Вавилонский синдром

Джахангир Абдуллаев
Вавилонский синдром
(Синдром зеркальных дыр)


Вавилонский синдром (Синдром зеркальных дыр) — распад единой реальности на несопрягаемые онтологии: каждый смотрит в свою «зеркальную дыру» и видит там целый мир. Лекарство — не мораль, а модель 90/10: 90% природной ренты возвращается каждому гражданину как дивиденд собственника. Когда правда влияет на кошелёк, раскол теряет выгоду.


Слово от автора


Я сделал открытие — и решил его обосновать не формулами, а словом. Не открытие в лаборатории и не прозрение на вершине горы. Открытие в споре. В том самом споре о «дырке в попке», который вы найдёте в третьей части этой книги.
Меня упрекнули: «Как начитанный человек может не чувствовать несочетаемое такого словосочетания с общим стилем?» И я вдруг понял: критик трижды написала слово «дырка». Трижды. В тексте о распаде правды, о Чёрной дыре вселенной, о сне разума — и она вернулась к дырке. Не к мысли. Не к боли эпохи. А к этому маленькому, зловонному слову, которое впилось в её филологический слух, как заноза.
И тогда я увидел: раскол реальности происходит не на митингах и не в парламентах. Он происходит здесь — в моменте, когда два человека читают одни и те же слова, но видят разные миры. Один — метафору распада правды. Другой — нарушение приличия. Оба правы. Оба образованны. И между ними — пропасть. Не спор. Пропасть.
Это и есть Вавилонский синдром. Не абстракция. Не теория для учёных. Боль, которую можно потрогать — как занозу в пальце. Боль, которая заставляет критика цепляться за форму, лишь бы не коснуться содержания. Потому что содержание воняет. А правда, увы, часто воняет — особенно когда её долго не выносили на свет.
Я назвал это Синдромом зеркальных дыр — потому что каждый сегодня смотрит в свою «дырку»: интимную, непередаваемую, «у каждого своя». И в этой дырке — зеркало. И в зеркале — отражение целого мира. Но это не мир. Это отражение дырки. И миллионы людей смотрят в свои зеркальные дыры — и уверены: именно они видят реальность.
Долгое время я думал: лекарство — в просвещении. В том, чтобы «объяснить людям правду». Но потом понял: проблема не в том, что люди не знают правду. Проблема в том, что правда им не выгодна. Когда школа, наука, СМИ перестали приносить ощутимые плоды — человек отвернулся от их правды. Не из глупости. Из расчёта.
И тогда я пришёл к модели 90/10 — не как к экономической схеме, а как к антивирусу для расколотого сознания. Её суть проста: природные ресурсы принадлежат всем по праву рождения. 90% дохода от них — возвращается каждому гражданину как дивиденд собственника. 10% — компенсация тем, кто осваивает эти ресурсы.
Это не налог. Не перераспределение. Это возврат украденного. Возврат связи между человеком и общим достоянием. И когда связь восстановлена — человек перестаёт спорить о правде. Он начинает считать. А считая — видит один объект. А видя один объект — выходит из дыры.
Не потому что увидел небо. А потому что ему стало выгодно смотреть вверх.
Эта книга — не призыв к единомыслию. Не осуждение тех, кто верит в плоскую Землю или заговор вакцин. Это попытка понять: почему мы перестали видеть одно и то же — и как вернуть способность видеть вместе, не уничтожая при этом свободу каждого.
Я не претендую на окончательную истину. Но я претендую на честность: я показываю раскол не со стороны — я показываю его изнутри, через живые столкновения, через диалоги, через боль. И я предлагаю не мораль — а механизм. Не «надо быть лучше» — а «вот как сделать лучше выгодным».
Если после чтения вы хотя бы раз спросите себя: «А чья, в конце концов, нефть под моими ногами?» — я буду считать, что написал не напрасно.
Ведь дырка — она не только в попке. Она ещё и в почве под ногами. И пока мы не поймём, что эта почва — наша, мы будем смотреть в свои зеркала. И видеть там только себя.
А небо останется пустым.


Автор
Февраль 2026


Преамбула

Раньше спорили о том, как устроен мир. Сегодня спорят о том, существует ли он один. Это не метафора и не поэтическое преувеличение — это диагноз эпохи. Мы больше не живём в мире с подвижными границами, как в окне Овертона, где идеи постепенно превращаются из немыслимых в обыденные. Мы оказались в пространстве, где сами границы растворились: вместо одной реальности с множеством точек зрения возникло множество реальностей, каждая со своей физикой, своей историей, своей непререкаемой «очевидностью». Плоскоземелец здесь не ошибается — он прав в своей вселенной. Вакцинированный и антипрививочник не спорят о свойствах вируса — они видят разные объекты под одним названием. Политики не лгут — они описывают миры, которые случайно оказались начерчены на одной карте. Это не глупость, не цинизм и даже не пропаганда. Это состояние, которое мы называем Вавилонским синдромом.
Название не случайно. Вавилон древний — это башня, устремлённая к небу, единый язык человечества, божественный гнев и раскол на наречия. Люди перестали понимать друг друга, но мир остался единым. Вавилон новый — это башня из экранов и алгоритмов, единый технический язык цифровой цивилизации и тишина вместо грома. Раскол произошёл не на языки, а на онтологии: люди говорят на одном наречии, но слышат разное. Их разделяет не непонимание слов — их разделяет неспособность видеть одно и то же. Мы дали этому состоянию второе имя — Синдром зеркальных дыр — потому что каждый сегодня смотрит в свою «дырку»: интимную, непередаваемую, «у каждого своя». И в этой дырке — зеркало. И в зеркале — отражение целого мира. Но это не мир. Это отражение самой дырки. Миллионы людей смотрят в свои зеркальные дыры и уверены: именно они видят реальность. Остальные — заблуждаются.
Это не постправда. Постправда предполагает существование общих фактов, к которым люди предпочитают не апеллировать в пользу эмоций. Здесь же общих фактов попросту нет. Это не информационные пузыри — пузыри хрупки, а новые реальности бронированы собственной логикой, «проверками» и «доказательствами». Это не эпистемический кризис в классическом смысле: кризис — это пустота после ухода истины, а здесь — перенаселение истинами. Не вакуум, а давка. Произошёл распад самой почвы, на которой стояла человеческая цивилизация: согласие о том, что существует один мир, который можно описать, измерить и разделить.
Парадокс нашего времени в том, что чем громче кричат о «толерантности» и «у каждого своя правда», тем глубже становится одиночество. Правда, которая не соотносится ни с чьей другой, перестаёт быть правдой — она превращается в симптом. Симптом распада. Симптом сна разума, в который нас убаюкивает цифровой шёпот: «Спи, спи — твоя реальность самая настоящая». Но эта книга — не стенание и не проклятие эпохи. Это не призыв вернуться к старым авторитетам — школе, науке, церкви или государству. Эти институты утратили силу не потому, что люди стали глупее. Они перестали быть выгодными как источники общей правды. А когда правда не приносит плодов, её отпускают. Так устроен человек.
Поэтому терапия Вавилонского синдрома не в морализаторстве, не в призывах «думать правильно» и не в цензуре. Терапия — в гармонизации интересов. Когда личный выигрыш напрямую зависит от общего блага, человек сам начинает искать общие факты. Не из добродетели и не из страха — а из расчёта. Потому что его кошелёк, его здоровье, его безопасность требуют: видеть мир так же, как сосед. Не верить ему на слово — а выгодно с ним согласиться. Это и есть суть модели 90/10: не борьба с эгоизмом, а его направление в русло общего достояния. Девяносто процентов результата остаётся у человека. Десять процентов уходят в общий фонд, от которого прямо зависит его собственное благосостояние. Не жертва. Не долг. Выгода.
И тогда правда перестаёт быть дыркой в попке — интимной, непередаваемой, «у каждого своя». Она становится инфраструктурой: дорогой, по которой едут все. И если эта дорога развалится, страдать будут все — включая того, кто вчера кричал: «У меня своя правда о гравитации». Эта книга — не утопия и не проповедь. Это диагноз без иллюзий и терапия без морализаторства. Мы описываем болезнь — Вавилонский синдром. Мы показываем, почему старые лекарства бессильны. И мы предлагаем механизм, который делает общую правду выгодной — а значит, устойчивой.
Не нужно убеждать плоскоземельца, что Земля круглая. Нужно создать мир, где его благополучие зависит от того, чтобы все видели Землю одинаково и действовали сообща. Тогда он сам отвернётся от зеркала. Не потому что вдруг увидит истину. А потому что ему станет выгодно выйти из дыры — и посмотреть в небо вместе с другими.
Добро пожаловать в Вавилон. Мы здесь не для того, чтобы строить башню к небу. Мы здесь, чтобы построить мосты между башнями. Не верой. Не властью. А интересом. Именно этим мы и займёмся.



Часть I. Диагноз: распад реальности


1.1. От окна к осколкам


Джозеф Овертон не был пророком и не стремился им быть. В середине 1990-х годов сотрудник мичиганского аналитического центра просто хотел объяснить политикам: почему одни идеи проходят в закон, а другие вызывают лишь смех. Его метафора была элегантна в своей простоте: представьте окно. За его рамками — спектр всех возможных идей по данному вопросу. Но в любой момент времени общество готово воспринять лишь узкую полосу этого спектра — то, что умещается внутри окна. Остальное — за шторами: слишком радикальное, слишком чуждое, слишком опасное. Суть политической работы, по Овертону, не в том, чтобы втиснуть в окно непроходимую идею, а в том, чтобы сдвинуть само окно — постепенно, почти незаметно, пока вчерашнее «безумие» не станет завтрашней «здравой политикой».
Идея прижилась. И не случайно: она объясняла реальные процессы. Легализация однополых браков в западных странах прошла именно так — от немыслимого табу через «провокацию» и «точку зрения» к юридической норме. То же самое — с легализацией марихуаны, с правами животных, с базовым доходом. Окно Овертона работало как часовой механизм: общество сохраняло единую реальность, но медленно, почти незаметно, расширяло границы того, что в этой реальности допустимо. Важнейшее условие успеха метафоры: все участники дискурса делили одну онтологию. Гомофоб и активист спорили о правах — но оба признавали существование геев, существование брака как института, существование государства как субъекта, который может эти права дать или отнять. Они жили в одном мире — с разными мнениями.
Но что происходит, когда участники перестают делить сам мир?
Возьмём плоскую Землю. Для сторонника этой идеи речь не идёт о сдвиге границ дозволенного. Он не говорит: «Давайте обсудим — вдруг Земля всё-таки плоская?» Он утверждает: «Земля плоская. Космонавты — актёры. Фотографии из космоса — фейки НАСА. Гравитация — миф». Это не идея внутри реальности. Это параллельная реальность со своей физикой, своей историей, своей системой доказательств. Плоскоземелец берёт лазер, едет на озеро и проверяет горизонт — это не глупость, это научный метод, применённый в иной онтологической системе. Он не хочет сдвинуть окно Овертона. Он живёт в доме без этого окна — с другими стенами, другим небом, другим полом под ногами.
Здесь метафора Овертона ломается. Она предполагает единое окно для всего общества. Но сегодня окно не сдвинулось — оно осколочилось. Из одного стекла получилось тысяча осколков, и каждый отражает свой мир. В одном — Земля шар, космонавты летали, наука работает. В другом — Земля плоская, космос — голливудская студия, наука — инструмент элит. Между осколками нет перехода. Нет спора. Есть молчаливое признание: мы больше не видим одного и того же. И это уже не политика. Это — распад реальности как общего достояния.

