Утро красит нежным светом, из Записок, часть 17

(Песня «Москва майская», композиторы братья Дмитрий и Даниил Покрасс, поэт Василий Лебедев-Кумач, написанная в 1937 году)


Нет, утро красит не «стены древнего Кремля», как звучало в песне. Утро пока красит нежным светом огромный осокорь, «чёрный тополь», что растёт с незапамятных времён во дворе бабы Ганны. Чья хата находится через один двор от нашего, строго на восток. А раз этот осокорь восточнее нашего двора, то он и даёт прохладную тень, которая пока достаёт и до нашей хаты. Правда, лучи солнца пробиваются и через мощную крону старого осокоря, поэтому контур дерева получается таким, просвечивающимся. На тёмном фоне ветвей и листвы видны золотые искорки солнца, ещё только показавшегося  краешком над горизонтом за старым осокорем и большими деревьями на аэродроме. Но солнце поднимается медленно, тени деревьев укорачиваются и слегка сдвигаются из-за хода земли. И теперь тёплые лучи освещают соломенную крышу нашей хаты и попадают прямо в открытую дверцу на горище (чердаке) нашей повиткы (хлева). Дверца эта как раз выходит на восточную сторону. А на этом горище, почти доверху забитом свежим душистым сеном, ближе к дверце, сплю я. Ну как сплю, это даже не сон, а такая полудремота, покачивание между явью и сном. Хотя, даже в детстве, я спал очень чутко. Поэтому, сквозь сон ощущал звуки и запахи. Наверное, это особенность моего организма.


Вот лежишь себе на одеяле, брошенном поверх ароматного сена, под головой подушка, а сверху, накрыт ещё одним одеялом. Летние ночи на Украине в начале августа, уже прохладные. Тем более, я не в Кривом Роге, у мамы, а у деда с бабулей, в большом селе Узин, что почти на 350 километров располагается севернее Кривого Рога. Глаза мои ещё закрыты, но через веки уже ощущаешь ласковое тепло лучей восходящего солнца. Но ты ещё в сладкой полудрёме. Тем более, под боком тихо урчит тёплая кошка Розанка. Как с вечера прилезла ко мне на сеновал под бочок, так и дрыхнем оба до благословенного утра.


Спать то, я вроде сплю, но всё слышу. А как не слышать, если прямо подо мной хлев, где похрюкивает в загончике порося и шумно сопит и вздыхает корова. Наша кормилица – Квитка.  Дед с бабушкой уже проснулись, намного раньше меня. Я слышал, как звякнул нажимной рычаг на входной двери хаты. Слышу, как кашляет дед и шаги бабушки, выпускающей петуха и курей из курятника на улицу. Петух ещё раньше начал драть горло своим звонким «ку-ка-ре-ку». От же, голосистый, зараза! Не угомоняется. Я всё слышу, но меня пока никто не трогает. Можно ещё какое-то время поваляться на мягком сене.


Слышно, как бабуля подзывает курей и петуха: «Цыпа-цыпа!». Уже видать насыпала из ковшика отборной золотой пшеницы. Петух начинает вопить, как заполошный своим курицам: «Девки, сюда, я корм нашёл!».  Будто они сами не видят и не знают. Звуков во дворе всё прибавляется. Слышно, как из своей конуры, возле погреба, звякая цепью, вылез наш пёс Шарик и гавкнул, для порядка. Чего шум поднимать, во дворе все свои. Свинтус в загородке хлева начинает голос подавать, мол, кормите меня. Подождёшь! Бабушке сейчас не до тебя. Главное – утренняя дойка коровы. А я всё сплю в полудремоте, но уже сквозь сон прислушиваюсь. Слышно, как заскрипела тяжёлая дверь хлева, которую бабушка открыла настежь. В полутёмное помещение врывается свет раннего утра. Наша Квитка, приветствуя хозяйку, коротко промычала. 


Бабуля приступает к утренней дойке коровы. Много-много раз я видел эту процедуру. И утреннюю, и обеденную, и вечернюю дойку. Бабушка садится на низенькую крепкую скамеечку, возле вымени коровы. Обмывает ей тёплой водичкой из ведра дойки, вытирает их насухо мягкой чистой тряпочкой, и приступает к доению. Корова в это время жуёт пахучее свежее сено из яслей. Первые струйки молока звонко бьют в самое дно эмалированного ведра. Бабуля опытная доярка, дело у неё спорится. Постепенно звон струек молока затихает и становится всё тише, по мере наполнения ведра молоком. Когда ведро почти полное, ну у самых поясков, в верхней части ведра, звук струек молока становится совсем глухим. Такое себе, ритмичное: «Ш-ха, ш-ха, ш-ха!». Наконец-то, наступает тишина. Значит, бабуля надоила ведро молока и слышно, как она ласково приговаривает, поглаживая корову по круглому тёплому боку: «Моя ты, Квиточка, моя разумница и кормилица!».  Корова только сопит, хрупая свежим сеном. Она, когда сено из яслей съест, ещё обязательно полижет огромный серый камень соли в другом углу яслей. Я когда этот камень первый раз увидел, то спросил у бабушки: «А это что за серая блестящая каменюка?!». Бабуля ответила, что это соль для коровы. «Правда, соль, бабушка?». Бабушка, усмехаясь, ответила: «Конечно, соль. Корове, как и человеку, тоже нужна соль время от времени. Можешь лизнуть, если не веришь!». Я сомневался, а со мной ничего не будет? Бабуля засмеялась: «Ну, с коровой же ничего не случается. И с тобой ничего плохого не будет!». Не поверил. Лизнул. Правда – соль.


