Письма убийцы

Анонс
1980-е. Молодой провинциальный участковый берется за расследование, казалось бы, заурядного бытового убийства. Он и не подозревает, какие бездны зла скрывает сонный фасад маленького советского городка, и на что способны маленькие советские люди для достижения своих целей.

1.

Хочу рассказать один случай, бывший в годы моей службы участковым в одном маленьком райцентре на заре 80-х. Называть его не буду, да вы, наверное, и сами скоро догадаетесь, где это. Скажу только, что это был маленький городок из тех, по которым их уроженцам, перебравшимся в столицу, принято ностальгировать, проклиная засосавшие их каменные джунгли больших городов. Я, правда, живу в итоге не в столице, хотя и в немаленьком городе, но по месту своей первой службы ничуть не скучаю. Я бы так сказал: в мегаполисе, при всех его недостатках, имеется так много всего – людей, событий, возможности поступить так или эдак – что среди этой мешанины непременно найдутся и хорошие варианты первого, второго и третьего. То есть большой город не может быть только плохим или только хорошим, он слишком разный для этого. А вот маленький… Он какой-то плоский, что ли. Двухмерный. И если на эту двухмерную поверхность упала черная клякса, то она растекается по листу, покрывая все, что на нем нарисовано. И после этого хочется только встать, собрать вещи и бежать куда подальше. Вот так и случилось со мной в 198… году в С…ке.
Началось с того, что в нашем городе произошло убийство. Правда, убийство такого рода, какие не редкость даже в нашей глуши. «Пьяная бытовуха», покачал головой мой начальник. Одного мужика - точнее, парня (тридцать два года всего ему было) – собутыльники утопили в старом карьере. Ну как утопили – подтащили бесчувственного к воде, макнули головой и держали, пока он дрыгаться не перестал. Так, во всяком случае, написал в отчете судмедэксперт. Карьер был где-то в полукилометре от крайних домов, так что никто ничего не видел и не слышал. На утопленнике отпечатков пальцев, понятно, не нашлось. Остались кое-какие на бутылках, но они ни к чему не привели. Я ради любопытства заставил откатать пальцы всю местную алкашню, но впустую. Продавщица вино-водочного магазина Юлька Петрова показала, что в тот день Вадик Туманов – так звали погибшего – действительно взял у нее две поллитры. Тому, кстати, были свидетели. Был он один, и очень торопился – даже сдачу не взял. Должно быть, дружки ждали уже на месте. Но кто они, откуда?
Самое печальное, что этот Вадька Туманов был, в общем-то, неплохим человеком. Выпивать начал только в последние год-полтора. Как женился, так и начал, хе-хе. Друзья-то его школьные уже давно кто в тюрьме сидел, а кто по той же лавочке на кладбище местном отдыхал. Мужчины у нас в С...ске выходили из строя быстро. Краткий расцвет, веселые попойки, потом тоже попойки, но уже мрачные, потому что видно, что затянуло, и, наконец, финал. Потому-то наши девчонки стремились выскочить замуж как можно быстрее, чтобы застать этот мужскую весну. Можно сказать, мужики у нас были самым ценным товаром. Женщины за ними охотились чуть ли не с детства. Выходили вечерами на улицу с семечками, садились – по две, по три – и встречали каждого идущего мимо самца зазывными хихишками. А лет с семнадцати уже чередой шли свадьбы. Первый мощный запой у молодых мужей обычно со свадьбы и начинался. Никому и в голову не приходило, что за свадебным столом можно, например, просто взять и не пить. Не понял бы никто, включая молодых невест. Потом случался перерыв – уход в армию – а через два года все входило в прежнюю колею, стартуя с новой грандиозной пьянки по поводу возвращения. Лет через пять эти мужья уже на людей мало похожи были. Жены с ними и ругались, и дрались, и жаловались в милицию, но до последнего не разводились, разве что сами мужья их бросали. Без мужа-то еще хуже. Без мужа они считались неудачницы.
Так вот, в этом смысле Вадик Туманов от своих знакомых выгодно отличался. Странное дело – его особенно не тянуло ни к водке, ни к женщинам. Хотя был довольно миловидный. Впрочем, это на женский взгляд, а что до меня, то внешность была какая-то кукольная. Посмотришь на него и сразу скажешь - какой красивенький импотент. Правда, на этот счет у меня никаких доказательств нет. Кроме разве того, что постоянной девушки, вплоть до женитьбе на Маринке Бережной, у него не водилось. Вадик был такая всеобщая подружка. Девчонки с ним не кокетничали, а сердечные тайны поверяли. И друг к дружке не ревновали. На скольких свадьбах он перебывал свидетелем – и не сосчитать. При этом он был доморощенным романтиком, и даже писал – как я потом узнал – дурацкие стихи, где «любовь» рифмуется с «кровь», а «счастье» с «ненастье». Из семьи-то он был самой простой, отец выпивал, умер от инфаркта, мать всю жизнь строчила в швейном ателье, и еще работу на дом брала. При этом сам Вадька был не без способностей. Может, и поступил бы куда, и в люди бы выбился. Хотя, с другой стороны, а что значит выбиться? Переехать в Москву и протирать штаны инженером на 120 рублей? Ну, у него такого выбора и не стояло. Окончил техникум, пошел на наш консервный завод. В те времена – самая торная дорожка. Ходил на работу, а после работы - в гости к своим многочисленным друзьям и подружкам. Как я понимаю, его любили. Причем и девушки, и мужчины. Хороший был парень. Я-то знаком был с ним шапочно – хотя в крошечном С…ке трудно кого-то совсем не знать – но и то помню, какая у него была милая, открытая улыбка, почти не сходившая с лица.
