Порубежье

Порубежье

Уж две седмицы посадские пластуны — Глеб, Борис да Тороп — искаху татарских разъездов. Тихо было в степи, тихо и безмолвно.

Токмо лисицы да зайцы бежаху из-под копыт конских. Да коршун степной бияше утицу глупую.

Вяше ветр, но тиха была степь. Пластуны восхотели об;ати, укрывшеся во враси.

Но внезапу Глеб, старшій средь нихъ, воставъ на нози и указавъ на тучу прашную бичом, возопи гласом великим:

— Татарове! Тороп!

И младшій средь нихъ без словесъ кинуся въ поле дикое.

Тороп вскочи въ степь борзо, обрете оврагъ, за ним же успешно укрыся, дозором врагов стережа.

Долго ждати не обрелось. Не по мнозх временах во мгле явися конный полк. Бе их яко бы тридесять душъ, иже плетками гнали невольников: мужей, жён и детей.

Татарове влекли полонъ свой въ лес близкий. И се, абие предъ ними изъ травы буйной козуля явися. Младый татарин стрелу пусти и въ погоню устремися.

Уранена козуля бежаше ко яру, идеже укрыся Тороп. Тороп узре поганую погоню близ. И яко раненая серна прибяже вплоть, он изъ засады выскочи вдруг и единым ударом татарина съ коня сшиб долу.

Связав полонника крепко узами, возверже его на конь свои и борзо устремися въ степь.

Яко Лютый Змий Конь полете Торопа, раздимая воздух во клочья. Ты вельми скоро узрел Глеба и Бориса, радостно тебе машущих.

Последи беседы Бориса съ татарином уведали, яко татарин той есть сын Карач-мурзы. И яко единожды набег совершил. Глеб же рече: «Тороп, сего можно обменять на наших». Тебе же ехать въ посад надлежит, мы же останемся въ степи, дабы выслеживать разъезды татарские. Узрим татар — запалим кострище. Ехать надобно ныне, ибо до посада два днища пути. Тороп же, паки ни словом не молвив, перевязал татарина и отъехал ко граду.

Ехаша безмолвно. Не спеша, озираючи окрест раздолье степное аки девица красна. Ведомо Торопу, татарина того Усманом звать. Млад он, сын Карач-мурзы. И въ первый разъ съ отцом въ поход пошел. «Не желал я», — молвил Усман. «Отец неволил».

И ту же въ нощь узре Тороп дивное: слыша, аки детище рыдает горько, навзрыд. И, приступив къ Усману, узре, яко плачет полоненный. Вопиет и кличет мати. Не разумею аз, почто то учинилося. Внезапу возлюбило сердце его сына Карач-Мурзы. И он, пробудив Усмана, развязав руце его, рече токмо: «Уходи!», указуя плетью на коня. «Во Русь боле не приходи».

И поехал он дале, сам-одинешенек. Кругом же цвело да зеленело поле дикое, тиха бысть степь.