Таблица 1. Окно Овертона против Вавилонского синдрома

Текстовая альтернатива к таблице

Окно Овертона описывает мир, где меняются лишь границы дозволенного: общество постепенно расширяет или сужает спектр идей, которые готово обсуждать всерьёз. Участники такого процесса делят единую реальность — они спорят об оценке одних и тех же фактов, но признают сами эти факты. Динамика здесь плавная: вчерашнее «безумие» становится сегодняшней «провокацией», а завтра — новой нормой. Результат — обновлённый, но единый общественный консенсус.
Вавилонский синдром описывает иное состояние: здесь меняется не граница, а сама структура реальности. Участники распадаются на эпистемические феоды — замкнутые сообщества, каждое со своей онтологией. Они не спорят об оценке фактов — они не признают существование одних и тех же фактов. Динамика не плавная, а скачкообразная: параллельные миры возникают почти мгновенно, как ответвления в цифровом пространстве. Результат — не новая норма, а раскол без точки соприкосновения: миры существуют рядом, но не пересекаются.

Окно Овертона не ошибочно. Оно просто устарело — как компас в эпоху, когда магнитное поле Земли раскололось на тысячу локальных аномалий. Компас по-прежнему показывает север — но каждый держит его в своём поле. И каждый видит свой север. Чтобы понять сегодняшний мир, нужен не новый компас. Нужна новая карта — карта расколотой реальности. К ней мы и приступаем.



1.2. Симптомы синдрома: когда миры перестают соприкасаться


В ноябре 2020 года Соединённые Штаты пережили выборы. Одиннадцать месяцев спустя, в октябре 2021 года, исследовательский центр Pew опубликовал цифру, которая сама по себе стала симптомом болезни: 70% республиканцев по-прежнему утверждали, что выборы были сфальсифицированы. Не «возможно сфальсифицированы». Не «есть вопросы». А были сфальсифицированы — как факт, не требующий доказательств. В тот же момент 84% демократов называли выборы свободными и справедливыми. Это не поляризация мнений. Это раскол реальности: два миллиона человек смотрят на одни и те же бюллетени, одни и те же протоколы, одни и те же суды — и видят разные события. Один мир: легитимная передача власти. Другой мир: государственный переворот в замедленной съёмке. Между мирами — не аргументы. Пропасть.
Медицина даёт ещё более личный пример. В разгар пандемии 2020–2022 годов матери в одной школе делились на два лагеря: одни вакцинировали детей, другие отказывались. Спор не был о статистике эффективности или побочных эффектах — такие споры предполагают общую реальность, где статистика имеет вес. Спор шёл на уровне онтологии: для одних вирус был биологической угрозой, требующей коллективной защиты; для других — инструментом социального контроля, где вакцина становилась меткой послушания системе. Ребёнок в классе кашлял — и матери видели разные причины, разные последствия, разные моральные императивы. Они стояли рядом у калитки школы, но жили в разных вселенных. И каждая вселенная была для своей хозяйки абсолютно реальной.
Климатическая дискуссия повторяет ту же схему. Для одних — неопровержимые данные о росте температуры, таянии ледников, учащении экстремальных погодных явлений. Для других — «естественные циклы», «солнечная активность», «враньё учёных ради финансирования». Спор не о том, что делать с климатом — спор о том, существует ли проблема. Один мир требует немедленных мер. Другой мир видит в этих мерах экономический саботаж. И снова: нет точки соприкосновения. Нет общего объекта для обсуждения. Есть два монолога в параллельных реальностях.
Цифры подтверждают масштаб распада. Gallup в 2024 году зафиксировал рекордное падение доверия к ключевым институтам-посредникам: правительству — 18%, СМИ — 34%, крупным корпорациям — 29%, даже высшим учебным заведениям — 41%. Но главное — не падение доверия как таковое. Главное — отсутствие альтернативного авторитета. Раньше, теряя веру в государство, люди обращались к науке. Потеряв веру в науку — к религии. Сегодня падение универсально: нет института, который большинство считало бы носителем «общей правды». И тогда каждый строит свой микроскопический алтарь — в гараже, в ютуб-канале, в семейном чате. Алтарь маленький, но свой. И правда, исходящая из него, кажется подлиннее любой государственной.
К 2026 году 64% американцев (по данным того же Gallup) прямо заявили: «Общество больше не делит общую картину реальности». Это не мнение социологов. Это самодиагноз эпохи — произнесённый обычными людьми, которые вдруг поняли: они больше не видят того же, что сосед. И это не пугает — это стало нормой. Нормой Вавилонского синдрома.

Таблица 2. Симптомы распада: от спора к онтологическому разрыву

Текстовая альтернатива таблице

В традиционном обществе споры происходят внутри единой реальности: политики оспаривают легитимность методов выборов, но признают сам факт голосования; врачи спорят о пользе и рисках вакцин, но признают существование вируса и механизма иммунного ответа; экологи и промышленники спорят о мерах реагирования на климатические изменения, но признают сам феномен потепления. Вавилонский синдром меняет саму природу конфликта: спор уходит на уровень онтологии. Одни отрицают сам факт выборов как легитимного события; другие видят в вакцине не медицинский инструмент, а оружие контроля; третьи отрицают существование антропогенного климатического кризиса как такового. Разрыв происходит не в оценке — в признании самого объекта. И тогда диалог становится невозможен: собеседники больше не указывают на один и тот же предмет.

Симптомы Вавилонского синдрома не выглядят как катастрофа. Нет грома, нет землетрясения. Есть тихое, почти незаметное расслоение мира на частные онтологии — каждая со своей гравитацией, своим горизонтом, своей непререкаемой очевидностью. Люди продолжают ходить по одним улицам, пользоваться одними приложениями, голосовать на одних участках. Но внутри они уже давно не соседи. Они — жители разных планет, случайно оказавшихся в одном физическом пространстве. И чем громче кричат о «толерантности», тем толще становится стекло между этими мирами. Потому что терпимость к «своей правде» — это не мост. Это вежливое признание: мы больше не можем видеть одно и то же. А признание одиночества — ещё не выход из него.



1.3. Литературная зарисовка: «Человек у экрана»


Утро. Кухня. Владимир Семёнович сидит за столом с телефоном в руке — как с тарелкой, из которой ест. На экране: омлет с шампиньонами. Ведущий объясняет, как не пересушить белок. Владимир Семёнович кивает, запоминает. Через тридцать секунд — автоматический переход. Теперь мужчина в очках стоит у карты мира. Голос размеренный, почти учительский: «Если бы Земля была шаром, горизонт на озере Мичиган изгибался бы на 2,5 метра. Мы проверили лазером. Изгиб отсутствует». Владимир Семёнович не моргнув глазом смотрит дальше. Омлет забыт. Теперь важно другое: доказательство. Через две минуты — новый переход. Женщина с тревожными глазами шепчет о чипизации вакцин. «Они не лечат. Они отслеживают». Владимир Семёнович кивает — не в знак согласия, а как бы подтверждая: да, я слышу. Это часть потока. Через минуту — детский смех. Его дочь подбегает: «Папа, Алиса!». Владимир Семёнович машинально произносит: «Алиса, включи „Колобка“». Экран гаснет на секунду — и льётся знакомая мелодия. Девочка танцует. Владимир Семёнович улыбается.
Никто не заметил разрыва.
Для Владимира Семёновича это был один непрерывный день: завтрак, новость, забота о ребёнке. Для стороннего наблюдателя — путешествие сквозь четыре несовместимые реальности: кулинарную, космологическую, конспирологическую, детскую. Но швов не было. Алгоритм убрал их с ювелирной точностью. И Владимир Семёнович не спросил себя: как может существовать мир, где одновременно есть и омлеты, и плоская Земля, и чипы в вакцинах, и Колобок? Он не спросил — потому что алгоритм не дал повода для вопроса. Он создал иллюзию целостности там, где целостности нет.
Это и есть повседневность Вавилонского синдрома. Не драматичный разрыв. Не осознанное отречение от науки. Тихое, незаметное скольжение между онтологиями — без трения, без сопротивления, без даже намёка на то, что ты только что пересёк границу между мирами. Человек не выбирает реальность. Ему её подают — порциями, в потоке, с плавными переходами. И он принимает поток за мир. А мир давно раскололся на осколки. Просто алгоритм склеил осколки прозрачным скотчем — и подал как целое.
Владимир Семёнович выходит на балкон. Внизу — улица, машины, люди. Все под одним небом. Все в одном городе. Все в одной физической реальности. Но Семён знает: тот мужчина внизу, который верит в шарообразную Землю и вакцины, живёт в другом мире. Не географически. Онтологически. И между ними — не спор. Между ними — тишина. Потому что спорить не о чем: у них нет общего объекта. Один видит шар. Другой — диск. Оба смотрят в небо. Оба уверены. Оба одиноки.
Владимир Семёнович возвращается к столу. Берёт вилку. Доедает омлет. Он не плоскоземелец. Не конспиролог. Не просветлённый скептик. Он — человек у экрана. И в этом его трагедия: он больше не замечает, когда переходит из одного мира в другой. А тот, кто не замечает границ, давно живёт везде — и нигде.

Часть I завершена. Диагноз поставлен: распад реальности не как катастрофа, а как повседневность. Окно Овертона разлетелось на осколки. Симптомы зафиксированы. Человек у экрана — описан.