Так продолжалось лет десять. Любимые подружки одна за другой повыходили замуж и поразвелись. Когда мужиков мало, они цену себе знают, особенно за семейное счастье не держатся. Чуть что первый скандал – ну и до свидания. Зато, впрочем, сразу шли жениться по второму кругу, тем самым решая проблему старых дев. Так как выйти замуж наши девчонки старались изо всех сил, то совсем одинокими мало кто оставался, разве уж самые неприглядные. Остальные хоть на год-два, да в женах хаживали. Вопрос был лишь, какая твоя у мужа очередь – первая, вторая или даже третья. А так – все вполне гармонично. Статус несчастной разведенки с ребенком был более солидным, чем одинокой вековухи. Спустя пять-семь лет гонки за счастьем в их жизни мало что менялось – оставались те же подруги, тот же добрый Вадик Туманов. Разве что у всех теперь – по ребенку, а то и по двое. Положительное сальдо, в общем-то. Такой же положительный баланс наблюдался у мужской половины. У каждого за плечами - одна-две «ходки» в ЗАГС и столько же детей. Только вот навещал этих многочисленных детишек своих бывших одноклассников по большей части Вадик. Молодые отцы интуитивно спешили жить – до неизбежного цирроза печени оставалось не так уж много времени – и потому редко оглядывались назад. И Туманов оставался порой единственной связующей нитью между малышами и их непутевыми папками. В сравнении со своими друзьями он почти не пил, и водке предпочитал крепленое вино в компании их бывших жен.
Никто и представить себе не мог Вадика в какой-то иной роли, нежели бесполого ангела-утешителя. Он и сам наслаждался этой ролью с некоторым даже сентиментальным пафосом. Так, однажды знакомая вахтерша на консервном заводе вполголоса поведала, что Туманова пропечатали в областной газете. Взяв протянутый разворот, я ожидал увидеть занудную колонку типа «гордимся передовиками производства» (по чести сказать, Вадька передовиком никогда не был, держался в крепких середнячках), но к удивлению, это был раздел «Письма в редакцию». О чем же решил поведать в редакцию газеты «Красная звезда» технолог С…ского консервного завода Вадим Туманов? Может, сообщить о своем намерении поучаствовать в соцсоревновании? Нет, на него не похоже. И тут я увидел в заголовке что-то вроде «Любовь всей жизни». Вспомнил, что скоро восьмое марта, накануне которого наши строгие советские газеты иногда позволяли себе некоторую фривольность. Взгляд упал на письмо некоей Маши Б. из деревни Черное, которая трогательно рассказывала, как какой-то дедушка Ефим Игнатьевич из колхоза «Память Ильича» сквозь десятилетия пронес горячую любовь к своей супруге, доярке того же колхоза Клавдии Петровне. Текст был фальшив и предсказуем, я читал много подобного. Но при чем здесь Вадик?
- Сюда смотри, - вахтерша тетя Надя ткнула ногтем с наполовину облезшим вишневым лаком. – Вот он, Вадька!
«Здравствуйте, дорогая редакция!...»
Прежде чем начать читать, а бросил глаза на подпись. Там стояло «Владимир Т.» и название нашего города. Я вопросительно посмотрел на тетю Надю.
- Да ты читай, сам все поймешь! Он это, больше некому! Ишь ты, имя себе придумал, скрывается. Но раз фамилия на «Т» - точно он.
«Вы попросили написать на тему «Любовь всей жизни». Что я могу сказать? Я, наверное, неудачник. Дожил до тридцати годков, а семьи так и не завел. Как-то все крутило-вертело-мотало, а оглянулся вокруг – все давно переженились, а я все один, как перст. Понятно, сейчас, в тридцать лет, жениться уже поздно. Но у меня есть один хороший друг. Это женщина, ее зовут Марина. Она рассталась с мужем и живет вдвоем с сынишкой. Я часто прихожу к ним, играю с ее сыном в разные игры. Он ждет, когда я приду, у него так глазенки блестят! И вот знаете, я думаю, что это и есть любовь всей моей жизни. Я чувствую себя нужным, любимым этим маленьким существом. Марину я тоже очень люблю и уважаю, но, наверное, как сестру. Мой вам совет, парни – не тратьте время на ерунду. Женитесь, заводите детей! Чтобы не пришлось остаться у разбитого корыта!»
Действительно, одну из вадиковых закадычных разведенных подруг звали Марина. Да, похоже, что за неуклюже придуманным псевдонимом (имя Владимир на ту же букву, что и Вадим) скрывался наш дорогой Туманов. Меня умилила не только его чисто девичья чувствительность, но и простодушие: неужели он искренне полагал, что в женском с…ском мире, где самки готовы на части разорвать любого более-менее приличного самца, мужские тридцать лет для создания семьи – это поздно?! Да еще перспективного, непьющего мужчины! Хотя, может, и правда он уже настолько прирос к роли «чисто друга», что наши разведенки не видели в нем мужика? Или он знал, что это не так, но рисовался ради красного словца? Это так и осталось тайной.
Но одиноким и страждущим женщинам С…ска, прочитавших письмо Вячеслава Т., толком не было времени вознегодовать, почему такое сокровище остается бесхозным. Потому что примерно через полгода я случайно узнал, что свершилось самое логичное, что могло быть финалом этой трогательной истории. Вадик Туманов, очевидно, счел, что еще не все искры потухли в его старческой тридцатилетней душе, и Марина способна вызвать в нем не только братские чувства. Короче, они поженились, сделавшись героями горячих светских сплетен. Другие разведенки пересказывали историю друг другу и смахивали фальшивые слезы умиления. На самом деле, конечно, все жутко завидовали Марине. Еще бы, в нашем женском городе выйти замуж вторично – непозволительная роскошь. Все равно, что пройтись по главной улице в соболиной шубе. Вторично у нас вступали в брак только мужчины.
