Порубежье

Порубежье

Уж две седмицы посадские пластуны — Глеб, Борис да Тороп — искаху татарских разъездов. Тихо было в степи, тихо и безмолвно.

Токмо лисицы да зайцы бежаху из-под копыт конских. Да коршун степной бияше утицу глупую.

Вяше ветр, но тиха была степь. Пластуны восхотели об;ати, укрывшеся во врас;.

Но внезапу Глеб, старшій средь нихъ, воставъ на нози и указавъ на тучу прашную бичом, возопи гласом великим:

— Татарове! Тороп!

И младшій средь нихъ без словесъ кинуся въ поле дикое.

Тороп вскочи въ степь борзо, обр;те оврагъ, за ним же усп;шно укрыся, дозором врагов стережа.

Долго ждати не обр;лось. Не по мноз;х временах во мгле явися конный полк. Бе их яко бы тридесять душъ, иже плетками гнали невольников: мужей, жён и детей.

Татарове влекли полонъ свой въ лес близкий. И се, абие предъ ними изъ травы буйной козуля явися. Младый татарин стрелу пусти и въ погоню устремися.

Уранена козуля бежаше ко яру, идеже укрыся Тороп. Тороп узре поганую погоню близ. И яко раненая серна приб;же вплоть, он изъ засады выскочи вдруг и единым ударом татарина съ коня сшиб долу.

Связав полонника крепко узами, возверже его на конь свои и борзо устремися въ степь.

Яко Лютый Змий Конь полете Торопа, раздимая воздух во клочья. Ты вельми скоро узрел Глеба и Бориса, радостно тебе машущих.

Последи беседы Бориса съ татарином уведали, яко татарин той есть сын Карач-мурзы. И яко единожды набег совершил. Глеб же рече: «Тороп, сего можно обменять на наших». Тебе же ехать въ посад надлежит, мы же останемся въ степи, дабы выслеживать разъезды татарские. Узрим татар — запалим кострище. Ехать надобно ныне, ибо до посада два днища пути. Тороп же, паки ни словом не молвив, перевязал татарина и отъехал ко граду.

Ехаша безмолвно. Не спеша, озираючи окрест раздолье степное аки девица красна. Ведомо Торопу, татарина того Усманом звать. Млад он, сын Карач-мурзы. И въ первый разъ съ отцом въ поход пошел. «Не желал я», — молвил Усман. «Отец неволил».

И ту же въ нощь узре Тороп дивное: слыша, аки детище рыдает горько, навзрыд. И, приступив къ Усману, узре, яко плачет полоненный. Вопиет и кличет мати. Не разумею аз, почто то учинилося. Внезапу возлюбило сердце его сына Карач-Мурзы. И он, пробудив Усмана, развязав руце его, рече токмо: «Уходи!», указуя плетью на коня. «Во Русь боле не приходи».

И поехал он дале, сам-одинешенек. Кругом же цвело да зеленело поле дикое, тиха бысть степь.