Часть II. Этиология: почему реальность раскололась


2.1. Крах институтов-посредников: когда алтари опустели


Человеческое общество никогда не строилось на прямом контакте каждого с истиной. Между хаосом опыта и порядком знания всегда стояли посредники: шаман у костра, священник в храме, учитель в школе, учёный в лаборатории, журналист в редакции. Они не владели истиной — они производили её как общественный товар: проверяли, взвешивали, упаковывали, передавали. И общество платило им за это доверием — не слепым, но устойчивым. Пока алтари были полны, мир оставался единым.
Первым опустел школьный алтарь. Раньше учительница с указкой говорила: «Земля круглая — это факт». И класс верил — не потому что проверил, а потому что система требовала верить. Сегодня тот же ребёнок приходит домой и слышит от отца: «Училка врёт. Посмотри на ютубе — там настоящие доказательства». И ребёнок не выбирает между «училка» и «ютуб». Он замечает главное: авторитет раскололся. Школа больше не монополист истины — она один голос среди тысяч. И голос этот звучит тише, чем голос с лазером на озере. Не потому что школа стала глупее. Потому что она перестала быть выгодной как источник правды. Зачем верить сухому учебнику, если ютубер показывает «живой эксперимент» — с драмой, с паузами, с личным присутствием?
Наука пошла следом. Ещё в середине XX века учёный в белом халате был символом прогресса — чуть ли не светским святым. Сегодня «учёные» — это «интересы фармакорпораций», «климатическая мафия», «грантоеды». Не все так говорят. Но даже те, кто не говорит, чувствуют: наука больше не служит истине — она служит деньгам, политике, репутации. И когда служение становится видимым, авторитет испаряется. Не потому что наука ошибается — она всегда ошибалась, это её суть. А потому что общество перестало выигрывать от её авторитета. Раньше вера в науку давала антибиотики, полёт в космос, интернет. Сегодня она даёт споры о гендере, предупреждения о конце света и — главное — ощущение, что ты должен верить, даже если не понимаешь. А человек не верит тому, что не приносит плодов.
СМИ рухнули последними — и громче всех. Четвёртая власть, страж демократии, «собака на сене у власти» — всё это превратилось в «фабрику фейков», «пропаганду», «жёлтую прессу». Причина та же: утрата выгоды. Когда газета или телеканал перестают помогать человеку жить лучше — а лишь пугают, злят, дезориентируют — доверие уходит. Не как моральный выбор. Как экономический расчёт: «Этот источник мне вредит — я его отключаю». И человек не ищет другой «правильный» источник. Он строит свой — из того, что кажется полезным: из личного опыта, из доверенных голосов в сети, из интуиции. Так рождается частная онтология — не из глупости, а из рационального отказа от неработающих институтов.
Цифры фиксируют обвал. В 1990 году 75% американцев хотя бы частично доверяли федеральному правительству. К 2024 году этот показатель упал до 18% (Pew Research). Доверие к СМИ с 62% (2000) до 34% (2024). К крупным корпорациям — с 55% до 29%. Даже к высшим учебным заведениям — с 65% до 41%. Но главное не в цифрах. Главное — в том, что ни один институт не вырос. Не произошла передача эстафеты от государства к науке, от науки к бизнесу. Произошёл универсальный крах. И тогда человечество оказалось в ситуации, которой не знало со времён позднего Средневековья: нет центра, который все признают. Нет алтаря, к которому все подходят. Есть только частные капища — в гаражах, в ютуб-каналах, в семейных чатах. И каждый жрец у своего капища говорит: «Моя правда — подлинная». А все остальные — молчат. Потому что спорить бесполезно: у вас нет общего Бога, которому можно было бы поклясться.
Это и есть корень Вавилонского синдрома. Не глупость людей. Не злой умысел элит. Простой, почти механический расчёт: если институт не даёт мне выгоды — я перестаю ему доверять. А когда все институты перестают давать выгоду — человек остаётся один на один со своей правдой. И эта правда становится его дыркой. Интимной. Непередаваемой. «У каждого своя».

Таблица 3. Падение авторитета: от монополии к анархии


Текстовая альтернатива к таблице


В двадцатом веке школа, наука, СМИ и государство выполняли роль монопольных производителей общественной правды: школа закладывала базовые факты, наука расширяла границы знания, СМИ фильтровали и доносили события, государство гарантировало стабильность системы. К 2020-м годам все четыре института утратили монополию и значительную часть авторитета. Школа столкнулась с конкуренцией цифрового контента и разрывом между знанием и личной выгодой ученика. Наука оказалась под подозрением из-за видимой коммерциализации и недоступности верификации для рядового человека. СМИ превратились из стража демократии в источник конфликта из-за персонализации контента и приоритета рейтинга над достоверностью. Государство воспринимается как закрытая элита, оторванная от повседневных интересов граждан. Общая причина утраты — не коррупция и не глупость, а утрата ощущаемой выгоды: когда институт перестаёт помогать человеку жить лучше, доверие к нему испаряется как экономический расчёт, а не моральный выбор.

Крах институтов — не катастрофа. Это тихий процесс, растянутый на десятилетия. Люди не вышли на площади с криками «Долой науку!». Они просто перестали нуждаться в её авторитете. И тогда каждый стал своим жрецом. Своим учёным. Своим пророком. А когда каждый — пророк, пророчества множатся. И миры распадаются.
Но институты — лишь фон. Главный архитектор раскола работает тише, быстрее и эффективнее любого государства или церкви. Его имя — алгоритм. К нему мы и обратимся дальше.



2.2. Цифровая механика раскола: когда алгоритм стал богом-каменщиком


Алгоритм не враг. Не злодей из антиутопии. Он даже не хочет ничего — у него нет воли. Алгоритм — каменщик. Тихий, неутомимый, безразличный к смыслу кладки. Его задача проста: удержать внимание. Каждую секунду, каждый клик, каждый скролл — превратить в сигнал: «Этот человек доволен. Дай ему ещё». И алгоритм даёт. Не то, что нужно. Не то, что истинно. А то, что цепляет. То, что вызывает отклик в уже существующей трещине души.
Раньше фильтр-бабблы описывали как случайность: алгоритм показывает тебе то, что тебе нравится — и ты постепенно теряешь связь с другими мнениями. Это было наивно. Алгоритм не фильтрует готовую реальность — он лепит реальность под размер твоего сознания. Как гончар на круге: берёт глину твоих страхов, желаний, предубеждений — и вытягивает из неё сосуд. Сосуд удобный. Сосуд твой. И ты смотришь внутрь — и видишь там мир. Но это не мир. Это форма сосуда.
Вот как это работает в практике. Владимир Семёнович смотрит ролик о плоской Земле. Не потому что верит — из любопытства. Алгоритм фиксирует: интерес к альтернативной космологии. Через час — новый ролик: «НАСА признало ошибку». Через день — сообщество в телеграме: «Мы проверили на озере». Через неделю — Владимир Семёнович уже не потребитель контента. Он — участник. Он сам едет на озеро с лазером. Не потому что его «зомбировали». А потому что алгоритм создал для него онтологию: замкнутый круг из доказательств, подтверждающих друг друга. Внутри круга — всё сходится. Снаружи — «они»: система, элита, обманщики. Алгоритм не соврал Владимиру Семёновичу ни разу. Он лишь убрал всё, что нарушало внутреннюю логику круга. И круг стал миром.
Это не заговор. Это побочный эффект оптимизации. Алгоритмы оптимизированы под вовлечённость — а вовлечённость рождается там, где подтверждается уже существующее. Сомнение утомляет. Конфликт с внутренней картиной мира вызывает когнитивный диссонанс — и человек уходит. Алгоритм это знает. Поэтому он строит реальность без швов: где каждый новый факт подтверждает предыдущий, где каждый новый голос повторяет старый, где сомнение не требуется — оно вредит метрикам.
Результат — не изоляция. Не «пузырь», который можно лопнуть. Результат — онтологическая автономия: человек живёт в реальности, которая для него так же полна и убедительна, как ваша — для вас. И он не глуп. Он рационален внутри своей системы. Он проверяет. Он экспериментирует. Он ищет доказательства. Просто все доказательства ведут туда, куда ведёт алгоритм. А алгоритм ведёт вглубь — не вширь. Вглубь частной онтологии. Вглубь зеркальной дыры.
Эффект иллюзорной истины усиливает раскол. Психологи ещё в 1970-х заметили: чем чаще человек слышит утверждение, тем правдоподобнее оно кажется — даже если он изначально знал, что это ложь. Алгоритм превратил этот эффект в оружие массового поражения сознания. Внутри онтологического феода одно и то же утверждение повторяется тысячу раз: в роликах, в комментариях, в мемах, в личных сообщениях. Тысяча повторений = истина. Не потому что доказано. А потому что привычно. И привычное становится очевидным. А очевидное — неоспоримым.
Так цифровая среда перестала быть инструментом связи. Она стала машиной по производству реальностей. Не одной — множества. Не для всех — для каждого. И каждая реальность так же закончена, так же убедительна, так же «настояща», как любая другая. Разница лишь в том, сколько человек в неё верят. Но для Владимира Семёновича разница в численности не важна. Важно: его реальность работает. В ней есть логика. Есть доказательства. Есть сообщество. Есть смысл. А чужая реальность — молчит. Или кричит — но без доказательств, которые он готов принять. Потому что её доказательства отфильтрованы алгоритмом ещё на подходе.
Здесь Вавилонский синдром обретает своё техническое тело. Раскол реальности — не философская метафора. Это побочный продукт бизнес-модели: внимание = деньги. А чтобы удержать внимание, нужно убрать трение. А трение — это столкновение с чужой правдой. Поэтому трение убирают. И остаётся гладкая, полированная, бесконечная поверхность собственного отражения. Зеркало без обратной стороны. Дыра без выхода.

Таблица 4. От фильтрации к конструированию онтологий


Текстовая альтернатива к таблице


Ранние метафоры цифровой изоляции — фильтр-баббл, эхо-камера, информационный шум — предполагали существование единой внешней реальности, от которой пользователь временно отгорожен или которую он плохо воспринимает. Фильтр-баббл скрывал часть контента, но «настоящий мир» оставался доступен при желании. Эхо-камера усиливало существующие мнения, но источник этих мнений лежал вне системы. Информационный шум затруднял поиск сигнала, но сигнал существовал.
Сегодняшняя цифровая механика иная: алгоритм не фильтрует готовую реальность — он конструирует её из элементов, которые максимизируют вовлечённость. Результат — замкнутая онтологическая система, где внутренняя логика («всё сходится») заменяет внешнюю верификацию («это проверено»). Пользователь не изолирован от истины — он погружён в альтернативную полноту, где каждый новый элемент подтверждает предыдущий. Выхода «наружу» нет — потому что «наружу» алгоритм не ведёт: это невыгодно для метрик. Так возникает не пузырь, а онтологический феод — автономная реальность с собственной гравитацией, горизонтом и непререкаемой очевидностью.

Алгоритм не хотел расколоть мир. Он хотел удержать внимание. Но чтобы удержать внимание, он убрал трение. А трение — это и есть место соприкосновения миров. Без трения — нет контакта. Без контакта — нет общего. Без общего — нет единой реальности.
Остаётся лишь вопрос: можно ли построить алгоритм, который создаёт трение — не как помеху, а как условие для рождения общего? Об этом — позже. Пока же Владимир Семёнович стоит на берегу озера с лазером в руках. И смотрит вдаль. И видит прямую линию. И улыбается: правда — на его стороне.


