Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ. Глава 5

Броненосец «Слава», ночь на 16 октября 1917 года

Туман пришёл с моря как призрак.

Серая пелена выползла из-за острова Даго около полуночи, обволокла корабль, поглотила звуки — даже шум волн у борта стал приглушённым, словно мир за пределами палубы перестал существовать. Андрей стоял у фальшборта, глядя в непроглядную мглу. Воздух был тяжёлым, насыщенным солью и предчувствием шторма. Барометр в кают-компании упал до тревожных отметок — к утру обещало непогоду.

Именно этого он ждал. Именно на это рассчитывал.

— Туман густой, — раздался голос за спиной. — Для немцев — помеха. Для нас — прикрытие.

Андрей обернулся. Капитан 1-го ранга Григорий Николаевич Халепский — командир «Славы» — стоял в тёмном пальто поверх мундира, с биноклем на груди. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но в глазах читалась усталость человека, который три ночи не снимал сапог.

— Не прикрытие, товарищ командир, — тихо сказал Андрей. — Оружие.

Халепский прищурился.

— Вы всё ещё настаиваете на Пурку?

— Не настаиваю. Констатирую. При таком тумане немецкие лоцманы не рискнут выходить в море до рассвета. А к рассвету мы уже будем у мыса.

— Если мели нет.

— Мели нет. Я проверял дважды.

Командир долго смотрел на Андрея. Потом кивнул в сторону кают-компании.

— Пройдёмте. Холодно стоять.

Кают-компания «Славы» была тесной, обитой тёмным деревом. На столе горела керосиновая лампа, отбрасывая дрожащие тени на карты и приборы. У стены — буфет с остатками рома в графине. Халепский налил два стакана, протянул один Андрею.

— Пьёте?

— Нет, благодарю. — Андрей отказался — не из принципа, а из расчёта. Алкоголь ослабит реакцию завтра утром.

Халепский кивнул, сделал глоток сам.

— Вы странный человек, Соколов. Раньше вы служили на «Гангуте», потом в разведке… Тихий, незаметный офицер. А теперь — штурман Моонзундской группы, спорите с адмиралом, рискуете жизнью в неизведанных водах… Откуда такая перемена?

Первая ловушка. Андрей чувствовал её — не враждебную, а осторожную. Командир проверял его. Не как врага — как человека, от которого зависит судьба корабля.

— Революция многое изменила, — повторил он отработанную фразу. — Но не только она.

— Что ещё?

Андрей подошёл к карте, расстеленной на столе. Палец лег на Ирбенский пролив.

— Я видел Цусиму. Не своими глазами — глазами тех, кто там был. Отец мой служил на «Бородино». Погиб вместе с кораблём. Всю жизнь я изучал ту битву. Искал ответ: почему мы проиграли? Не из-за слабости кораблей. Из-за слепоты командования. Из-за приказов, которые вели к гибели, когда можно было отступить и сражаться завтра.

Халепский молчал. Стоял с бокалом в руке, глядя на карту.

— Отец рассказывал мне перед смертью… — продолжал Андрей, сочиняя историю на ходу, но вкладывая в неё правду — правду о тысячах погибших моряков всех войн. — Он говорил: «Сынок, моряк должен уважать море больше, чем честь. Море не прощает глупости. А честь… честь можно вернуть. Жизнь — нет».

— Ваш отец был мудрым человеком.

— Он был живым человеком. А живые ценят жизнь.

Халепский допил ром, поставил бокал на стол с тяжёлым стуком.

— Завтра мы пойдём к Пурку. По вашему расчёту. Но если там окажется мель — вы первый покинете корабль на шлюпке. Не из наказания. Чтобы доложили Бахиреву: Соколов ошибся, но корабль спасён.

— Если там мель — шлюпка не спасёт никого. «Слава» сядет на грунт за минуту. В тумане никто не увидит сигнал бедствия.

— Тогда мы умрём вместе, — спокойно сказал Халепский. — Такова доля моряков.

Он подошёл к иллюминатору, смотрел в туман.

— А теперь скажите мне правду, Соколов. Не как офицер офицеру. Как человек человеку. Почему вы так уверены в завтрашнем дне? Не в тактике — в деталях. Вы назвали точное время прилива. Точную глубину у Пурку. Даже направление ветра к утру… Откуда?

Момент истины. Андрей знал: лгать дальше — рисковать доверием. Говорить правду — быть сочтённым сумасшедшим или шпионом. Но был третий путь — полуправда. Та, что звучит как безумие, но имеет логику.

— Я не могу объяснить, товарищ командир. Но я знаю, что будет завтра. Не всё — лишь ключевые моменты. Как будто… как будто я уже прожил этот день. Видел его в сне. Или в кошмаре.

