Меня приговорили к вышке. Иван Приблудный

В ближний круг Сергея Есенина Иван Приблудный вошел в 1923 году и стал чуть ли не членом его семьи, его «адъютантом» и в силу своего спортивного «имиджа» его «телохранителем». Сам Есенин отзывался о Приблудном так: «Замечательная стерва и талантливый поэт, очень хороший…» Именно Иван Приблудный был прототипом Булгаковского Ивана Бездомного.
Поэт очень беспокоился о Бухарине. Совершенно не разбираясь в сути партийных разногласий, он судил о Бухарине как о человеке, тепло к нему отнесшегося в нелегкие для него дни. «Письмо в Донбасс», напечатанное в «Известиях», редактируемых тогда Бухариным, открыло для Ивана двери некоторых редакций, бывших до того для него закрытыми. Когда Ивана Приблудного посадили , его вызывали на допрос и предъявляли обвинение в том, что свою подвальную комнату он получил благодаря содействию Бухарина. Это было не так. Никакого общения с Бухариным, за исключением напечатания «Письма в Донбасс», у Ивана не было ни до, ни после.
В тюрьме поэт накарябал на стене: "Меня приговорили к вышке. Иван Приблудный".
Иван Приблудный отрицал все, имен не назвал, обвинение, предъявленное ему (бланк) подписать отказался, не подписал протокол об окончании следствия, на закрытом суде виновным себя не признал, от последнего слова отказался, о снисхождении не просил. Его приговорили к расстрелу и в тот же день расстреляли.


ДЕТСТВО
У нас, как и в каждой семье,

У печки дрова да лоханки,

Кувшин молока на скамье

И кот на высокой лежанке.

У стенки большая кровать,

С которой при всякой погоде

Всех раньше поднимется мать —

Топить, иль копать в огороде.

А мы для которых живут,

Которым так много прощают,

Мы утром выходим на пруд,

И гуси нас криком встречают.

Отец каменеет в труде,

Скучает на пасеке дедко,

А мы бултыхаясь в воде, —

Счастливей цыплят под наседкой.

Погоним, покормим коров,

Повынесем яблок из сада,

И каждый румян и здоров,

И каждому больше не надо.

А в сумерки мать за столом

Нам тёплую сказку расскажет,

Накормит лапшой с молоком

И мёдом пампушки намажет.

И так, от ворот до ворот,

Полями взращённые дети —

Мы самый беспечный народ

На этом измученном свете.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мне стыдно за мои стихи,

Что в эти дни разрух и брани —

В них вместо маршей иль воззваний,

Так много всякой чепухи.

Кругом пожар, кругом война,

Окопы танки, баррикады,

А у меня… холмы да хаты

И всюду мир и тишина.

Да стыдно мне!

Но что же вы,

увенчанные и большие,

Гремящие на всю Россию

В страницах грамотной Москвы,

Что дали вы?…

Плакаты, крики,

Сезонных молний вывих дикий,

Нарядность ритма, рифмы зык

И деревяннейший язык.

И это всё, и только это.

И трудно, трудно без конца —

Искать в болтающем поэта,

Иль в завывающем певца.

И счастлив я, что я не стар,

Что еле-еле расцветаю,

Что шелест мая рассыпаю,

Как первый, чуть созревший дар.

—;О край мой,;—;выгон и овин,

Есть у меня отрад отрада, —

Что этих строк немудрым складом

Холодным, каменным громадам

Несу тепло твоих долин.

И я не сам, за мною;—;рать

Детей затей, сынов событий…

—;Не трогайте ж нас, не травите

И не спешите признавать!


***
Я жениться никогда не стану,

Этой петли сам не затяну,

Потому что мне не по карману

Прокормить любимую жену.

Чтобы быть счастливым в наши годы,

Нужны деньги, угольки и мел,

Я же кроме песен и свободы,

Никогда другого не имел.

Пусть же я в любви людьми обижен,

Пусть грущу любимый и любя;

Я принёс из тьмы поникших хижин

Веру неподкупную в себя.

Люди от которых я зависим,

Пусть забудут кроткие слова;

Я не стану перед носом лисьим

Восторгаться благородством льва;

Я в дворняжки верные не мечу

И мои искания не в том,

Чтоб бежать хозяевам навстречу,

Лая и приветствуя хвостом.

Да простит меня моя невеста,

Что ещё не в силах я пролезть

Ни в Правленье сахарного Треста,

Ни в Госбанк, где тоже деньги есть.

Пусть простит, что песнями богатый

Не могу ей предложить в одном —

Ни руки большой и узловатой,

Ни любви под кровлей и с окном.


***
Чуй, чуй, чуй, чуй,
На дороге не ночуй -
Едут дроги во всю прыть,
Могут ноги отдавить.

А на дрогах едет дед -
Двести восемьдесят лет,
И везёт на ручках
Маленького внучка.

Ну, а внучеку идёт
Только сто девятый год,
И у подбородка -
Борода коротка.
В эту бороду его
Не упрячешь ничего,
Кроме полки с книжками,
Мышеловки с мышками,
Столика со стуликами,
И буфета с бубликами -
Больше ничего!

