Иван Тхожевский

Из антологии «Десять веков русской поэзии»


В 1960 году я по случаю оказался в государстве, даже названия которого раньше слыхом не слыхивал, – в Того. Туризм тогда только начинался, и люди хватались за любые путёвки, которые подворачивались. Мой сотурист поэт Евгений Долматовский, по привычке неостановимо каламбуря, как-то обронил:


Лёгкой жизни я просил у Бога,

Ну а Бог меня отправил в Того.


Я, прямо как охотничий пёс, почуял, что в этом есть нечто поэзией пахнущее, а что – понять не мог…

– Да вы стихи, как пельмени, лепите, Евгений Ароныч. Лихо слеплено, – сказал я ему.

Долматовский был польщён, но признался:

– А это полу-моё. Можешь догадаться, кто был соавтором?

– Гумилёв?.. – подсказал я почти уверенно.

– Нет, не Гумилёв. А кто, честно говоря, не знаю. Кажется, какой-то эмигрант…


Прошли годы, прежде чем был назван наиболее вероятный автор этих стихов. Им оказался Иван Иванович Тхоржевский, до революции энергичный правительственный чиновник при премьерах С. Ю. Витте и П. А. Столыпине, министрах земледелия А. В. Кривошеине и А. Н. Наумове, а в эмиграции известный переводчик, в частности восточной поэзии. Он умер до того, как стихи, по-видимому, всё-таки ему принадлежащие, стали ходить из уст в уста на его родине, и вряд ли мог вообразить, что так случится.

К сожалению, он не рассчитал отпущенного ему срока жизни, слишком поздно взялся за мемуары и успел написать лишь несколько выразительных портретных глав, посвящённых государственным деятелям старой России, обнаружив позабытое ныне умение восхищаться людьми, а не только иронизировать по их поводу, или сплетничать, или слезливо сентиментальничать. При этом он не задавался целью полностью оправдать своих героев, но неизменно проявлял участливое отношение к ним, а участливость не худшее, что есть в человеке.

Запомните мой совет все, кто, даже не находясь на первом плане истории, был свидетелем или участником битв видимых и невидимых: спешите, пока вы еще в разуме и памяти, записать на хард-драйв совести видео вашей жизни, которое живёт внутри вас. Спасите от забвения и самого себя, и всё, что вы видели и знали. Не зря же нас «призвали всеблагие как собеседника на пир». Только пишите самобезжалостную исповедь, а не банальное самооправдание. В каждом из нас живёт потенциальный автор хотя бы одной книги – книги нашей жизни.

Даже те немногие страницы мемуаров Ивана Тхоржевского, каковые вышли из-под его пера, выказывают уникальное дарование человека, которому никогда не было скучно жить, и поэтому сегодня нам не скучно его читать. Удивительно, сколькое и скольких ему удалось сохранить в памяти!

С фотографии в небольшой, зато увесистой по сведениям и мыслям книге Тхоржевского «Последний Петербург» на нас смотрит стройный лет тридцати пяти красавец, но не «красавчик». Он в расшитом камергерском камзоле, чуть похожем на удлинённый ментик, с тремя шевронами на рукавах. Звание камергера ему было пожаловано в 1912 году. Видимо, тогда и сделан этот снимок.

Закончив с отличием юридический факультет Петербургского университета в 1901 году, Тхоржевский вскоре был принят на службу в канцелярию Кабинета министров. А уже в 1905-м премьер-министр Витте включил его в штат своих шести дежурных помощников.

После отставки Витте новый премьер Столыпин, в ходе аграрной реформы организовавший массовое переселение малоземельных крестьян на ещё не освоенные окраинные земли, назначил Тхоржевского помощником начальника переселенческого управления. В этом качестве в августе – сентябре 1910 года Иван Иванович сопровождал премьер-министра в инспекционной поездке по Сибири и готовил его письменный доклад государю. Тхоржевский с непритворной горячностью поддерживал столыпинские преобразования, позволявшие щедро нарезать крестьянам наделы и наладить кредитование, чтобы в итоге поставить на ноги по сути народный капитализм, чем мы теперь, увы, почти не занимаемся. Ещё и не став камергером царского двора, Тхоржевский уже был заботливым камергером крестьянства.

У Столыпина были противники, не верившие в способность народа к самоорганизации, но он не сомневался в русской предпринимательской талантливости, чему олицетворением могли служить многие выходцы из крепостных.

Я очень люблю талант кинорежиссёра Элема Климова, но после мемуаров Тхоржевского вижу, что художественно очень сильный фильм «Агония» всё-таки однобок в показе придворного окружения последнего царя, где все поражены гнилостным моральным разложением, где чиновники один другого продажнее и льстивее. И нет там таких бескорыстных, противостоящих распаду государственников, какими были Кривошеин, Столыпин, да и сам Тхоржевский. А в них тоже правда о времени, которую нельзя не класть на весы истории.