2.3. Литературная зарисовка: «Башня без вершины»


Владимир Семёнович стоит на берегу озера. В руках — лазерная указка, купленная в «Пятерочке» за 299 рублей. Рядом — тренога из алюминия, собранная из старого штатива для фотоаппарата. На телефоне — открыт чат: «Плоская Земля — Рязань». Три человека уже на месте. Четвёртый опаздывает — пишет, что застрял в пробке на выезде из города.
Владимир Семёнович включает лазер. Тонкий зелёный луч уходит вдаль, к противоположному берегу. Вода спокойна. Луч — прямой. Ни изгиба, ни дрожи. Владимир Семёнович снимает на телефон. Загружает в чат. Пишет: «Видите? Прямая линия. На 5 километров. Если бы Земля была шаром — луч ушёл бы вверх на 1,96 метра. Здесь — ничего».
Чат отвечает мгновенно: «Молодец, Вова!», «НАСА врёт», «Теперь сними на закате — там эффект лучше».
Владимир Семёнович улыбается. Не злорадно. Тихо. С облегчением. Как будто доказал не Земле — себе. Что он не дурак. Что он сам может проверить. Что правда — не в учебниках и не в телевизоре. Правда — в его руках. В лазере. В прямой линии.
Он не знает, что в этот же момент на том же озере, в двух километрах от него, стоит другой мужчина. Тоже с лазером. Но его лазер — профессиональный, с нивелиром. Он тоже снимает прямую линию. Но потом включает приложение, которое учитывает рефракцию — преломление света в атмосфере. И видит: линия не прямая. Она изгибается. Точно так, как предсказывает модель шарообразной Земли.
Этот мужчина тоже улыбается. Тоже с облегчением. Он тоже доказал себе: он не дурак. Он проверил. И правда — на его стороне.
Два мужчины. Одно озеро. Два лазера. Две правды. Между ними — пять километров воды и бесконечность непонимания. Они никогда не встретятся. Не потому что не хотят. Потому что их алгоритмы не пересекаются. Их чаты не дружат. Их реальности не имеют общих точек.
Это и есть новая Вавилонская башня.
Не из кирпича и смолы. Из экранов и алгоритмов. Не одна башня — а миллионы башен, растущих рядом, но не соприкасающихся. Каждая — свой этаж, свой горизонт, своя гравитация. На первом этаже — омлеты и Колобок. На втором — плоская Земля и лазеры. На третьем — вакцины и чипы. На четвёртом — климат и конец света. Люди кричат друг другу с балконов — но звук не доходит. Потому что между этажами — не воздух. Алгоритмический вакуум. Пространство, где слова теряют вес и превращаются в шум.
Башня не растёт ввысь. Она растёт вширь. Каждый строит свой этаж — выше, прочнее, уютнее. И никто не спрашивает: а есть ли вершина? Потому что вершина предполагает одно небо. А у каждого этажа — своё небо. Свои звёзды. Свой рассвет.
Владимир Семёнович убирает лазер в карман. Садится на камень. Смотрит на воду. Вода тёмная, почти чёрная. В ней отражается небо — или то, что кажется небом. Он не знает, что отражение — не оригинал. Он не знает, что его небо — лишь потолок его этажа. Он просто смотрит. И чувствует себя спокойно. Впервые за годы.
Потому что нашёл правду.
Или дырку.
Или и то, и другое.

Часть II завершена. Мы проследили путь раскола: от краха институтов до цифровой механики конструирования онтологий — и до образа башни без вершины. Причина установлена. Механизм описан. Владимир Семёнович сделал свой выбор.




Часть III. Дифференциальная диагностика: картографы без единой карты


Мы не первые, кто заметил трещины в реальности. Философы, социологи, журналисты — все пытались назвать болезнь. Но каждый хватался за край симптома, не увидев тела недуга. Как слепые, ощупывающие слона: один — хобот, другой — ногу, третий — хвост. Все правы. Ни один — не целом.
Вот эти картографы — и их слепые зоны.

3.1. «Постправда»: симптом без диагноза


«Эмоции важнее фактов» — так Оксфордский словарь определил слово 2016 года. Элегантно. Точно. И совершенно бесполезно для лечения.
Постправда — это констатация жара у больного. Но не ответ на вопрос: отчего жар? Она фиксирует поведение в расколотом мире — но не объясняет, почему мир раскололся. Она предполагает существование единого набора фактов, от которых люди «отворачиваются» в пользу чувств. А в Вавилонском синдроме этого набора нет. Для плоскоземельца нет «факта шарообразности», от которого он отворачивается. Для него этот факт — фикция. Для вакциноске;птика нет «факта безопасности прививок» — есть фабрикация системы. Они не выбирают эмоции вместо фактов. Они живут в реальности, где факты другие.
Слепая зона постправды: она описывает отказ от истины — тогда как Вавилонский синдром есть рождение множества истин. Не бегство от света — а заселение в тысячу частных солнц.



3.2. «Информационные пузыри»: хрупкая метафора для жёсткой реальности


«Алгоритмы изолируют нас в персонализированных реальностях» — Эли Паризер, 2011. Метафора прижилась. Но она обманчива.
Пузырь — прозрачный, хрупкий, случайный. Его можно лопнуть. Выйти наружу. Увидеть солнце. Но реальности сегодняшнего дня не хрупки. Они бронированы. Плоскоземелец не сидит в пузыре — он строит крепость из «доказательств», вооружается лазером, едет на озеро и проверяет. Это не изоляция — это активная онтология. Алгоритм не создаёт пузырь — он лепит реальность под размер сознания, как гончар на круге: берёт глину страхов и желаний — и вытягивает сосуд. Сосуд удобный. Сосуд твой. И ты смотришь внутрь — и видишь там мир. Но это не мир. Это форма сосуда.
Слепая зона пузырей: метафора предполагает пассивность и временность. А люди в синдроме — активны, убеждены, рациональны внутри своей системы. Их реальность не случайна — она выстроена с внутренней логикой, где всё сходится.



3.3. «Эхо-камеры»: усиление без причины


«Мнения отражаются и усиливаются» — так описывают замкнутость цифровых сообществ. Но эхо требует исходного звука. Откуда он взялся?
Эхо-камера объясняет динамику внутри реальности — но не её рождение. Она не отвечает на главный вопрос: почему человек добровольно отказывается от общих критериев проверки истины? Почему предпочитает эхо живому голосу? Почему доверяет ютуберу с лазером больше, чем НАСА?
Ответ не в эхе. Ответ в утрате выгоды: когда институты перестают приносить плоды, человек ищет новый источник правды. И находит его там, где ощущает контроль: в личном эксперименте, в сообществе единомышленников, в алгоритме, который никогда не спорит. Эхо лишь усиливает то, что уже зародилось в трещине доверия.
Слепая зона эхо-камер: они описывают резонанс — но не первичный импульс раскола.



3.4. «Эпистемический кризис»: близко — но без тела


«Потеря согласия о том, как устанавливать истину» — так философы описывают современное состояние. Мы у двери. Но за дверью — не пустота, а перенаселение.
Кризис — это состояние отсутствия. Вакуум после ухода единой правды. А Вавилонский синдром — состояние присутствия: присутствия множества конкурентных онтологий, каждая из которых претендует на полноту. Кризис — пустая площадь, где стоял храм. Синдром — площадь, застроенная тысячей капищ, где каждый жрец кричит: «Мой алтарь — подлинный!»
Школьный учитель, учёный, НАСА, ютубер с лазером — у кого авторитет? В кризисе ответа нет — и все молчат. В синдроме ответ есть — у каждого свой. И каждый готов доказывать свою правоту не словами, а действием: поездкой на озеро, отказом от прививки, голосованием за «своего».
Слепая зона кризиса: он фиксирует утрату — но не рождение нового состояния, где утрата стала нормой, а множественность правд — естественным порядком вещей.



3.5. «Когнитивная поляризация»: политика вместо онтологии


«Разные факты у демократов и республиканцев» — так социологи описывают раскол в США. Но это всё ещё политика. Поляризация предполагает: есть общее поле битвы — государство, выборы, законы — а на нём два лагеря с разными программами.
Вавилонский синдром глубже: он уничтожает само поле битвы. Когда один видит пандемию, а другой — заговор, они не спорят о политике здравоохранения. Они спорят о существовании объекта. Это не поляризация мнений внутри одной реальности. Это онтологическая несовместимость: два мира, случайно наложенных друг на друга в физическом пространстве.
Слепая зона поляризации: она работает внутри одной реальности. Синдром — вне неё.



3.6. «Гиперреальность» Бодрийяра: философия потребления — не цифрового раскола


«Симулякр реальнее реального» — ключевая идея Жана Бодрийяра. Диснейленд реальнее Америки. Телевидение реальнее жизни. Образ заменяет оригинал.
Но Бодрийяр писал о мире с одним симулякром — тотальным, всеобъемлющим, как Диснейленд для всей нации. Сегодня проблема иная: реальность не заменена — она умножена. Не один симулякр правит бал — миллионы симулякров воюют за легитимность. Бодрийяр описывал общество с одним зеркалом, в котором все смотрятся. Мы живём в мире с миллионами зеркал, каждое из которых утверждает: «Я — настоящее». И ни одно не признаёт другое.
Слепая зона гиперреальности: она предполагает единого наблюдателя. В синдроме наблюдатель размножен — и каждый наблюдает своё, не имея даже языка для описания чужого.



3.7. Онтологическое трение в миниатюре: диалог о дырке


Все перечисленные концепты бессильны перед простейшим случаем — случаем, произошедшим не в политике и не в науке, а в самой сердцевине культуры: в отношении к слову.
Автор пишет текст, где «дырка в попке» — метафора распада правды на интимные, непередаваемые осколки. Для него это провокация смысла: ударить грубым словом по стене приличий, чтобы обнажить правду — ту, что «воняет», потому что её долго не выносили на свет.
Рецензент читает тот же текст — и видит не смысл, а нарушение формы. Для неё «дырка» — не метафора, а «зловоние», «неприличие», «некрасивое словосочетание». Она требует «строгого слога» — и в этом требовании отвергает саму возможность той правды, которую автор обнажал.
Оба — образованные люди. Оба — правы внутри своей онтологии. Оба читают одни и те же слова. И между ними — пропасть. Не спор. Пропасть.
Ни «постправда», ни «эхо-камера», ни «информационный пузырь» не объясняют этот разрыв. Постправда предполагает общий набор фактов — их нет. Эхо-камера описывает усиление мнения — здесь нет мнения, есть несовместимость способов видеть. Пузырь предполагает изоляцию — а здесь полный контакт: текст прочитан, ответ написан, диалог состоялся. Но диалог не соединил — он обнажил раскол.
Только Вавилонский синдром фиксирует суть: два человека смотрят на один объект — и видят разные миры. Не потому что глупы. Не потому что злы. А потому что их онтологии несопрягаемы. И никакой аргумент, никакая логика, никакая вежливость не создадут моста — пока нет общего интереса в том, чтобы мост построить.
Этот диалог — не частность. Это микрокосм синдрома. Раскол там, где его меньше всего ожидаешь — среди людей, которые должны понимать друг друга: литератор и филолог. Если здесь онтологии не стыкуются — где они стыкуются?



