по лицам — по спискам погибших, которые он изучал в архивах. Спискам, которые теперь могли не появиться.

— Ну что, Соколов? — голос Бахирева прозвучал устало, почти безразлично. Адмирал сидел в кресле у иллюминатора, глядя на серую воду пролива. — Приказ получен. Вопросов нет?

— Есть, товарищ адмирал. — Андрей поднял глаза. — Почему именно Вормси? Почему мель в восемь саженей? Это не позиция для боя — это ловушка. Корабль сядет на грунт и станет неподвижной мишенью.

Бахирев вздохнул. Не с раздражением — с горечью человека, который уже проиграл этот спор в собственной голове.

— Потому что так требует Ставка. Потому что Керенский и Верховный Главнокомандующий Клембовский хотят «героической обороны» для газет. Потому что Временное правительство падает, и им нужен хоть один «светлый пример» перед лицом надвигающейся катастрофы.

— А жизни моряков? — тихо спросил Андрей.

— Жизни моряков… — Бахирев замолчал, глядя вдаль. — Война всегда платит жизнями. Вопрос — за что. Сегодня я не знаю ответа на этот вопрос, Соколов. Не знаю.

За иллюминатором проплывал «Слава» — гигантский броненосец с тяжёлыми башнями, гордость Балтийского флота. В учебниках будущего его назовут «жертвой безумного приказа». Андрей смотрел на корабль и видел не металл и броню, а лица. Те самые лица из списков погибших.

— Разрешите высказаться откровенно, товарищ адмирал?

— Говорите. Здесь только мы двое.

— Этот приказ убьёт эскадру. Не немцы — приказ. «Слава» сядет на мель в одиннадцать сорок семь утра семнадцатого октября. Правая башня будет выведена из строя в десять тридцать пять. К двенадцати дня корабль ляжет на борт. Триста двенадцать моряков не успеют покинуть палубу до погружения.

Бахирев резко повернулся. В его глазах — не удивление. Не гнев. А страх.

— Откуда вы знаете точное время?

Слишком много. Сказал слишком много.

— Расчёт, товарищ адмирал. Течение у Вормси, скорость немецких дредноутов, дальность их орудий… Я моделировал бой. Результат неутешительный.

— Моделировали? — Бахирев встал, подошёл к Андрею. — Вы моделировали бой, который ещё не состоялся, и получили точное время гибели корабля до минуты? Это не расчёт, Соколов. Это… что-то другое.

Он замолчал. Смотрел на Андрея так, будто видел его впервые. Или — как если бы видел сквозь него.

— Я не враг, товарищ адмирал, — тихо сказал Андрей. — Я хочу спасти этих людей. Не из трусости. Из расчёта. Если «Слава» погибнет у Вормси — транспорты всё равно не успеют уйти. Немцы прорвутся в залив за два часа после гибели броненосца. А если мы используем его иначе…

— Иначе как? — Бахирев сел обратно. Голос стал тише. — Говорите, Соколов. Но помните: я слышу каждое ваше слово. И если решу, что вы дезертир или агент врага — расстрел будет без суда. Даже в октябре 1917 года за измену флоту не прощают.

Андрей взял карту, разложил на столе. Палец лег на мыс Пурку — тот самый, о котором он узнал из дневника мичмана.

— Здесь. Севернее основного фарватера. По данным местных лоцманов, при отливе 17 октября откроется проход глубиной до пятнадцати саженей. Не на картах — но существует. «Слава» может пройти. Немцы — нет. Их лоцманы не знают этих вод.

— Вы проверяли?

— Вчера на шлюпке с двумя матросами. Глубина — четырнадцать саженей. Течение устойчивое. Проход чист.

Бахирев молчал. Долго смотрел на карту. Потом — на Андрея.

— Вы нарушили приказ, выйдя в необследованные воды без разрешения.

— Да.

— Это самоволие. Карается расстрелом.

— Да.

— Но вы нашли проход, который может спасти корабль.

— Да.

Адмирал встал, подошёл к иллюминатору. Смотрел на «Слава», на серую воду, на низкие тучи над проливом.

— Я служил под Макаровым. Видел, как хорошие корабли гибнут из-за глупых приказов. Цусима… — он замолчал, сглотнул ком в горле. — После Цусимы я поклялся: никогда не пошлю людей на верную смерть, если есть хоть один шанс иначе.