Дополнительным поводом для зависти был тот факт, что Марина, как в лживых любовных романах, в которых полно мужчин, которые борются за немногочисленных женщин, специально развелась для того, чтобы выйти за Туманова. Да, я не объяснил: разведенкой она на момент их дружбы была только по факту, но не юридически. Ее мимолетный первый муж – Славик Бережной – не стал утруждать себя лишними формальностями и, поняв, что молодая жена ему надоела, попросту сбежал. Дело было в доинтернетовские и домобильниковские времена, поэтому от приключений Славика до С…ска доходили лишь мифические отголоски. Вроде как он где-то работал, перепархивая с места на место и моментально спуская заработки на других жаждущих любви дев, коих было полно в городах и селах нашей области. Маленькому Жорику от папки ничего не перепадало. Да он, правда, особенно отца и не помнил. Женщины осуждающе качали головами, а сами втайне восхищались бравым гусаром Славкой Бережным, и были не прочь поменяться местами с его очередной пассией. Мать Славки тоже качала головой, но в глубине души считала, что так Маринке и надо, что она ее сына не достойна. Собственно, так полагали матери всех сыновей в С…ске. Сыновья у нас были ценней, чем дочери. Славка, кстати, иногда о матери вспоминал и присылал открытку – с днем рожденья, восьмым марта или первым мая. Маринке, заметьте, он ничего не присылал. Можете представить себе негодование Натальи Петровны Бережной, бухгалтера консервного завода, когда ее недостойная невестка, вместо того, чтобы все глаза себе выплакивать, поджидая у окошка Славку, вдруг подала заявление о разводе! По собственной воле отказаться от благородного статуса замужней женщины – да виданное ли дело! Маринины подруги, по закону жанра, кинулись в один голос поддерживать ее – мол, так его, изменщика, пинком под зад! – а про себя мечтали, чтобы и Вадик ее бросил, и осталась бы она ни с чем. Потому что иметь сразу двух мужчин, одного из которых ты сама прогоняешь, чтобы выйти замуж за другого – это прямо-таки неприлично!
Но Вадик был, по-видимому, необычным мужчиной, поэтому свою платоническую возлюбленную не бросил. Напротив, после свадьбы он еще и усыновил Жорика. Произошло этот так же, как и развод – при полнейшем равнодушии Славки. Суд удовлетворил оба марининых заявления – и о расторжении брака, и о лишении родительских прав – ввиду непрекращающегося отсутствия мужа и отца. Мать Славика, правда, пыталась возмущаться. Такое у нас в городе случалось редко: мужчины могли не знать, как их дети выглядят, но по паспорту отцовство сохраняли. К тому же она опасалась, что лишение прав Славика как отца может как-то отразиться на ее правах как бабушки. Однако суд принял во внимание коротенькое письмецо, в котором он уведомлял Маринку, что «притензий не имею делай что хочеш отец я плохой вячеслав!» и т.п. в одно предложение без знаков препинания. Очевидно, к этому эпистолярному подвигу его подтолкнули письма Марины, которыми она забросала бывшего мужа, узнав адрес у свекрови и упрашивая «дать им с Жориком шанс на щасте».
После этого подруги устали завидовать, и принялись вполне искренне радоваться за Маринку и Вадика. Ибо это и вправду было какое-то чудо, перед которым отступала житейская злоба. При таком количестве любовной небывальщины о них впору было писать роман. Вадик не гулял, с работы аккуратно шел домой, по пути покупая Жорику мороженое, а жене – чуть ли не цветы. По воскресеньям их всех втроем видели в парке культуры и отдыха – то у аттракционов, то у детского кинотеатра, то на лодочной станции, то в лодочке на пруду. Я бы не удивился, если бы в очередной подборке «Любовь всей жизни» в газете «Красная звезда» я бы прочел историю Марины и Вадима Тумановых. Жорик, кстати, теперь тоже стал Тумановым. Но жизнь, видимо, устала от нереальности сказки, и предпочла сдернуть декорацию. И все стало, как положено. Короче, Вадька начал выпивать.
Вроде и особой причины-то тому не было, кроме разве чтобы ничем не отличаться от прочего мужского населения городка. Счастливая семья, поощрения на работе – чего еще надо? Но вот как-то раз я встретил Вадика нетрезвым по пути домой, в другой раз – сидящим на лавочке в парке с оттопыренным карманом, откуда торчало горлышко бутылки – и стало ясно: чудо закончилась. Правда, пьянство это было таким же необычным, как он сам. Хотя бы потому, что Вадик пил один. Поскольку не было компании, где он бы соображал на троих или четверых, то окружающим не удавалось ни разу приметить сам процесс поглощения им спиртосодержащей жидкости. А чтобы хлестать в одиночку на людях – до этого он еще к тому времени не дошел. Да и не факт, что дошел бы когда-нибудь. Люди видели только результат. Кратковременный – нетвердо шагающую вадикову фигуру в на все пуговицы застегнутом пальто, а вскоре и долговременный – бледное опухшее лицо и вечно виноватый взгляд, который он старательно прятал при встрече со знакомыми. С…ский ангел упорно спивался, и оставалось только в недоумении разводить руками.