А у деда борода -
Аж отсюда до туда,
И оттуда через сюда,
И обратно вот сюда!
Если эту бороду
Расстелить по городу,
То проехали б по ней,
Сразу тысяча коней,
Три будённовских полка,
Двадцать два броневика,
Тридцать семь автомоторов,
Триста семьдесят шофёров,
И стрелков четыре роты,
И дивизия пехоты,
И танкистов целый полк -
Вот какой бы вышел толк!
...
Если эту бороду,
(Да) расстелить по городу!


***
В ложбинах, под откосами
полынь да лебеда;
меж вербами и лозами
белеет слобода.
Вишневая околица
колышется в дыму
и кло;нится, и молится
не ведая кому.
У речки над осоками
дубы;, построясь в ряд,
вершинами высокими
о прошлом говорят.
Их ветки древним чудищем
в простор вознесены,
над прошлом и над будущим
прохладны и темны.
Забыться мне не хочется
и вспомнить не могу…
Ты спишь, моя пророчица,
под вербой на лугу.
Гуторит с ветром мельница,
воркуют жернова,
и кажется, и верится,
что ты ещё жива.
Но ты ушла с потёмками
в тернистые века,
забытая потомками
и близким далека.
Лишь мне остались дальние
— как дороги они —
слова твои прощальные:
«Найдёшься — помяни».
Ой, дни мои последние,
неладные дела…
ты — вещая, столетняя
— у мельницы жила.
Непонятый, обиженный,
бросая мать и дом, —
я так любил у хижины
грустить с тобой вдвоём.
До холодка полночного
по вечерам и дням,
не ты ль тогда пророчила
пути моим огням.
И утешая баловня
возвратностью потерь,
так слепо предсказала мне
всё, чем живу теперь...
И вот ушла, не ведая;
лишь память берегу;
похоронили светлую
под вербой на лугу...
...У речки, над осоками,
Дубы;, построясь в ряд,
вершинами высокими
о прошлом говорят.
О прошлом бредит мельница
и мечется в бреду...
Спи, спи ж, моя отшельница,
я больше не приду.


Последний извозчик

В трущобинах Марьиной рощи,
Под крик петуха да совы,
Живёт он, последний извозчик
Усопшей купчихи Москвы.

С рассветом с постели вставая,
Тревожа полночную тьму,
Он к тяжкому игу трамвая
Привык и прощает ему.

Его не смущает отсталость,
Пока не погашен кабак,
Пока его правом осталось
Возить запоздавших гуляк.

Но всё же он чувствует: скоро,
Прорезав полночную тьму,
Династия таксомотора
Могильщиком будет ему.

И скорбный, на лошади тощей,
Стараясь агонию скрыть,
Везёт он из марьиной рощи
Свою одряхлевшую прыть.


Трамвай №15

Ветра быстрей, неизбежней могилы,
в кольца закован, огнями гоним,
плавай же, плавай, мой лебедь бескрылый,
лейся по вьющимся рельсам своим.

Гордой руке человека послушен,
в тысячи раз человека сильней, –
всем ты услужлив, ко всем равнодушен,
всюду всеобщий и все же ничей.

Где бы ни шел я – везде ты навстречу,
как бы ни бегал я – ты впереди;
вечно гнетешь мою прыть человечью,
вечно насмешкой гремишь на пути.

Я удивляюсь, я просто не верю,
будто б какой-то мечтатель Уэллс
этому неукротимому зверю
выдумал тесную клетку из рельс.

Сердце железное, лик деревянный;
вечером теплым, при теплой луне
вот ты летишь, как зарница, румяный,
страшный и дикий, как тигр в западне.

Блеском витрин ослепляя прохожих,
как бриллиант в миллионы карат,
вьется и гнется и рвется из кожи
в шумную площадь влекомый Арбат.

Гоголь сидит, Люциферу подобный,
произошедшее он прозевал;
кто ж сочинил панегирик надгробный
тройке, которую он воспевал?

Дальше – Никитская, дальше – Тверская,
шелест бульваров, смятенье Тверской...
Кинематограф, прохожих лаская,
сам не обласкан, исходит тоской.

Бронзовый Пушкин, высокий и мудрый,
но равнодушный к волненью вокруг,
легкому ветру открыв свои кудри,
"Медного всадника" шепчут не вслух.

Скрежет колесный все чаще и чаще,
мимо уюта раскрытых окон,
мимо Петровки, пустой и кричащей,
как сумасшедший стремится вагон.

Глубже и ниже, к подъему крутому,
где отдается с букетом в руке
Трубная площадь бульвару Цветному,
где Достоевский застыл в столбняке.

Где-то намного отстала Плющиха,
где-то надолго остался Арбат;
тихо в квартирах и в воздухе тихо,
тихо колеса гудят и галдят.

Ну же, скоее тяни свою лямку,
пусть попроворней колеса снуют;
я ведь к любимой спешу на Солянку
и опоздал на пятнадцать минут.

Из-за того, что не прибыл я к месту
в срок, предусмотренный милой и мной,
я, может быть, потеряю невесту
и долгожданный мещанский покой.

Но – малозначащая единица
в круговороте забот и хлопот, –
счастьем своим я могу поступиться,
счастье мое ко мне снова придет.

Как же республика?.. В гонке и спешке
лень и медлительность ей не нужны,
ей не скрипеть на разбитой тележке,
ей и секунды в дороге важны.

Ей бы тугие, упругие жилы,
мощные мышцы – и мы победим...
Плавай же, плавай, мой лебедь бескрылый,
лейся по вьющимся рельсам своим.