Он обернулся. В его глазах читалась не решимость — отчаяние человека, который делает последний, запретный шаг.

— Приказ № 782 остаётся в силе. Официально. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — в условиях ограниченной видимости и изменяющейся тактической обстановки командир корабля вправе принимать решения, исходя из интересов сохранения сил. Так гласит Устав морской службы, статья 47.

Андрей понял. Бахирев давал ему лазейку. Официальный приказ — один. Реальные действия — другие. Но ответственность за изменение курса ляжет не на адмирала. На него. На Соколова.

— Я понимаю, товарищ адмирал.

— Нет, вы не понимаете. — Бахирев подошёл ближе, понизил голос до шёпота. — Если мы проиграем — вас расстреляют как дезертира. Если выиграем — как самовольщика, нарушившего приказ Ставки. Совет экипажей, контрразведка, морской трибунал… Все будут требовать вашей крови. Вы один будете нести этот груз. Я не смогу вас защитить.

— Я готов.

— Почему? — впервые за всё время в голосе адмирала прозвучал не приказ, а вопрос человека к человеку. — Почему вы рискуете жизнью ради людей, которых не знали до месяца назад?

Андрей посмотрел на фотографию Катьки, торчавшую из кармана гимнастёрки. Потом — на карту с пометкой «17.10 — 10:23».

— Потому что я видел их лица, товарищ адмирал. Не в жизни — в списках погибших. И не могу допустить, чтобы эти списки появились.

Бахирев долго смотрел на него. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Завтра в шесть утра — на борт «Славы». Вы берёте командование над навигацией. Официально — по приказу штаба. Неофициально… — он замолчал, достал из кармана печать с инициалами. — Вот. Подпишете приказ о смене позиции сами. Моя подпись будет подделана. Если что — я не знал. Вы действовали самовольно.

Андрей взял печать. Металл был холодным.

— А если мы спасём корабль?

— Тогда… — Бахирев усмехнулся горько. — Тогда история напишет, что Моонзундская операция завершилась тактическим отступлением с сохранением сил. А о приказе № 782 забудут. Как забыли о многих других документах октября 1917 года.

Он встал, направился к двери. У порога остановился.

— Соколов… Кто вы на самом деле?

Андрей молчал.

— Не имеет значения, — сказал адмирал сам себе и вышел.

Каюта опустела. Андрей остался один с приказом № 782 на столе. Бумага с печатью. Слова, обрекавшие на смерть триста двенадцать человек.

Он взял лист. Посмотрел на чернильные буквы. Потом медленно, методично, начал рвать приказ на мелкие клочки. Не из бунта. Из расчёта. Официальный экземпляр останется в штабе — Бахирев позаботится, чтобы он «потерялся» в хаосе отступления. А этот — личный, для командира «Славы» — исчезнет здесь и сейчас.

Клочки бумаги он бросил в узкое окно иллюминатора. Ветер подхватил их, унёс над серой водой пролива. Белые точки, растворяющиеся в тумане — как жизни, которых больше не будет.

Андрей достал чистый лист. Взял перо. Начал писать новый приказ. Не № 782. Другой. С другими координатами. Другим маршрутом. Другим исходом.

«…броненосцу „Слава“ занять позицию у мыса Пурку при отливе 17 октября. Вести огонь заградительными залпами с последующим отходом к северному выходу из пролива по сигналу флагмана…»

Каждое слово — вызов истории. Каждая буква — ставка на жизни. Он писал медленно, взвешивая каждую фразу. Зная: если, ошибётся — погибнут все. Если удастся — изменит ход не только Моонзунда, но, возможно, и самой истории Балтийского флота.

За иллюминатором сгущались сумерки. Где-то в проливе гудел туманный горн. Андрей дописал последнюю строку, поставил дату — 12 октября 1917 года — и подпись: «Капитан 2-го ранга Соколов».

Печать он поставил последней. Металл отпечатался на бумаге чётко, без дрожи.

Приказ № 782 больше не существовал.

На его месте был другой документ. Не отменяющий прошлое — переписывающий его.

Андрей сложил лист, спрятал под рубашку — рядом с фотографией Катьки. Сердце билось ровно. Не от страха. От понимания: с этого момента он больше не наблюдатель истории. Он — её соавтор.

И цена каждой ошибки будет измеряться не словами в учебниках. А жизнями людей, которым он обещал вернуться домой.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.