Когда стало ясно, что это не разовые эксцессы, а тенденция, подруги Марины гурьбой кинулись ее утешать. Утешали, пожалуй, даже слишком настойчиво, и в этом сквозила нечаянная радость: ну наконец-то не дававшее покоя чужое счастье приказало долго жить. Марина выходки мужа сначала тихо терпела – видимо, еще хватало остаточной благодарности за его мужское благородство – но вскоре начала громко жаловаться соседям, а затем еще громче кричать на самого Вадьку. Если его возлияния публике не были заметны, разве что их последствия, то маринкины скандалы заметны стали более чем. Ты что творишь, свинья, да чего бухой заявился, паскуда, да чтоб ты в канаве сдох – эти и другие эпитеты и пожелания ежедневно слышали обитатели дома 12 по улице Карла Маркса. Примечательно, что другие пьющие мужья С…ска и за более серьезные прегрешения получали куда меньше отповедей. Возможно, дело было в том, что Марина упала со слишком большой высоты – с высоты идеальной семьи всем на зависть – и больно ударилась, тогда как для других жен пьянство супругов было обычным делом с первого дня совместной жизни. Маринка как будто мстила Вадику за то, что он сначала заставил ее поверить в чудо, а потом эту веру отнял – в таком смысле (хотя другими, конечно, словами) выразилась тетя Таня, неформальная председательша клуба бабушек-на-лавочках во дворе их дома. Необычная во всех отношениях судьба семьи Тумановых была любимой темой всех лавочек всех окрестных дворов. Тогда еще никто не знал, что многосерийный фильм с неожиданными поворотами сюжета продолжится, и финальная серия будет трагической.
Ну так вот, когда Вадика нашли мертвым в карьере – точнее, ноги его были на суше, и только голова в воде – ловить преступников по горячим следам оказалось затруднительно. Ибо не было тех самых горячих следов. Как я говорил, Вадик пил один, с забулдыгами местными не знался, разве что здоровался со всеми подряд, улыбаясь все той же – до самого конца она его не покидала – лучезарной улыбкой. Конечно, мы встряхнули – хотя это было порой физически непросто – всех местных асоциальных элементов. Но у всех этих Мишек Морозовых, Дронычей, Костиков Белых, Саньков Дзюб и прочих нашлось твердое алиби, хотя бы и выражавшееся в том, что гражданин в момент совершения преступления валялся в бесчувственном виде близ пивного ларька у автовокзала. Конечно, теоретически могло быть так, чтобы, например, Санька Дзюба, пропивший последние остатки человеческого достоинства, выгнанный не только женой, но и матерью, мог в середине своего алкотрипа вдруг встать, прокрасться через весь город до карьера, там обнаружить одиноко выпивающего Вадика, и далее на почве внезапно возникших неприязненных отношений дотащить его до воды и утопить… Теоретически могло быть, но тогда пришлось бы признать, что Санька, либо Костик, либо Мишка, либо Дроныч, либо любой другой из записных городских пьянчуг при этом ухитрились запастись перчатками, потому что отпечатков их пальцев на месте преступления, как я говорил, не было обнаружено. За первым кругом подозреваемых пошел второй – пока что социально адекватные, но любящие выпить работяги, ремонтники, механизаторы, автослесари, сантехники. Отдельно проверяли бывших зэков – в С…ске их было с десяток, многие жили довольно тихо, не в пример, кстати, законопослушным обывателям. Сказывалось наличие относительно недалеко – в областном центре – исправительной колонии. Вариант с колонией, само собой, тоже проверили. Но в последние три месяца оттуда никто не сбегал, а двое освободившихся исправно отмечались в милиции за четыреста километров от С…ска. Что же это было? Убийство ради денег неведомым заезжим гастролером, незаметно появившимся и столь же скрытно исчезнувшим? Смазанные отпечатки на валявшихся бутылках, на досках, служивших столом и диванами в импровизированном бомжатском баре среди зарослей на берегу, как я уже говорил, не подходили ни к одному из трех сотен персон в городе и окрестностях, которые по своему моральному облику могли хотя бы задуматься об убийстве. Как говорится, следствие зашло в тупик.
Спустя месяц после начала поисков из области нам прислали следователя В.И.Портнова. Он так и представился – Портнов В.И.. Я было подумал, что он беспросветно глуп, но оказалось, что прав я был лишь отчасти – капитан милиции Портнов был еще и жутко застенчив. Он стеснялся своего величественного имени-отчества – Владимир Ильич – и любил, когда его называли просто «товарищ Портнов». В первый же день капитан Портнов побеседовал с вдовой убитого. Маринка Туманова голосила так, что из-за закрытой двери было слыхать на все отделение. Почти так же громко, как и при жизни Вадика. Только теперь сюжет ее причитаний поменялся. Если прежде Вадик был сволочь, душу свою пропивший, глаза б не видели, то теперь она рыдала, что на кого ж Вадичка ее одну оставил. При нем она, оказывается, жила, как за каменной стеной. И получку всю приносил (ну, или почти всю), и Жорика, пасынка своего, баловал, а теперь вот сын спрашивает каждый день – когда папка вернется, и что же она ему ответит, аааа… Портнов высунулся из-за двери с лицом белым, как наш потолок, и, поймав меня взглядом, отправил принести воды. Когда я вошел с графином и стаканом, Марина – предмет сначала всеобщей зависти, потом злорадства, а потом того романтического любопытства, которое вызывает детективная история с убийством - сидела заплаканная и сморкалась в платок, а у следователя Портнова вид был, как у напуганного школьника.
- Необходимо отработать все версии! – суровым голосом изрек он через полчаса после маринкинового ухода, собрав нас на совещание.
Кроме Портнова и меня, присутствовал молодой сержант Мишка Никитенко, которого придали нам в группу для усиления.
- С самого начала расследование велось однобоко, – продолжал В.И. – Почему в проработку взяли только алкашей?
- Не только… - пискнул было Никитенко, но Портнов холодным взглядом оборвал его.
- Надо прошерстить все связи покойного! Включая самые старые. Армия, пэтэушка. Может, ездил куда-то. Кто знает – вдруг давние долги какие-то остались? Подумайте, какие у него могли быть враги…
Мы удивленно переглянулись. Мелодраматичное предположение о врагах не вязалось с жизненной рутиной С…ска.