Когда я стал чуть постарше, то обратил внимание, что у бабушки очень цепкие руки. Если схватит пальцами за руку, то не вырвешься. Я спросил, почему так? А бабушка ответила: «А ты подои корову с моё, поработай в поле с серпом, да в огороде с тяпкой, да перестирай кучу тряпок, я посмотрю, какие руки у тебя будут!».  Я помню бабушкины руки и пальцы. Шершавые ладони с мозолями, все в трещинках. Бабуля могла спокойно нести от плиты на стол в руках глубокую миску с только, что сваренным борщом и при этом, даже видимо несильно ощущала огрубевшими ладонями, что миска очень горячая.

 
Но я, малость, отвлёкся. Как только утренняя дойка закончена,  бабуля начинает разливать молоко из ведра по банкам, процеживая его через подойник (сложенную в несколько раз чистую белую марлю). Одну большую кружку парного молока оставит для меня. А часть, не процеженную, обязательно сольёт в такое круглое низкое металлическое блюдо для нашей кошачей братии. У нас, помимо Розанки, которая спит под моим боком, есть ещё и Машка, и Мумыжка, и старый кот Васька. Ну, Васька молоко почти не пьёт. Он где-то всю ночь ошивается, а потом только спит, нежась под лучами солнца, на завалинке хаты. Но кошки молоко любят. И вот в этот момент, когда бабуля наливает им молока в миску, всегда тут как тут. Вон, Розанка, только что тарахтела у меня под боком, а тут уже, грациозно прошуршав лапками по сену, отправилась за утренним молочком, предательница. А я остался один. У меня есть ещё какое-то время поваляться под одеялом.

 
Но вот я слышу шаги бабули, и до меня, снизу, со двора, доносится её голос: «Сашик! Вставай!». Я делаю вид, что сплю, как убитый и меня всё это не касается. Но через некоторое время бабушка Фрося подходит к маленькой верандочке, что пристроена к хлеву, и уже постукивая деревянной лестницей о крышу веранды, всё более требовательно повторяет: «Сашик, кому сказала? Вставай! Уже пора!».
Ну, пора, так пора. Шустро вылез из-под одеяла, выбрался на крышу веранды и спустился вниз по шаткой приставной лестнице. А солнышко поднимается всё выше. На траве двора ещё поблёскивает утренняя роса. Пошлёпал в тапочках за хату. Там, за кустами малины, в густых зарослях кустов кленовника стоит деревянное сооружение, которое всем по утрам нужно. Да и не только по утрам.


Вернулся во двор. Никто никаких команд никому не даёт. Все делом заняты. Бабуля готовит утреннюю «трапезу» кабанчику, варит для него картошку в ведре на летней печурке, что возле погреба, на краю огорода. Деда не видно, но я слышу, что он уже возится у своего верстака, возле стены хаты, что выходит на южную сторону, к нашему огороду, саду и колхозному полю, которое дальше за ними. На дереве сливе, что растёт рядом с колодцем, прикреплён рукомойник. Бабушка уже налила в него колодезной воды. Я, как и бабуля, чищу зубы её способом. Сунул палец в банку с содой, протёр зубы и дёсны, прополоскал рот и умываешься бодрящей свежей водичкой.