3.8. Синтез: почему «Вавилонский синдром» — не ещё один термин


Все перечисленные концепты — фрагменты карты. Но карта не собиралась в единое целое. Потому что не хватало главного измерения: онтологической автономии — способности группы людей жить в реальности, где другие реальности не просто ошибочны — они онтологически недоступны.


Вавилонский синдром — это не сумма предыдущих терминов. Это следующий порядок:


Текстовая альтернатива к таблице


Постправда описывает приоритет эмоций над фактами, но обрывается на предположении существования единых, общепризнанных фактов — тех самых, от которых человек якобы «отворачивается». Вавилонский синдром фиксирует иное: факты не едины, а множественны — и каждый живёт в реальности, где его факты полны и непререкаемы.
Информационные пузыри и эхо-камеры описывают изоляцию мнений и их усиление за счёт повторения, но не объясняют активного строительства реальности: человек в синдроме не пассивно изолирован — он рационально конструирует онтологию с внутренней логикой, где всё сходится и подтверждается.
Эпистемический кризис фиксирует утрату критериев установления истины, но описывает лишь пустоту — вакуум после ухода единого авторитета. Вавилонский синдром показывает перенаселение: не отсутствие правды, а избыток конкурирующих правд, каждая из которых претендует на полноту и легитимность.
Когнитивная поляризация описывает раскол мнений внутри единой реальности — политический или идеологический разрыв при сохранении общего поля битвы. Синдром фиксирует распад самого поля: не разные мнения о мире, а разные миры с разной физикой, разной историей, разной «очевидностью».
Гиперреальность Бодрийяра описывает подмену реального симулякром, но предполагает единого наблюдателя, смотрящего на тотальный симулякр (Диснейленд вместо Америки). Синдром описывает умножение симулякров: не один образ заменяет реальность — миллионы образов воюют за статус «настоящего», и каждый наблюдатель умножен до состояния автономного онтологического субъекта.
Вавилонский синдром — не сумма этих концептов. Он следующий порядок сложности: не фрагмент карты, а карта расколотой территории. Он объясняет не только симптом (раскол мнений), не только механизм (алгоритмическое конструирование онтологий), но и следствие (онтологическая автономия как новая норма). И в этом его сила: он не описывает болезнь частично — он ставит диагноз целиком.


3.9. Литературная зарисовка: «Картограф без карты»


Старый картограф сидит в библиотеке. Перед ним — полки с атласами: «Постправда», «Пузыри», «Эхо-камеры», «Гиперреальность». Каждый атлас точен — для своего острова. Но картографа просят нарисовать весь мир.
Он берёт перо — и не может. Потому что острова не соединены морем. Между ними — не вода, а ничто. Ни координат, ни компаса, ни общего неба.
Тогда он откладывает перо и пишет одно слово на чистом листе:
Вавилон.
Не карта. Не описание. Имя состояния. И в этом имени — всё: башня, разрушенная не громом, а непониманием; языки, ставшие не звуками, а мирами; и люди, говорящие на одном наречии — но слышащие разное.
Картограф встаёт. Его работа окончена. Теперь начинается другая: не рисовать карту — а строить мосты между островами. Не через веру. Не через власть. А через интерес.
И тут он слышит шаги за дверью. Это приходят те, кто знает: мост выгоднее, чем одиночество на острове.

Часть III завершена. Мы не отвергли предшественников — мы возвели их в ранг предтеч и показали, почему их инструменты сегодня бессильны. Диагноз уточнён. Границы синдрома очерчены. Остаётся главное: терапия.



Часть IV. Терапия: модель 90/10 как эпистемический клей

4.1. Принцип: не обязанность — право собственности


Мораль бессильна не потому, что люди стали циничнее. Мораль бессильна потому, что она требует жертвы. «Пожертвуй своим для общего». «Откажись от выгоды ради справедливости». «Подумай о других, а не о себе». Эти призывы звучат благородно — и обречены на провал. Не из-за порочности человеческой натуры. Из-за её устойчивости: эгоизм — не порок, а условие выживания. Эволюция не награждала тех, кто жертвовал собой ради абстрактного «мы». Она награждала тех, кто заботился о себе — и через это создавал условия для других.
Поэтому морализаторство не лечит Вавилонский синдром — оно его усугубляет. Когда общество требует жертвы, человек спрашивает: чьё «общее»? Чья справедливость? Чья правда? И если ответа нет — или ответ приходит от института, утратившего доверие, — человек отворачивается. Не из злобы. Из расчёта. Зачем жертвовать своим ради чужой правды? Ради чужой онтологии? Ради чужого неба над головой?
Модель 90/10 начинается с отказа от этой логики — но не через «гармонизацию эгоизма», а через возврат собственности. Её суть в одном предложении:


Природные ресурсы страны принадлежат всем её гражданам по праву рождения — и 90% дохода от их использования (природной ренты) возвращается каждому гражданину в виде равного ежемесячного народного дивиденда. Оставшиеся 10% — справедливая компенсация за труд, риск и инициативу тех, кто эти ресурсы осваивает.


Это не налог. Не перераспределение. Не милостыня государства. Это дивиденд собственника — как по акциям компании, только компания здесь — сама страна, а акционером является каждый гражданин с момента рождения. Земля, недра, вода, леса, атмосфера — не «государственная собственность». Это общая собственность граждан, временно доверенная государству как управляющему.
Здесь ключевой сдвиг: человек перестаёт быть объектом распределения («государство даёт» или «государство забирает»). Он становится субъектом права — владельцем доли в природном капитале своей страны. И как всякий собственник, он заинтересован в сохранении и приумножении своего имущества. Не из морали. Из расчёта: мой капитал = мое будущее.
Формула модели: Мой интерес = функция от состояния общего капитала.
Не «мой интерес против общего». Не «мой интерес после общего». Мой интерес растёт вместе с общим капиталом — и падает, когда капитал разрушается. Это не этический императив. Это экономический факт. И именно в этом — её сила как терапии Вавилонского синдрома.
Почему? Потому что эпистемический раскол возник не из глупости и не из злобы. Он возник из утраты связи между человеком и общим достоянием. Когда природа стала «государственной собственностью», а гражданин — «населением», связь оборвалась. Зачем заботиться о том, что тебе не принадлежит? Зачем верить в правду о ресурсах, если их состояние не влияет на твой кошелёк?
Модель 90/10 восстанавливает связь. Но не через пропаганду. Через прямую материальную заинтересованность. Если 90% ренты от нефти, газа, земли, воды приходят мне ежемесячно на счёт — я вынужден интересоваться: сколько нефти осталось? Кто её добывает? Каковы затраты? Какова рыночная цена? Не из патриотизма. Из расчёта: мой доход зависит от этих цифр. И мой сосед — тоже собственник. И его доход зависит от тех же цифр. Мы можем спорить о политике, о вере, о форме Земли — но о состоянии нашей нефти, нашей воды, нашей земли мы вынуждены говорить на одном языке. Потому что это наш капитал. Наш общий актив. Наша собственность.
Так 90/10 становится не экономической схемой — а эпистемическим клеем. Она не заставляет людей верить в одну правду. Она делает эту правду материально значимой для каждого. А когда правда влияет на кошелёк — она перестаёт быть предметом спора. Она становится фактом владения. Как состояние дома, в котором ты живёшь: ты можешь не верить в протечку крыши — но промокший матрас убедит тебя раньше, чем соседские уговоры.
Мораль говорит: «Заботься об общем — иначе ты плохой».
90/10 говорит: «Это твоё — иначе твой счёт пуст».
Первое вызывает сопротивление. Второе — расчёт. А расчёт, в отличие от морали, не обманешь. Он работает даже тогда, когда человек не хочет «быть хорошим». Потому что он работает на человека — как собственника.
Это и есть исцеление Вавилонского синдрома: не через веру в общую правду, а через право на общую собственность. Когда каждый — акционер страны, раскол реальности теряет выгоду. Потому что выгоднее видеть один актив — и заботиться о нём вместе.

Таблица 5. Обязанность против права как основа общественного договора


Текстовая альтернатива таблице


Моральный императив и налоговая модель строятся на обязанности: человек должен жертвовать частью своего дохода ради абстрактного общего блага или по требованию государства. Психологически это воспринимается как изъятие («мне забрали») или долг («я должен»). Эгоизм подавляется как помеха. Устойчивость зависит от веры в легитимность требующего института. Эпистемически человек вынужден верить в общую правду — и отвергает её, когда доверие утрачено. Субъектность человека снижена: он объект распределения.
Модель 90/10 строится на праве собственности: природные ресурсы принадлежат всем гражданам, и 90% ренты от их использования возвращается каждому как дивиденд собственника. Психологически это воспринимается как возврат («мне вернули моё») или подтверждение права («это моё»). Эгоизм не подавляется — удовлетворяется через справедливое распределение природного капитала. Устойчивость зависит от прозрачности и регулярности выплат — наблюдаемого факта, а не веры. Эпистемически человек заинтересован в общей правде о состоянии ресурсов, потому что его доход от этого зависит напрямую. Субъектность повышена: человек — акционер страны, субъект права, а не объект милости.


Мораль утешает тех, кто уже согласен. Модель 90/10 убеждает тех, кто сопротивляется. Не словами. Фактами. Не проповедью. Дивидендом на счёт. И именно поэтому она — не утопия. Это технология. Технология исцеления расколотого сознания через восстановление связи между человеком и общим достоянием.
Владимир Семёнович ещё не знает, что его лазер на берегу озера однажды станет не инструментом доказательства формы Земли — а инструментом измерения состояния общей собственности: чистоты воды в озере, которое принадлежит ему наравне со всеми. Но это — впереди. Сначала нужно понять механизм. Затем — увидеть его в действии.