- Враги? Да он вроде со всеми друг был. Если уж и мог быть у него враг, то миринкин бывший, - подумав, сказал Никитенко.
- Вот-вот, его и проверьте в первую очередь! – важно поднял палец Портнов.
Как потом выяснилось, топорное мышление нашего капитана (каюсь, каюсь за свой тогдашний снобизм!) вывело нас на хоть и извилистый, но правильный путь. А мой глубокомысленный скепсис – что, мол, я знаю их тут всех как облупленных – оказался хотя и верным, но… неправильным. Впрочем, обо всем по порядку. Коллег Туманова по заводу я передал Никитенко, а себе взял родных – как самую деликатную задачу. Для начала надо было найти этого самого бывшего, то есть Славку Бережного. После бесплодных походов по его старым друзьям – никто, как водится, ничего толком о его местоположении не знал – я пришел к Марине. Она была осведомлена не больше других. Единственное письмо, которое он написал ей с момента ухода - как раз то, в котором он милостиво давал согласие на развод и отказывался от прав на ребенка - было отправлено полтора года назад из соседнего района. Это было последнее зафиксированное местообитание Славки – деревня Черное, где он вроде бы пристроился работать в колхоз «Красное знамя» в ремонтную мастерскую. Мы отправили запрос – да, действительно, проживал. Но вскоре после отправки письма свалил, приведя в бешенство свою тамошнюю подругу. Через местного участкового она пообещала Славку убить, если козел попробует вернуться. Он, оказывается, толком и не работал, да еще и деньги у нее вытягивал. Что было вполне в стиле Славки. Так или иначе, ничего не говорило о том, что он мог ревновать Марину к новому мужу, да и вообще что знал о ее браке.
Тогда я решился попытать удачи у его матери. Но, как не старался, старуха меня сразу раскусила. Завопила, что ее сынок тут не причем, и что даром Маринка ему не сдалась. Не факт, мол, что Жорик-то его сын. Может, она с Тумановым-то еще раньше спуталась, от него и нагуляла. Это было маловероятно – заподозри Славка что-нибудь, он бы отомстил сразу. Хоть Марина ему давно уже не нужна была. Просто из принципа. И уж точно бы не ушел благородно, ища утешения в чужих объятиях. Я попросил показать его письма. Мамаша долго отнекивалась - пришлось даже слегка пригрозить. Наконец, шлепнула на стол тощенькую стопку открыток, а среди них – несколько коротких писем, нацарапанных на тетрадных листочках. Два самых старых были написаны из пионерлагеря – там, кстати, Славка еще демонстрировал относительно приличную орфографию. В армии его письменный стиль заметно опростился, растеряв запятые и даже точки. Теперь каждую фразу, вне зависимости от содержания, он заканчивал восклицательным знаком. Про правописание слов я уже не говорю – чтобы разобрать, что написано, надо было декламировать фразы вслух. Ну а после ухода в бега его письма деградировали окончательно. Их и было-то за это время всего два, считая развернутую открытку к восьмому марта («Дарагая мамуля целую абнимаю с празникам весны твой сын вячеслав!» - для Славки это весьма объемный текст). Второе послание, также написанное на вырванном из школьной тетради листке и потому могущее считаться письмом, звучало так: «Дарагая мамуля позравляя днем ражденья желая здаровье щасте у меня тут все харашо работаю в калхозе в черной а маринке суке ты скажы штобы ничего не думала я развод не дам так и скажы и сына ее хахалю не отдам найду убью жорка мой я его люблю пажаласта пашли денег хот нимного твой сын вячеслав!» На конверте был старательно выведен адрес – видимо, чтобы мать не ошиблась в переправке денег. Его-то и выпросила у Натальи Петровны Маринка, чтобы написать умоляющее письмо отпустить их с Жориком с миром. Содержание ответа Славки знал весь  город, а теперь и мне представился случай увидеть его воочию у Маринки. Написано было так же коряво и на точно таком же листке, что и письмо матери, но содержание было прямо противоположным: «Дарагая Марина ты прости если што не так я притензи (слово, видимо, оказалось слишком сложным для Славки, и он несколько раз его поправил – примечание мое) не имею делай што хочеш даю развод муш отец я плахой ты прости жорик не против усынови твой муш Вячеслав!» Судье, должно быть, стоило немалого труда перевести эти каракули на человеческий язык. Тем не менее, суд признал письмо официальным документом и на основании его освободил и Маринку, и Жорика от мужа и отца в лице Славки, с возможностью передать их обоих Вадику Туманову.
Я изъял оба последних письма, у Маринки и у Натальи Петровны, и теперь старательно сличал, сидя в кабинете. «Найду убью» при желании можно было трактовать как готовность физически расправиться с соперником, если бы убийство не произошло лишь полтора года спустя, а перед этим не было бы отправлено другое письмо – Марине, где Славка уже «не имел притензи». Что произошло между этими письмами? Как Марина смогла найти нужные слова, чтобы Славик поменял решение? Судя по тому, что я о ней знал, в письмах она изъяснялась вряд ли изящнее своего супруга. И сколько времени ушло у Славика на переосмысление своего отношения к браку и к себе? На конверте матери стоял штемпель с датой 18 октября. Марина свой конверт не сохранила, но помнила, что получила письмо от мужа зимой. «Еще снег шел», сказала она. Но снег мог идти, например, и в ноябре. Так что же такого  произошло у Славки за месяц? Почему сначала он по привычке хамил, потом проявил несвойственное ему благородство, а потом снова включил прежнего Славку и сбежал от очередной женщины с ее деньгами? А потом…
- Может, решил начать новую жизнь? – усмехнулся Никитенко.
- Ну да, а через полтора года передумал и шлепнул соперника.