Когда я сейчас читаю, как бабушки обхаживают своих внучат, изобретая на завтрак что-нибудь разэтакое, вкусненькое и необычное, то всегда ухмыляюсь. Максимум, что бабуля у меня спрашивала: «Снидать (завтракать) будешь? Может яешню тебе на сале поджарить?». Не хочу! Тогда бабуля наливает большую кружку парного молока и отрезает краюху хлеба. Вот и весь завтрак. Кстати, три больших кружки парного молока я должен был выпить в день обязательно. За этим бабушка Фрося следила очень строго. Так и говорила: «Знать ничого нэ знаю, алэ, шо б три кружки выпыв!». После утренней, дневной и вечерней дойки коровы. Три кружки парного молока, каждый день, и всё лето. Большая кружка, по-моему, целых пол-литра с гаком, да ещё и большая краюха хлеба, чем не завтрак?  Съел хлеб, запивая молоком, и начинаю собираться в поле. То есть пасти корову до обеда. А чего там собираться. Надел мягкие штаны от технического авиационного комбинезона, заправил в них футболку, подпоясался армейским ремнём, на пряжке которого родная пятиконечная звезда. Теперь надо намотать портянки и обуть кирзовые сапоги. Когда я был мал, дед где-то заказывал сапоги небольшого размера, а когда подрос, то он их выменивал на складе за магарыч. Мотать портянки дед меня научил ещё до школы. А сейчас я уже на летних каникулах, между третьим и четвёртым классом. Поэтому уже выработалась привычка. Сел на лавку, на весу обмотал портянкой правую ногу и сунул её в кирзовый сапог. Так же быстро управился и с левой ногой и сапогом. Встал, притопнул обеими ногами. Всё в порядке. Ноги в портянках, как куколки в мягкой фланели. Ничего нигде не жмёт и не трёт.  Дед всё-таки не удержался и на минуту, прервав свои труды у верстака, высунулся из-за угла хаты глянуть, как я обуваюсь. Ничего не сказал, усмехнулся себе под нос и опять вернулся к верстаку. Но я то знаю, что он ещё раз обязательно выглянет, дойдёт до калитки и проводит меня в поле. Так, штаны застёгнуты, подпоясаны ремнём, ноги обуты в сапоги, перочинный нож в кармане. Он пристёгнут специальной цепочкой с карабином за поясной тренчик на штанах. Оправился, умылся, позавтракал. Чего-то не хватает. Ага!!! Шасть в сад, сорвал с нижних веток штук восемь яблок белый налив и сунул их за пазуху футболки.


Ну, всё, кажись готов. Выхожу на центр двора. Из хлева слышен голос бабули: «Ну, давай, Квитка, давай, выходи, в поле пора!».   И слышно ласковое пошлёпывание руки бабушки по круглому тёплому боку коровы. Наконец их светлость, наша Квитка, соизволила показать свой нос в дверях хлева. Причём, она никогда сразу не выходит. Сначала высунет свой розовый нос, шумно втянет воздух через широкие ноздри, потом голова пошла вперёд. Корова своими большими глазами с лиловыми зрачками и светлыми ресницами сначала осмотрит огород, сад и поле за ними, а потом уже появляются рога и мягкие шерстистые уши. Наконец-то соизволила выйти из хлева вся, постояла какое-то время задумчиво, получила лёгкий шлепок от бабули по своему заду, задумчиво протяжно «мукнула» и вышла на середину двора. А тут уже я, в полной боевой готовности. В правой руке лёгкая хворостина. Корова окинула меня лиловым взглядом, типа «опять ты!», потом осмотрела меня внимательно, мол, «яблоки взял?» и, увидев, как оттопыривается моя футболка на животе, удовлетворённо засопела и пошла на выход из двора, в калитку. За яблоки она, как говорится, родину продаст. И будет по пути в поле капризничать, время от времени останавливаться, пока половину, а то и больше яблок, не выцыганит. Я её тоже слегка шлёпаю по тёплому боку и говорю: «Давай, Квитка, пишлы в полэ!». Она послушно проходит между деревянными стойками широко распахнутой калитки и поворачивает направо, по росистой траве спорыша. Я плетусь за коровой. Даже не оглядываясь, я знаю, что дед обязательно выйдет за калитку нас проводить. Всё-таки оглянулся. Дед стоит, опираясь на свою «ковиньку» (клюку) и внимательно смотрит, как мы с коровой медленно удаляемся по траве улицы. Между заборами и домами висит лёгкая утренняя дымка, этакое марево. Она через несколько минут развеется, как только солнце поднимется чуть повыше. Я медленно бреду за коровой, поглядывая по сторонам. На кирзовых сапогах остаётся мокрый след от утренней росы. Раннее летнее августовское утро. Птички поют, ласточки летают над улицей в голубом небе. Красота, дышится легко. А время ещё – только шесть утра, максимум начало седьмого. Часов у меня ещё нет, но я смотрел на будильник, когда заходил в хату, перед тем, как начать обуваться.


Идём тихонько с коровой до первого поворота направо. Там, по боковой улочке, у которой с одной стороны стоят «финские» домики для лётно-технического состава, а с другой стороны – колхозное пшеничное поле, нам остаётся пройти до аэродрома, вернее до его ограды из колючей проволоки, метров восемьсот.
А солнце поднимается всё выше и выше. Вот оно полностью показалось из-за высоких тополей, и его тёплые лучи заливают всю округу. А у меня, с моей Квиткой, начинается новый рабочий день. Лёгкий, тёплый, летний день августа 1969 года. До конца летних каникул ещё почти три недели. А тебе всего десять с половиной лет, и впереди целая жизнь. И все ещё живы.