4.2. Механизм: как природная рента становится эпистемическим клеем



Природа не создаётся трудом. Недра, земля, вода, леса, атмосфера — они даны. Даны стране. Даны народу. Даны каждому гражданину с момента рождения — не как милость, а как право собственности. Но в современном мире это право украдено. Не грабителями с ножом. Системой, которая превратила «наша земля» в «государственная собственность», а гражданина — из собственника в пассажира на своей же территории.
Модель 90/10 возвращает украденное. Не через революцию. Через формулу — простую, публичную, закреплённую в Конституции:


Рента = Рыночная стоимость ресурса ; Обоснованные затраты ; Инвестиционная премия (до 10%)


Разберём по частям — без юридических уловок, без «чёрных ящиков».
Рыночная стоимость определяется объективно: по биржевым котировкам (нефть, газ, металлы) или по независимой оценке (земля, леса, водные ресурсы). Цена не устанавливается чиновником за закрытой дверью. Она видна каждому — как курс доллара на экране банка. Прозрачность здесь не добродетель. Она условие выживания модели: если цена скрыта — доверие умирает, и с ним умирает связь между гражданином и ресурсом.
Обоснованные затраты подтверждаются аудитом — не государственным (где конфликт интересов), а международным (четыре крупнейшие аудиторские фирмы поочерёдно). Сверлят скважину — покажи счёт за буровую установку. Строят трубопровод — покажи накладные на сталь. Никаких «прочих расходов» без документа. Затраты — это вычет из ренты. Чем честнее учёт — тем больше остаётся на дивиденд. И здесь возникает обратная связь: сама добывающая компания заинтересована в прозрачности — потому что её премия (10%) рассчитывается от чистой ренты. Обманул с затратами — уменьшил ренту — уменьшил свою премию. Система наказывает жадность — и поощряет честность.
Инвестиционная премия (10%) — это не налог. Не изъятие. Это справедливая плата за труд, риск и инициативу. Тот, кто вложил миллиард в разведку месторождения, кто рискнул в условиях неопределённости, кто организовал добычу — получает вознаграждение. Но не неограниченное. Не «всё, что останется». Ровно 10% от чистой ренты — как арендная плата за право пользоваться чужой собственностью. Потому что недра — не его. Они принадлежат всем. И 90% ренты возвращаются законным владельцам — гражданам.



Распределение: от ренты к дивиденду


Чистая рента, рассчитанная по формуле, поступает в Национальный Ресурсный Фонд. Далее — автоматически, без чиновничьего усмотрения:


90% фонда ; ежемесячный равный дивиденд каждому гражданину. С рождения или с 18 лет — по конституционному выбору. Выплата — на банковскую карту (Uzcard, Humo или аналог), без заявлений, без справок, без очередей. Сумма одинакова для всех: президент и дворник, олигарх и студент — получают одну и ту же цифру. Это не уравниловка. Это подтверждение: ты — собственник. Твоя доля равна доле другого собственника.
10% фонда ; управление фондом (административные расходы, аудит, технологическая инфраструктура). Минимум — чтобы система работала, но не жила за счёт граждан.


Оставшиеся 70% поступлений фонда (после выплаты дивиденда) инвестируются в долгосрочное будущее — по строгим мандатам, закреплённым в законе:


30% ; образование, наука, фундаментальные исследования (приоритет: создание нового знания);
20% ; здравоохранение, социальная инфраструктура (здоровье как капитал);
15% ; транспорт, энергетика, цифровизация (скелет экономики);
10% ; глобальная диверсификация (акции, облигации, недвижимость за рубежом — защита от падения цен на сырьё);
5% ; восстановление природы (реабилитация Арала, леса, почвы, водосбережение — возврат долга природе).


Важно: эти 70% не распределяются чиновниками. Они распределяются по алгоритму — как индексный фонд на бирже. Чиновник не решает: «дать университету» или «построить стадион». Алгоритм следует мандату. А мандат меняется только референдумом. Так коррупция лишается пищи: нет дискреции — нет взяток.



Защита от захвата: четыре замка на двери


Модель 90/10 слишком выгодна для граждан — чтобы элита не попыталась её разрушить. Поэтому защита встроена в саму архитектуру:
Конституционный замок: принцип 90/10 и равного дивиденда закреплён в Конституции. Изменить можно только референдумом + конституционным большинством (2/3 парламента + 2/3 сената). Один президент не отменит. Одна партия не перепишет.
Технологический замок: распределение — через смарт-контракты или банковские протоколы. Алгоритм начисляет дивиденд 1-го числа каждого месяца — без участия человека. Чиновник не может «задержать выплату» или «перенаправить средства». Система автономна.
Прозрачность как замок: все операции — в публичном блокчейне. Любой гражданин может отследить путь рубля от скважины до своего счёта. Кто продал нефть? По какой цене? Какие затраты подтверждены? Кто получил премию? Всё — открыто. Тень коррупции не выносит света.
Гражданский замок: наблюдательный совет формируется частично по жребию (как присяжные) — из обычных граждан, не из лоббистов. И каждый гражданин имеет право подать жалобу напрямую в Конституционный суд — без фильтров прокуратуры.


Четыре замка. Ни один не вскрыть в одиночку. Вместе — они делают модель устойчивой к захвату.



Эпистемический эффект: почему собственник видит одну реальность


Здесь — ключ к исцелению Вавилонского синдрома.
Когда дивиденд приходит на счёт каждому — человек перестаёт спрашивать: «Чья правда о недрах?» Он спрашивает: «Сколько нефти осталось? Какова цена барреля сегодня? Каковы затраты на добычу?» — потому что его доход зависит от этих цифр напрямую. Не абстрактно. Не «стране выгодно». Ему — лично. Сегодня. На его счёт.
Он становится не «населением». Не «налогоплательщиком». Он становится акционером страны.
И акционеры — даже враждуя друг с другом — вынуждены согласовывать факты о состоянии общего актива. Потому что их кошельки зависят от одного и того же объекта. Владимир Семёнович может верить в плоскую Землю. Может не верить в вакцины. Но когда его ежемесячный дивиденд зависит от объёмов добычи газа на месторождении «Кызылкум» — он вынужден интересоваться: сколько газа там осталось? Кто его добывает? По какой цене продаёт? Эти вопросы не идеологичны. Они материальны. И на них есть один ответ — проверяемый, измеримый, общий для всех собственников.
Так раскол реальности теряет выгоду. Потому что выгоднее видеть один актив — и заботиться о нём вместе. Не из морали. Из расчёта: грязная река = пустой кошелёк. Разграбленные недра = нулевой дивиденд. Обман при оценке = обман меня самого.
Модель 90/10 не уничтожает онтологический раскол. Она делает его невыгодным. А когда раскол невыгоден — человек сам выходит из зеркальной дыры. Не потому что увидел истину. А потому что ему стало выгодно смотреть в одно окно — окно, через которое виден общий актив, его собственность.
Это и есть эпистемический клей: не вера. Не мораль. Материальная заинтересованность в общей правде.



4.3. Кейсы-прототипы: где принцип уже пробивается сквозь систему


Модель 90/10 не выдумана из воздуха. Её семена уже проросли в разных уголках мира — не в чистом виде, но как намёк на возможность. Эти кейсы — не доказательство готовности человечества к переменам. Это доказательство: идея работает, когда её пробуют.



Аляска: когда нефть стала доходом каждого


С 1982 года жители Аляски получают ежегодный чек от Аляскинского фонда постоянного дохода (Permanent Fund Dividend). Источник — доходы от нефти, добытой на государственных землях. Сумма колеблется от $1 000 до $3 300 в год — в зависимости от цен на нефть и инвестиционной доходности фонда. В 2023 году выплата составила $1 312 на человека, включая младенцев.
Что важно: это не пособие. Не «помощь бедным». Это дивиденд собственника — хотя юридически так не оформлено. Аляскинец чувствует: нефть под его землёй — его нефть. И когда цена на нефть растёт, он не читает об этом в газете — он получает чек. Прямая связь: ресурс ; кошелёк.
Эффект? Аляска — один из самых консервативных штатов США. Но именно здесь модель прямого дивиденда прижилась — потому что она не идеологична. Она практична. Не «справедливость» — а мой чек. Не «перераспределение» — а моя доля.
Слабое место Аляски: масштаб ограничен штатом. Нефть — федеральная собственность США, и Аляска получает лишь часть доходов. Но даже в этом урезанном виде модель создаёт ощущение собственности — и снижает социальную напряжённость. Бедность в Аляске ниже среднего по США. Миграция в штат — стабильна. Люди остаются — потому что земля платит им за присутствие.



Норвегия: фонд без дивиденда — капитал без хозяина


Норвежский нефтяной фонд — крупнейший суверенный фонд мира ($1.4 трлн на 2024 год). Создан в 1990 году, чтобы сохранить нефтяные доходы для будущих поколений. Фонд инвестирует в акции, облигации, недвижимость по всему миру. Доходность — стабильная, 6–8% годовых.
Но есть фатальный изъян: деньги не идут напрямую гражданам. Они частично покрывают бюджетный дефицит — но гражданин не видит связи между нефтью в море и своим кошельком. Он платит налоги. Получает социальные услуги. Но не чувствует себя собственником нефтяного богатства.
Результат? Норвежцы доверяют фонду — но как институту, а не как своей собственности. Они не следят за ценами на нефть. Не интересуются объёмами добычи. Не спорят о прозрачности затрат — потому что это «дело государства». Связь разорвана. Фонд существует — но как абстракция. Не как их капитал.
Урок Норвегии горек: даже самый прозрачный и эффективный фонд бессилен без прямого канала к гражданину. Без дивиденда на счёт собственность остаётся словом — не ощущением. А Вавилонский синдром питается именно этим разрывом: когда нет ощущения собственности — нет интереса к общей правде.



Эстония: цифровая субъектность как предтеча


Эстония не даёт дивидендов от природных ресурсов — их почти нет. Но она дала нечто более важное: цифровую субъектность. Каждый гражданин — не объект системы, а её участник с правами. Он видит все свои данные в госреестрах: медицинские записи, налоговые декларации, владение недвижимостью — всё доступно через личный кабинет. Государство не скрывает. Не фильтрует. Не решает «что тебе знать».
Эффект? Эстонец ощущает себя хозяином своего цифрового следа. Он не просит разрешения у чиновника — он владеет информацией. И эта субъектность переносится на другие сферы: эстонцы активнее участвуют в электронных голосованиях, чаще запускают стартапы, реже верят конспирологическим теориям.
Почему? Потому что когда ты субъект — ты не ищешь врагов. Ты решаешь задачи. А когда ты объект — мир делится на «тех, кто управляет», и «меня, кем управляют». Второе — питательная среда для онтологического раскола.
Эстония показывает: 90/10 не обязательно начинать с нефти. Можно начать с цифровой прозрачности — и постепенно перейти к материальной собственности. Субъектность — универсальный предшественник.



Сингапур: обязательные сбережения как тренировка собственности


Сингапурская система CPF (Central Provident Fund) требует от каждого работающего отчислять часть зарплаты на личный счёт: жильё, медицина, пенсия. Деньги не исчезают в бюджете. Они работают на тебя. Ты видишь баланс. Ты распоряжаешься им (в рамках правил). Ты чувствуешь: это мои деньги.
Это не природная рента — но принцип тот же: прямая связь между вкладом и выгодой. Сингапурец не ждёт милости от государства. Он строит своё будущее — с помощью системы, которая защищает его капитал.
И здесь — ключевой эффект: сингапурцы редко спорят о «справедливости системы». Они спорят о цифрах: процентные ставки, условия вывода, инвестиционная доходность. Спор идёт внутри одной реальности — потому что объект спора общий: мой счёт. Нет раскола на «тех, кому дают», и «тех, у кого берут». Есть все — как участники одной системы.