- Короче, где хотите, а хоть из-под земли мне его достаньте! – подытожил Портнов. – А то я уже в глаза не знаю как вдове посмотреть!
Такая ответственность, безусловно, делала честь нашему капитану. И мы, взяв машину, принялись день за днем объезжать все известные – и по слухам, и по штемпелям открыток - славкины дислокации. Мы побывали в Малиновке, где Славка, говорили, какое-то время работал егерем (оказалось, что не егерем, а сторожем, ну да неважно). Съездили в соседний райцентр, где он должен был служить грузчиком в магазине (выяснилось, что задержался он там недолго – выгнали за пьянку). В Черной долго и обстоятельно беседовали Анной Кудимовой, последней (возможно) возлюбленной Славы. Она предположила, что «этот подонок» свалил в Крестцы, «где у него еще раньше баба была». Баба нашлась – работница птицефабрики «Ударница» Мая Лебедева, но она утверждала, что Бережной уже года два как у нее не был, и вряд ли покажется, потому что он ей денег должен, тогда как сам преспокойно калымит на строительстве дач где-то в Осиповке и зарабатывает там неплохо. В Осиповке, куда мы ринулись, никто из опрошенных не мог вспомнить, когда Славка уехал – «то ли год назад, то ли два», а сейчас скорее всего работает на шахте в Нелидово – его какой-то дружок обещал устроить… Стоит ли уточнять, что и в Нелидово он не обнаружился, оставив про себя те же туманные воспоминания про год или два отсутствия.
Складывалось что-то вроде народного эпоса, создаваемого неопределенным числом безымянных сказителей. Отследить точную траекторию передвижений Славки в пространстве и во времени представлялось делом очень трудным. Единственное, что мы уяснили себе, в состоянии крайнего утомления сидя в обшарпанном зале шахтерской столовой на шахте №11 в Нелидово – что запутанные следы нашего эпического героя теряются примерно год назад. Открытки с тех пор, правда, приходили, но ни единого человека, который бы лично видел Славу Бережного с прошлой весны, мы не обнаружили. Разумеется, он мог умотать и куда подальше, на какую-нибудь великую таежную стройку. Ему случалось излагать подобные романтические планы в обществе своих дам. Но тогда, чтобы убить Туманова, ему пришлось бы тайком вернуться, и таким же макаром снова уехать через всю страну. Во-первых, это было бы технически сложно, а во вторых – я как раз разглядывал в сотый раз его фотографию, эту пошлую кудрявую башку провинциального ловеласа и распахнутую тощую грудь, на которой блестел стильный крест на крупной цепочке – во-вторых, столь легкомысленный человек, оказавшись за тысячи километров от места событий, просто не удержит в голове жажду мести. Прошлые события в душе у Славки стирались по мере географического отдаления от точки, где они произошли. В этом плане пространство и время для него были чем-то единым. Своих покинутых подруг он помнил очень туманно. Хе-хе, и правда, ему больше подошла бы фамилия убитого - Туманов. Ну уж точно не Бережной: беречь он ничего не умел, даже себя. Если уж кто был Бережным, то это Вадик, до определенного момента…
От этих досужих рассуждений меня оторвала секретарша директора шахты. Нас срочно вызывал к телефону В.И. Портнов. Оказалось, дело действительно важное. Пока мы тут в пене ловили ускользающий след, наш бравый капитан нашел его, практически не выходя из дома. Короче, в какой-то подсобке консервного завода случайно обнаружилась забытая спецовка Туманова. Его вещи дома и на работе мы давно выгребли и обыскали, а вот про эту подсобку не подумали. Хотя какое там – у них на консервном вообще жуткий бардак. И вот в этой-то спецовке были письма. Письма Бережного! Лично Туманову. Два уже знакомых листка. Видимо, для своих редких развернутых посланий Слава рвал одну и ту же ученическую тетрадь. По содержанию они мало отличались друг от друга (вечером того дня мы уже сидели в кабинете Портнова и разглядывали листки). «Слушай ты мудак думаеш я так тебе оставлю моей бабой живешь ноги потрываю у…й из моего дома а то плохо будет» - это первое письмо. Многоточие, понятно, мое. И второе «я тебе что сказал тебе ясно у…й н…й я приеду тебя не будет з…л уже с чужой бабой маринку оставь ты понял мудила». Игривой подписи с восклицательным знаком, как Славка любил, на этот раз не было. Были и другие отличия. В целом письма были написаны более грамотным языком, нежели обычно. Никитенко предположил, что они составлялись по пьяной лавочке на пару с каким-нибудь красноречивым приятелем.
Наутро Портнов вызвал Марину Туманову. Она взглянула на письма, охнула и, не читая, разрыдалась. Оказывается, она обо всем знала. Первый листок пришел где-то год назад, второй – за пару месяцев до вадиковой смерти. Конверты они не сохранили, то есть Вадик их порвал. Он обещал и сами письма порвать, да видно только конверты разорвал, а письма спрятал – всхлипывала вдова. Угрожал ему Славка, сволочь. Деньги-то взял, обещал оставить в покое, а вместо этого… Видно, пропил, скотина, и опять про Вадьку-то вспомнил…
- Стоп, какие деньги?! – перебил я.
Под нашими застывшими взглядами Маринка испуганно умолкла. Но тут же снова разревелась с удвоенной силой. В это утро мы узнали нечто новое. Оказывается, отпустил их с Жориком Слава вовсе не из великодушия, а за плату. И деньги ему Маринка сама же в Черное и отвезла. По тому адресу, что выпросила у его мамаши. Подстерегла его там, встретила, деньги показала и сделала заманчивое предложение: мол, хочешь, чтобы были твои – пиши сейчас же, что от нас с сыном отказываешься. И даже надиктовала ему, чтоб похоже на его фирменный стиль вышло. Потому что Славка от неожиданности ничего из себя выдавить не мог, карябал какую-то ерунду. А ей же для суда надо было. Вадька был против, но это уже после, а перед тем-то она ему ничего не сказала. И деньги-то наполовину были его. Он что скопил, ей принес. Ну и у Маринки что-то было. Короче, все свои сбережения этому козлу отдали. Но он сразу же и кинул, и начал просить еще…
- Чего-чего? – Никитенко с круглыми от изумления глазами не успевал записывать.