Мемуары камергера Ивана Тхоржевского похожи на конспект романа о трагедии тех высокоодарённых и достойных государственных деятелей, которые пытались вытащить Россию из болота плутократии, мистицизма, воровства, но это болото всасывало их самих, не давая спасать страну.

Ещё граф Воронцов-Дашков, министр императорского двора и уделов, убеждал молодого царя Николая Второго «изменить крестьянскую политику его отца, отказаться от сохранения крестьянской общины и позаботиться о мелкой крестьянской собственности». На том же настаивал и министр Кривошеин: «Пока не поздно, надо вывести русское крестьянство на путь культурного, собственнического развития. Чтобы спасти вершки, надо думать о корешках». Сквозь реформы, по словам Тхоржевского, лежал и «путь к примирению власти с интеллигенцией». Ему полюбилось остроумное наблюдение одного иностранца: «У вас правительство живет как будто бы ещё в XVIII веке, народ в XIII, а интеллигенция – в XXII». Тот же Кривошеин считал, что необходимо «устранить наверху опасный разрыв между властью и обществом». «"Мы" и "они"! В этом разделении гибель!» – предупреждал он. «А главное, – добавляет Тхоржевский, – укреплять внизу элементарные возможности достатка, основанные на праве». Однако взаимной злобы, недоверия и ненависти накопилось столько, что восторжествовало, по словам упомянутого Воронцова-Дашкова, «слепое пристрастие к старому, косное желание сохранять всё, что уже было в России, без внимания к тому, было ли оно вредно или полезно».

Оттирая от безвольного царя здравомыслящую часть общества, угодливо-верноподданнические сановники, наживавшиеся на военных поставках, всё глубже втягивали Россию в бессмысленную войну, которая в конце концов и обрекла страну на гибель.

«Наша либеральная пьеса из рук вон плохо игралась, – признавал Кривошеин вскоре после отставки. – Плохо и нами, министрами, и – ещё хуже! – Думой! Всею русской жизнью!.. Бестолково, нестройно, зря, несуразно». Очевидный итог подвёл Тхоржевский: «…из числа неограниченных возможностей России историей избрана была возможность, казавшаяся самой невероятной: гибели монархии – и срыва народа в бездну».

В мемуарах Тхоржевского нет идеализации империи, а есть глубокий анализ её ошибок и совет любой будущей власти, не повторяя их, осуществить то, что было недоуслышано, недореализовано из реформаторских идей Столыпина и его единомышленников. Эти идеи во многом сказались на взглядах А. И. Солженицына. Но Александр Исаевич после возвращения на родину оказался более окружён почётом, чем желанием выслушать его. А такой человек, по природе народный заботник, обладающий истовостью железной воли, заслуживал, чтобы его привлекли к практическому решению государственных вопросов.

Некоторые наши писатели, молитвенно заклиная нас именем Столыпина, на самом деле преклоняются не перед ним, а перед идеями самодержавия, которые сам он разделял лишь постольку, поскольку такова была тогдашняя реальность. Но они забывают, что именно их кумир, в которого они не вчитываются, считал необходимым преобразовать Россию в самое передовое, европейское, демократически цивилизованное государство. Да, внутренняя порядочность не позволяла Столыпину предать царя, но руки его были крепко связаны узами самодержавия, и, по образному выражению Тхоржевского, «"мы" и "они" продолжали бороться на краю бездны».

Вот как Тхоржевский определяет лучшие качества Столыпина: «Упрямый русский националист, он был и упрямейшим, подтянутым западником: человеком чести, долга и дисциплины. Он ненавидел русскую лень и русское бахвальство, штатское и военное. Столыпин твёрдо знал и помнил две основные вещи: 1) России надо было внутренне привести себя в порядок, подтянуться, окрепнуть, разбогатеть и 2) России ни в коем случае – ещё долго! – не следовало воевать».

Тхоржевский не без оснований считал, что разрушению государства российского способствовала его верхушка, саботировавшая столыпинские реформы: «…замкнулись в непримиримой ненависти, испробовали вместо примирительного, европейского, столыпинского пути свой – чёрный, узкоколейный! И привели к бездне».

Тхоржевский, и в эмиграции имевший достаточно врагов, однажды процитировал давнюю, но всё ещё кусливую сатиру Владимира Мятлева: «Закон политики простой: / Чтоб было всё в порядке, / Железной управлять рукой, / Но в бархатной перчатке. / У нас – навыворот пока: / В деревне и в столице, – / Везде бессильная рука / В ежовой рукавице».

Иван Иванович и сейчас издалека, из своей эмиграции всё время пытается говорить с нами: «Все мы думаем о России – кто сердцем уже не умер. Многие жаждут скорее туда вернуться. Все ищут объединения и здесь, между собою, – а главное, с родиной, с её настроениями… Что "там, во глубине России"?»

Но ни объединения, ни возврата домой нет, пока мы не поставим перед собой честно, во всей широте, самый тёмный, самый жгучий, самый простой и, вместе с тем, самый коварный вопрос русской жизни: земельный. Как быть с землёй? И что на самом деле теперь «там» делается?


Евгений Евтушенко