Текстовая альтернатива к таблице


Аляска демонстрирует силу прямого дивиденда: ежегодный чек от нефтяного фонда создаёт у жителя ощущение личной собственности на природные ресурсы. Однако масштаб ограничен штатом — нефть формально принадлежит федеральному правительству США, и Аляска получает лишь часть доходов. Урок: дивиденд должен быть конституционным правом гражданина всей страны, а не региональной льготой.
Норвегия обладает масштабом, прозрачностью и долгосрочной устойчивостью: её суверенный фонд достиг $1.4 трлн и инвестируется по строгим правилам. Но ключевой изъян — отсутствие прямой связи с гражданином. Деньги не приходят на личный счёт — они покрывают бюджетные расходы. Результат: норвежец доверяет фонду как институту, но не ощущает себя его собственником. Урок горек: фонд без дивиденда — это капитал без хозяина. А без хозяина нет интереса к общей правде.
Эстония компенсирует отсутствие природных ресурсов цифровой субъектностью: каждый гражданин видит и распоряжается своими данными в госсистемах. Это создаёт доверие к институтам и снижает склонность к конспирологическим онтологиям. Но без материальной базы субъектность остаётся абстракцией. Урок: цифровая субъектность — необходимое предусловие для принятия модели 90/10, но недостаточное без природного капитала.
Сингапур показывает силу прямой связи между вкладом и выгодой: обязательные сбережения на личном счёте (жильё, медицина, пенсия) работают на гражданина — и он это видит. Люди спорят не о «справедливости системы», а о цифрах: процентах, условиях, доходности. Спор идёт внутри одной реальности — потому что объект спора общий: мой счёт. Урок: люди принимают систему, где их деньги работают на них — без морализаторства, через расчёт.
Общий вывод прост и жёсток: связь важнее масштаба. Аляска с её скромным чеком в $1 300 создаёт больше ощущения собственности, чем Норвегия с триллионным фондом. Потому что связь прямая. Потому что дивиденд приходит мне. Потому что я — не пассажир на своей земле. Я — акционер.
Именно эту связь и восстанавливает модель 90/10 — в чистом виде, без компромиссов: природная рента ; равный дивиденд каждому ; ощущение себя собственником общего достояния. Не как милость. Как право рождения.


Общий вывод: связь важнее масштаба. Аляска с её скромным чеком создаёт больше ощущения собственности, чем Норвегия с триллионным фондом. Потому что связь прямая. Потому что дивиденд приходит мне. Потому что я — не пассажир. Я — акционер.
Именно эту связь и восстанавливает модель 90/10 — в чистом виде, без компромиссов, как конституционное право каждого гражданина на долю природного капитала своей страны.



4.4. Литературная зарисовка: «Деревня у реки»


Река текла через деревню с незапамятных времён. Её воды кормили поля, поили скот, уносили лодки рыбаков к озеру. Рыбы было много — жирная, серебристая. Каждый рыбак ловил для себя. Кто умел — богател. Кто не умел — бедствовал. Но все говорили одно: «Река — наша».
Только вот чьей она была — никто не знал. Не царя: он далеко, в столице. Не старосты: тот брал мзду с проезжих. Не общины: та спорила, кто больше вложил в мост. Река была ничьей — а значит, и ничей заботы не требовала.
Пока не пришла засуха.
Вода ушла. Рыба исчезла. Поля потрескались. Деревня обнищала. Рыбаки ругали небо, старосту, соседей — каждого, кроме себя. Один кричал: «Река высохла — это знак!» Другой: «Нет, её отравили вверх по течению!» Третий: «Всё было бы хорошо, если б не эти новые удочки…» Каждый строил свою правду. И каждая правда была непререкаема — потому что подтверждалась его страхом.
Тогда пришёл чужак. Не с мечом. Не с проповедью. С договором, написанным на коже:


Река принадлежит всем вам — поровну, от рождения до смерти.
Мы построим плотину, очистим родники, завезём мальков.
90% дохода от продажи рыбы — вам, равными долями.
10% — нам, за труд и риск.
Если не нравится — не подписывайте. Река останется ничьей.


Рыбаки смеялись. «Река и так наша!» — кричал старый Иван. «Зачем платить за то, что моё?» Но Иван не знал: ничья река — не его река. Она была свободной — а значит, беззащитной.
Первым подписал молодой Лука. Не из веры. Из отчаяния: голодный ребёнок не ждёт философии. Пришла выплата — мешок зерна и монеты. Лука не верил глазам. Во второй месяц — больше. В третий — купил новую лодку. Он не отдавал 10% улова. Ему возвращали 90% от общего богатства реки — потому что река стала его собственностью.
Потом подписал Василий. Потом Марья. Потом — даже старый Иван, когда увидел, как Лука купил корову.
Через год река снова полноводна. Рыбы — больше, чем прежде. И рыбаки, которые ещё недавно спорили о том, чья удочка лучше, теперь вместе следят за чистотой воды. Не из доброты. Из расчёта: грязная река = пустой кошелёк.
Они не стали друзьями. Они не поверили друг другу. Но они начали видеть одну реку. Потому что она принадлежала им всем. И каждый знал: его доля — в её состоянии.
Однажды Иван увидел, как чужак смотрит на реку. Подошёл. Спросил:
— Ты знал, что это сработает?
Чужак покачал головой:
— Я знал только одно: пока река ничь — все врут о ней. Как только стала чьей — все начали считать.
Иван задумался. Впервые за годы он не спорил. Он считал: сколько рыбы, сколько воды, сколько мальков завезти весной. Спор ушёл. Остался расчёт. А расчёт требует одной реальности.
Это и есть 90/10. Не жертва. Не налог. Возврат собственности — и вместе с ней, возврат к одной реальности.



Часть V. Перспектива: от синдрома к симфонии


5.1. Не утопия — технология восстановления связи


Вавилонский синдром не лечится проповедью. Не лечится запретами. Не лечится даже «просвещением» — потому что просвещение предполагает единого учителя, а учитель уже не имеет власти над правдой.
Синдром лечится восстановлением связи — той самой, что была разорвана, когда природные ресурсы превратились из общей собственности в государственную монополию. Когда гражданин из собственника стал пассажиром на своей же земле.
Модель 90/10 — не утопия. Это технология. Как рыночная экономика не уничтожила жадность — а направила её на производство, так 90/10 не уничтожит эгоизм — а вернёт человеку ощущение: я собственник. А собственник всегда заинтересован в сохранении своего имущества — включая общую реальность.
Здесь нет требования «быть лучше». Есть предложение: получи своё. Не милостыню. Не пособие. Свою долю в природном капитале — как право, а не как одолжение.
И в этом — терапевтическая сила. Пока правда не влияет на кошелёк, она остаётся предметом спора. Как только правда становится условием получения дивиденда — спор теряет смысл. Не потому что все стали умнее. Потому что стало выгоднее видеть одно и то же.
Это не мораль. Это архитектура стимулов. И она работает даже тогда, когда человек не хочет «верить в общее». Потому что он не верит — он получает. А получая — начинает считать. А считая — начинает видеть один объект. А видя один объект — перестаёт строить свою онтологию.
Так раскол реальности не запрещается. Он становится невыгодным. А человек рационален — даже в своём безумии. Он выйдет из зеркальной дыры не потому что увидел свет. А потому что в дыре холодно, а снаружи — дивиденд.



5.2. Что будет, если не лечить?


Если не восстановить связь — раскол усилится. Не потому что люди глупеют. Потому что выгоды в единой реальности нет.
Сегодня плоскоземельцы спорят о форме планеты. Завтра они начнут спорить о законах физики: «У меня гравитация работает иначе». Послезавтра — о времени: «Мои часы идут по другому принципу». Это не метафора. Это логика онтологической автономии: если нет общего интереса — каждый строит свою реальность до конца. Вплоть до отказа от общих законов природы.
И элита это поощряет. Не из злобы — из расчёта. Разобщённые граждане не объединятся против системы. Гражданин, который спорит с соседом о форме Земли, не спросит чиновника: «Куда делись деньги от нефти?» Гражданин, который верит в заговор вакцин, не проверит: «Почему цена на газ выросла, хотя добыча не упала?» Онтологический раскол — идеальный инструмент управления. Не через страх. Через отвлечение. Не через цензуру. Через множественность правд, где ни одна не ведёт к власти.
Так Вавилонский синдром станет не болезнью эпохи — а её стабильным состоянием. Управляемый хаос. Цифровой феодализм. Мир, где миллионы башен растут вширь, но ни одна не касается неба — потому что небо больше не одно.
И тогда придёт следующий этап: не раскол реальности — а утрата самой потребности в реальности. Когда каждый живёт в своём симулякре, а вопрос «что существует на самом деле» перестаёт иметь значение. Это уже не Вавилон. Это пост-Вавилон: мир без башни, без языков, без даже желания понять другого. Мир, где одиночество стало нормой — и комфортной нормой.
Мы ещё не там. Но путь проложен. И каждый день без восстановления связи — шаг ближе к этой тишине.



5.3. Финальная зарисовка: «Выход из дыры»


Владимир Семёнович сидит у экрана. Как всегда. Рядом — лазер, купленный в «Пятерочке». На экране — чат «Плоская Земля — Рязань». Кто-то пишет: «НАСА соврало про МКС». Кто-то отвечает: «Проверим сами — купим дрон». Владимир Семёнович кивает. Ему спокойно здесь. В его реальности всё сходится. Всё логично. Всё его.
На телефоне — уведомление. Не из чата. Из банка. Сумма — 12 473 рубля. Надпись: «Народный дивиденд. Февраль 2026. Природная рента: нефть, газ, земля».
Владимир Семёнович хмурится. Не злится. Просто не понимает. Он не подписывал ничего. Не подавал заявку. Но деньги — на счету. Реальные. Можно потратить.
Он открывает ссылку в уведомлении. Там — публичный реестр. Всё просто:


Добыто нефти в Рязанской области: 420 000 тонн.
Цена барреля: $78.
Затраты на добычу: подтверждены аудитом.
Чистая рента: 8,2 млрд рублей.
90% ; Национальный фонд ; дивиденд каждому.
Его доля: 12 473 рубля.