- Ой, да вымогал он у Вадика! Вадик не говорил, но я точно знаю. Он ведь тогда и пить начал, бедный. Этот ублюдок ему все писал, угрожал. Я уж не знаю, какими словами – он мне ничего не показывал. Специально каждый день по два раза ящик почтовый проверял. Только один раз не успел, и я тогда письмо вытащила. Вот это, второе. – Она ткнула пальцем. – Довел он его, вот что! Ну а я не понимала, дура. Кричала на него… Вадинька-а-а мой миленьки-и-ий!
Маринка завыла, и мы с Никитенко и письмами поспешили выбраться в коридор. Благо, В.И. Портнов с готовностью принялся ее утешать.
- Что думаешь? – спросил я немного погодя, уже на улице.
- Что думаю? – Никитенко судорожно пытался зажечь спичку, но они одна за другой обламывались. – Что надо Бережного кровь из носу найти. Запросы там всюду посылать, в Москву звонить – не знаю, как. Ясно, что это он Туманова грохнул.

2.

На разосланные запросы про Бережного вялой речкой текли однотипные ответы – не был, не проживал. Либо проживал, но убыл. Как круги по воде, мы расширяли радиус наших поисков, но, подобно им, по мере удаления от центра информация о Славке становилась все более зыбкой и неточной – вроде был, а вроде и нет, вроде он, а может и другой… Тем временем жизнь в городе возвращалась в прежнее русло. Загадочная маринкина история пересказывалась, как старая добрая классика, к которой больше нечего прибывать. Но в один прекрасный день все изменилось.
Был уже июль, стояла страшная жара, вокруг горели торфяники. В их удушливом дыму не хватало только городского пожара, и тут он случился. Загорелся дровяной склад при бане. Баня уже полгода как была закрыта на ремонт – который еще даже не начинался – и сторож Мишка Морозов покамест широким жестом приглашал в пустующие помещения гостей. Гостей понятно каких – себе под стать. Они не только выпивали, но и оставались ночевать, а некоторые и вовсе поселились под хозяйским кровом, так как своего угла давно не имели. В общем, баня превратилась в настоящий притон для полубомжатской публики. Мы их еще весной всех к чертям разогнали, Мишку начальство уволило, на двери бани водрузили новый амбарный замок, окна заколотили. Но дровяной-то сарай запоров не имел. А если бы и имел, но ввиду хлипкости сооружения пробраться в него не составляло труда. Посему Мишка и его дружки теперь собирались в сарае, прячась среди штабелей дров. Один раз, помнится, мы их накрыли. Ох и весело же они драпали от нас по пустырю в сторону карьера! А в самом сарае валялась Зойка Смирнова – пьяная до бесчувствия и опухшая до неузнаваемости общедоступная муза «банного клуба»… Но вот во второй раз не доглядели. В сарае вспыхнул пожар. Сами понимаете, сухие прошлогодние дрова загорелись мгновенно, как спички. Когда пожарная машина и мы с коллегами были на месте, от сарая осталась лишь куча дымящихся углей. И вот, когда на следующий день инспекция принялась разбирать головешки, в самой середине обнаружили человеческие останки.
Несчастный прогорел местами до скелета, местами – почти до скелета. Лежал он в скрюченной позе – может, пытался защищаться от внезапного огненного шквала, а может, просто спал пьяным сном. Последнее мне тогда понравилось больше. Не хотелось бы оказаться на его месте.
Опознать погибшего было делом непростым. Никакой информации, кроме примерного роста и ширины кости, жуткий скелет не давал. Выходило, что росту в нем было примерно 170 сантиметров, что подходило под большую часть наших местных забулдыг. Во рту не хватало нескольких зубов – тоже, прямо скажем, черта не специфическая. По поводу пропажи родственника в милицию никто не обращался. Да и не было обычно у мишкиных друзей никаких родственников. Пришлось действовать от противного – то есть самим разыскать всех потенциальных посетителей дровяного сарая и выяснить, кого нет в наличии. Мишка Морозов имел стопроцентное алиби – он на момент пожара отбывал 15 суток за хулиганство, и, как я лично убедился, вполне себе живой пребывал в изоляторе. Зойку Смирнову мать сдала в ЛТП. К тому же обгорелый труп был точно мужского пола. Санька Дзюба пропадал два дня, а на третий обнаружился на боевом посту около пивной бочки на площади – как всегда, выпрашивал допить остатки. Костя Белый нашелся в деревне у знакомых, куда он поехал на именины – вместе с хозяевами ловил по избе чертей. Так или иначе были найдены все, кого кроме как милиции, некому было искать. Те, кто был относительно социально обустроен, тоже находились на своих местах. Неужели опять заезжий гастролер, как с Тумановым? Только первый (или первые, если их было несколько) убивал, а этот умирал сам. Признаться, впервые по коже у меня пробежал холодок. Появилось смутное ощущение, что параллельно нашему миру существует еще один, который не контролирует ни милиция, ни райисполком, ни даже продавщица из вино-водочного Юлька Петрова. Этот мир живет своей невидимой жизнью, и столь же невидимо из жизни уходит, проявляясь только в виде трупов. Наверное, причина таких мыслей – в общей нервозности, которая охватила отделение после двух подряд висяков. В.И. Портнов мрачно скрежетал зубами – его только что «вытянул» по телефону начальник областного угрозыска. Мы с Никитенко не слезали с линий, проверяя, не пропал ли кто-нибудь в соседних районах. Как вдруг в дверь кабинета протиснулся судмедэксперт Лавров. От него, как обычно, несло перегаром. Но дело свое он знал, а главное – любил. Я втайне восхищался его железными нервами, наблюдая, с каким плотоядным интересом он склоняется над сгустком обгорелой плоти, лежащим в прозекторской. Меня хватало только на косой взгляд в ту сторону, после чего нестерпимо хотелось выйти на улицу.