Халепский обернулся. В его глазах не было насмешки. Было напряжение — человека, который слышит нечто, выходящее за рамки разума, но не может отвергнуть, потому что инстинкт подсказывает: этот человек говорит правду.

— Кошмар?

— Да. В этом кошмаре «Слава» стоит у Вормси. Немецкие снаряды рвут палубу. Правая башня горит. В одиннадцать сорок семь утра корабль ложится на правый борт. Триста двенадцать человек не успевают покинуть судно. Вода ледяная. Спасательные шлюпки переворачиваются…

Голос предательски дрогнул. Андрей замолчал, сглотнул ком в горле. Не играл. Вспоминал архивные отчёты, фотографии спасённых — и не спасённых — моряков.

Халепский молчал долго. Минуту. Две. Только тиканье часов на стене нарушало тишину.

— Почему вы не сказали этого Бахиреву? — наконец спросил он.

— Сказал бы — сочли бы сумасшедшим. Или немецким агентом, сеющим панику. Вы — другой. Вы командир корабля. Вы видите море каждый день. Вы знаете: иногда моряк чувствует шторм за час до того, как он придёт. Не по барометру — по коже. По запаху ветра. По поведению чаек… Я чувствую завтрашний день так же. Не разумом — кожей.

Халепский подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Глаза его были серьёзными, почти суровыми.

— Если это обман — вас расстреляют на палубе до восхода солнца. Совет экипажа сам вынесет приговор.

— Я знаю.

— Если это правда… — Халепский замолчал, подбирая слова. — Если вы действительно «видите» будущее — почему не спасли других? Почему не предупредили о Цусиме? О Ляденском сражении? Почему только Моонзунд?

Лучший вопрос из всех. Андрей вздохнул.

— Потому что я не пророк. И не мессия. Я — человек, оказавшийся в нужное время в нужном месте. С одной возможностью. Одним шансом изменить одну страницу истории. Не всю войну. Не всю Россию. Один корабль. Одну сотню моряков. Больше мне не дано.

Халепский долго смотрел ему в глаза. Потом кивнул — медленно, с достоинством.

— Завтра в четыре утра — подъём. В пять — выход из бухты. Курс на Пурку. Вы у штурвала.

— Есть.

— И Соколов… — командир остановился у двери. — Если ваш «кошмар» сбудется — не для «Славы», а для другого корабля… Скажете мне?

— Скажу.

Халепский вышел. Каюта опустела.

Андрей подошёл к карте. Взял карандаш. И впервые за всё время написал не координаты, а дату — двумя календарями:

17 октября 1917 (ст. ст.) / 30 октября 1917 (н. ст.)

Под датой — цифры, которые он знал с точностью историка:

10:23 — первый залп «Кёнига» 
10:35 — попадание в правую башню 
11:02 — гибель эсминца «Гром» 
11:47 — крен «Славы»

Он смотрел на цифры и понимал: это не пророчество. Это — мишень. Цель, которую он должен промахнуться. Изменить каждую цифру — на минуту, на час, на исход.

За иллюминатором туман сгустился ещё больше. Где-то вдали прогремел первый раскат грома — предвестник шторма. Андрей закрыл глаза и вдруг услышал — не ушами, а кожей — далёкий гул артиллерии. Не настоящий. Из будущего. Из того, что должно было случиться.

Бум. Бум. Бум.

Три залпа. Точный расчёт немецких артиллеристов. Попадание в кормовую часть.

Он открыл глаза. Гул исчез. Остался только ветер за бортом и тиканье часов.

Но в кармане гимнастёрки что-то шевельнулось. Андрей сунул руку — и нащупал фотографию Катьки. Только теперь на обороте, где раньше было чисто, появились новые буквы — тонким, неровным почерком:

«Андрей, вернись. Я жду. К».

Он замер. Этого не было вчера. Он проверял фотографию трижды.

Сердце заколотилось. Не от страха. От осознания: время не линейно. Оно — живой организм. И каждое его изменение отзывается эхом в прошлом и будущем.

Первый выстрел в темноте уже прозвучал. Не из орудия. Из самой ткани реальности.

Андрей сложил фотографию, спрятал обратно в карман. Подошёл к иллюминатору. Смотрел в туман — теперь уже не как на помеху, а как на союзника.

Завтра он изменит историю. Но сегодня ночь принадлежала тишине. И предчувствию.

Где-то в коридоре заскрипели сапоги вахтенного. Где-то в машинном отделении стучали кочегары, поддерживая пар. Где-то в России рушилась империя.

А на борту «Славы» двое мужчин — один из прошлого, один из будущего — договорились о спасении тех, кого история обрекла на гибель.

Первый выстрел в темноте был сделан.

И он достиг цели.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.