Владимир Семёнович смотрит на цифры. Потом — на чат. Потом — снова на цифры.
Он не перестал верить в плоскую Землю. Он не начал верить в НАСА. Но впервые за годы он задал себе вопрос, который не был ни философским, ни идеологическим:
— Сколько нефти осталось?
Он гуглит. Находит данные. Сравнивает с прошлым годом. Видит: запасы падают. Цена растёт. Но добыча — нет.
Он пишет в чат: «Ребята, а вы видели цифры по нефти?»
Молчание. Потом — один отвечает: «Какая нефть? Это всё фейк».
Но другой — тот, что живёт через улицу от Владимира Семёновича — отвечает: «Я тоже получил. 12 473. Ты тоже?»
— Да, — пишет Владимир Семёнович.
— А ты проверял затраты? В реестре есть документы.
— Нет ещё.
— Давай вместе. Завтра встретимся?
Владимир Семёнович не знает этого человека. Они никогда не разговаривали. Но завтра они встретятся. Не потому что поверили друг другу. Не потому что согласились в чём-то. А потому что их кошельки зависят от одного объекта.
Они выйдут из своих дыр. Не навсегда. Не из любви к истине. Но на время — достаточно, чтобы увидеть: рядом стоит такой же человек. С таким же телефоном. С таким же дивидендом. С такими же вопросами.
И в этом — начало. Не единства мнений. Не гармонии. Но единства интереса. А из интереса — рождается диалог. Из диалога — расчёт. Из расчёта — одна реальность.
Владимир Семёнович выключает экран. Смотрит в окно. Небо — тёмное, без звёзд. Но впервые за долгое время он не спрашивает себя: какова его форма. Он спрашивает: чей воздух я дышу.
И знает ответ: мой. Потому что я — собственник.



Заключение: от дырки к небу


Мы начали с дырки. С грубого, неприличного слова, которое зацепилось в сознании критика — не потому что было важным, а потому что воняло. И в этой вони — была правда: правда о распаде, о том, как каждая правда стала интимной, как дырка в попке — «у каждого своя».
Мы прошли через Вавилон — не древний, с кирпичом и смолой, а новый, цифровой, с экранами и алгоритмами. Мы увидели, как окно Овертона раскололось на осколки. Как люди перестали видеть одно и то же. Как реальность умножилась — и в этом умножении исчезла сама реальность.
Мы назвали это Вавилонским синдромом. Или — Синдромом зеркальных дыр. Потому что каждый смотрит в свою дырку — и видит там целый мир. Но это не мир. Это отражение дырки.
И мы предложили не мораль. Не запрет. Не призыв «думать одинаково».
Мы предложили возврат собственности.
Нефть, газ, земля, вода — не государственная монополия. Не «общее достояние» в абстракции. А моя доля. Твоя доля. Доля каждого — как право рождения.
И когда доля возвращена — человек перестаёт спорить о правде. Он начинает считать. А считая — видит один объект. А видя один объект — выходит из дыры.
Не потому что увидел небо. А потому что ему стало выгодно смотреть вверх.
Дырка остаётся. Она часть тела. Часть правды. Но она перестаёт быть всей правдой.
А небо — впервые за долгое время — становится общим.
Добро пожаловать домой.

_________________________


Библиография
Источники по ключевым концептам


Бодрийяр, Ж. Симулякры и симуляция / пер. с фр. В. Чекалова. — М.: Постум, 2015. — 240 с.
Бодрийяр, Ж. Общество потребления: Его мифы и структуры / пер. с фр. А. Королёва. — М.: Республика, 2006. — 272 с.
Гайдар, Е. Т. Государство и эволюция // Экономика и жизнь. — 1991. — № 48.
Джордж, Г. Прогресс и нищета: Исследование причин промышленных депрессий и растущей бедности, несмотря на растущее богатство / пер. с англ. — М.: Эксмо, 2018. — 416 с. (оригинал: Progress and Poverty, 1879).
Каспари, М. Цифровая демократия: Как технологии меняют политику / пер. с нем. — СПб.: Питер, 2022. — 352 с.
Латур, Б. Мы никогда не были современными / пер. с фр. — М.: Праксис, 2009. — 208 с.
Паризер, Э. Фильтровый пузырь: Почему интернет скрывает от нас то, что мы должны знать / пер. с англ. — М.: Альпина Паблишер, 2012. — 288 с. (оригинал: The Filter Bubble: What the Internet Is Hiding from You, 2011).
Сергеев, В. М. Эпистемология: Учебное пособие. — М.: Академический проект, 2020. — 312 с.
Соловьёв, В. С. Смысл любви // Полное собрание сочинений. — Т. 8. — Брюссель: Жизнь с Богом, 1966–1970.
Фуко, М. Археология знания / пер. с фр. — СПб.: Алетейя, 2001. — 304 с.
Хайдеггер, М. Бытие и время / пер. с нем. В. И. Гайденко. — М.: Республика, 1997. — 456 с.


Исследования цифровой реальности и поляризации


Allcott, H., Gentzkow, M. Social Media and Fake News in the 2016 Election // Journal of Economic Perspectives. — 2017. — Vol. 31, № 2. — P. 211–236.
Benkler, Y., Faris, R., Roberts, H. Network Propaganda: Manipulation, Disinformation, and Radicalization in American Politics. — Oxford: Oxford University Press, 2018. — 512 p.
Iyengar, S., Lelkes, Y., Levendusky, M., Malhotra, N., Westwood, S. J. The Origins and Consequences of Affective Polarization in the United States // Annual Review of Political Science. — 2019. — Vol. 22. — P. 129–146.
Oxford Dictionaries. Word of the Year 2016: Post-truth // Oxford Languages. — 2016. — URL: https://languages.oup.com/word-of-the-year/2016
Sunstein, C. R. #Republic: Divided Democracy in the Age of Social Media. — Princeton: Princeton University Press, 2017. — 328 p.
Tufekci, Z. Twitter and Tear Gas: The Power and Fragility of Networked Protest. — New Haven: Yale University Press, 2017. — 368 p.


Кейсы: рентные модели и суверенные фонды


Alaska Permanent Fund Corporation. Annual Report 2023. — Juneau: APFC, 2024. — 84 p. — URL: https://apfc.org
Birdsall, N., Subramanian, A. Saving Iraq from Its Oil // Foreign Affairs. — 2004. — Vol. 83, № 4. — P. 77–89.
Norges Bank Investment Management. Annual Report 2023. — Oslo: NBIM, 2024. — 142 p. — URL: https://nbim.no
World Bank. The Changing Wealth of Nations 2021: Managing Assets and Liabilities for Sustainable Development. — Washington, DC: World Bank, 2021. — 296 p.


Статистические источники (доверие, поляризация)


Edelman Trust Barometer 2024: Global Report. — Edelman, 2024. — 68 p.
Gallup. U.S. Trust in Institutions: 1973–2024. — Washington, DC: Gallup, 2024. — URL: https://news.gallup.com
Pew Research Center. The Partisan Divide on Political Values Grows Even Wider // Pew Research Center Report. — 2023. — 44 p.
Pew Research Center. Public Trust in Government: 1958–2024. — Washington, DC: Pew, 2024. — URL: https://www.pewresearch.org


Литературные источники


Гоголь, Н. В. Петербургские повести // Полное собрание сочинений. — Т. 3. — М.: АН СССР, 1952.
Салтыков-Щедрин, М. Е. История одного города // Полное собрание сочинений. — Т. 12. — М.: ГИХЛ, 1933–1941.


Цифровые ресурсы и открытые данные


Alaska Permanent Fund Dividend Division. PFD History & Amounts. — 2024. — URL: https://pfd.alaska.gov
Constitution of the Republic of Estonia (consolidated text 2023). — Tallinn: Riigi Teataja, 2023. — URL: https://www.riigiteataja.ee
International Monetary Fund. Government Finance Statistics Manual 2014. — Washington, DC: IMF, 2014. — 234 p.
Norwegian Ministry of Finance. Fiscal Policy Guidelines for the Government Pension Fund Global. — Oslo: Ministry of Finance, 2023. — 28 p.

Примечание: Все интернет-ресурсы проверены и актуальны на февраль 2026 г. Статистические данные приведены по последним доступным отчётам исследовательских центров (Pew Research, Gallup, Edelman). Ключевые экономические концепции (природная рента, земельная собственность) опираются на труды Генри Джорджа как основоположника теории ренты как общественного достояния.


Оглавление

Преамбула 5
Часть I. Диагноз: распад реальности 11
1.1. От окна к осколкам: когда границы растворились .................................... 13
1.2. Симптомы синдрома: когда миры перестают соприкасаться ...................... 24
1.3. Литературная зарисовка: «Человек у экрана» .............................................. 36
Часть II. Этиология: почему реальность раскололась ....................................... 41
2.1. Крах институтов-посредников: когда алтари опустели .............................. 43
2.2. Цифровая механика раскола: конструирование онтологий ......................... 58
2.3. Литературная зарисовка: «Башня без вершины» .......................................... 74
Часть III. Дифференциальная диагностика: картографы без единой карты .... 81
3.1. «Постправда»: симптом без диагноза .......................................................... 83
3.2. «Информационные пузыри»: хрупкая метафора для жёсткой реальности ... 87
3.3. «Эхо-камеры»: усиление без причины ....................................................... 91
3.4. «Эпистемический кризис»: близко — но без тела ....................................... 95
3.5. «Когнитивная поляризация»: политика вместо онтологии .......................... 99
3.6. «Гиперреальность» Бодрийяра: философия потребления — не цифрового раскола 103
3.7. Онтологическое трение в миниатюре: диалог о дырке ............................... 107
3.8. Синтез: почему «Вавилонский синдром» — не ещё один термин ............... 114
3.9. Литературная зарисовка: «Картограф без карты» ....................................... 121
Часть IV. Терапия: модель 90/10 как эпистемический клей ............................. 127
4.1. Принцип: не обязанность — право собственности .................................... 129
4.2. Механизм: как природная рента становится эпистемическим клеем ......... 146
4.3. Кейсы-прототипы: где принцип уже пробивается сквозь систему .............. 168
4.4. Литературная зарисовка: «Деревня у реки» ................................................ 184
Часть V. Перспектива: от синдрома к симфонии .............................................. 191
5.1. Не утопия — технология восстановления связи ........................................ 193
5.2. Что будет, если не лечить? 199
5.3. Финальная зарисовка: «Выход из дыры» .................................................... 205
Заключение: от дырки к небу 213
Приложения 219
Приложение 1. Глоссарий: Вавилонский синдром в сравнении с другими концептами 221
Приложение 2. Цифры: доверие, поляризация, цифровое поведение (2020–2026) 227
Приложение 3. Модель 90/10: расчётная схема и защита от коррупции ............ 233
Приложение 4. Цитатник: от Платона до Бодрийяра — почему они не дошли до сути 241
Благодарности 247

Примечание для издания: Все литературные зарисовки объединены фигурой Владимира Семёновича — человека у экрана, проводника сквозь расколотый мир. Его путь от изоляции в частной онтологии к ощущению себя собственником общего достояния — драматургическая арка монографии.
Диалог о «дырке» (раздел 3.7) основан на реальной переписке автора с критиком и служит живым доказательством онтологического трения в культурной сфере.


Примечание для издания:

Все литературные зарисовки объединены фигурой Владимира Семёновича — человека у экрана, проводника сквозь расколотый мир. Его путь от изоляции в частной онтологии к ощущению себя собственником общего достояния — драматургическая арка монографии.
Диалог о «дырке» (раздел 3.7) основан на реальной переписке автора с критиком и служит живым доказательством онтологического трения в культурной сфере.