- Вы просили сказать, если найду что интересное, - вкрадчиво улыбнулся Лавров и полез в карман.
Сначала я невольно отшатнулся, потому что на стол легло нечто черное, показавшееся мне уменьшенной копией трупа. Наверное, он прочел мои мысли, потому что поспешил успокоить:
- Не волнуйтесь, это металл.
- ??
- Приплавилось к грудной клетке, поэтому сразу и не заметили. Похоже, какое-то украшение, вроде кулончика.
Я заставил себя рассмотреть обугленную вещицу. Больше всего она походила на мертвого паука, сложившего лапки. Что же это такое? И тут меня осенило. Я открыл ящик, порылся и выхватил фотокарточку. Курчавая голова, наглый взгляд, голая грудь с редкими волосками, а посередине – огромный крест на цепочке. У цыган, наверное, купил. Они такую дребедень вместе с петушками на палочках продают… Я перевел взгляд на паука. Точно! Лапки – это скрюченные перекладины креста. Не может быть! Это же Славка Бережной!
Самое трудное было, конечно, объяснить все его матери. Сначала она кинулась на меня с кулаками, а потом вдруг замерла – похоже, прочитала по глазам, что я не обманываю. И тогда, как стояла, так и рухнула на пол. Скорая, реанимация. На похоронах я Наталью Петровну сперва не узнал – она словно бы ссохлась вся, висела на плече бывшей невестки. Рядом растерянно моргал глазами Жорик. Виданное ли дело – второго папку за три месяца хоронил. После этого, говорят, свекровь от Марины не отлипала. Жорика пыталась забрать себе, но, так как Марина не позволила, сама к ним почти переселилась. У мальчишки никогда такой любвеобильной бабушки не было. И то понятно – Славка-то у нее был единственный, а теперь от него остался только Жорик. И все свои гнусные подозрения, что мол ребенок не от Славика, она сразу забыла. Но и Маринка, надо сказать, переживала. В самом деле, ведь двое мужей подряд померли. И подружки ее сердобольные сразу взвились утешать. Ведь вот же какая она раньше была неприлично счастливая, двое мужиков на нее одну, один даже другого из ревности порешил, а теперь – никого. И тоже задаривали Жорика подарками.
А еще Марину утешал В.И. Портнов. После случившегося он уже перестал таиться, и ходил в гости чуть не каждый день. Когда это выяснилось, подруги онемели. Это была уже не просто удачливость, а что-то мистическое. Трое мужиков на одну бабу, и один другого лучше! Один убивает из ревности второго, а потом его за это убивает третий. И никто иной, а капитан угрозыска из области. (Эту версию, понятно, рассказывали в порядке шутки). Теперь уж никто и рта не смел открыть. Все поняли, что Марина Туманова находится под защитой самых что ни на есть небесных сил.
Портнов, когда услышал, что молва определила для него роль убийцы Бережного, судорожно сглотнул и неестественно расхохотался. И, хотя ежу было понятно, что он тут не причем, мне, признаюсь, было приятно видеть, как он испуганно заглядывает нам в глаза – мол, поверили мы или нет? Хотелось сказать: да успокойтесь вы, Владимир Ильич, вы вне подозрений. Тут нужны недюжинные умственные способности, которых у вас нет. Чтобы Бережного убить, нужно было его сначала найти. А этого никто из нас не смог. Славка всех перехитрил, тайком в С…ск вернулся. Затихарился между штабелей дров. Там как раз никого не было – Мишка в изоляторе, Зойка в ЛТП, Санька непонятно где, Костя чертей ловит. Должно быть, у Славки была с собой поллитра припасена. Ну он и принял, и отрубился. А уж как дрова загорелись – то ли по пьяни он костер вздумал в сарае развести, то ли просто окурок бросил – уж неизвестно. Дрова сухие, занялись быстро. Матери мы сказали, что он умер, не приходя в сознание – во сне дымом задохнулся, а уж потом сгорел. Пусть оно так и будет, мне тоже спокойнее.
Наступила осень. Городок стал еще провинциальнее, чем был. Лето и девушки в сарафанчиках с мороженым его хоть немного скрашивают. Но теперь мороженного на улице никто не ел, да и лотки убрали. Девушки запаковались в куртки и пальто, и ото всех пахло сырой псиной, потому как без остановки шли дожди. Пасмурный серый день начинался самое раннее к обеду, и часа в три уже заканчивался. В общем, настала самая тоскливая пора. Правда, капитану Портнову жаловаться не приходилось. И в личной жизни у него было все прекрасно, и статистика раскрываемости стала лучше некуда. Один пожар закрыл сразу два дела. Примечательно, что оба места преступления были совсем рядом: между карьером и баней – метров четыреста по заросшему кустарником лугу. Итоговое постановление, сочиненное Портновым, ходило в городе по рукам и читалось, как увлекательный детектив. Я и сам удивился его красноречию. Особенно у него хорошо вышло вот это: «на почве ревности и алчности». Это про Бережного, который шантажировал Туманова. Вследствие чего Вадька «на почве отчаяния и безденежья» (тоже хорошо, согласитесь) начал употреблять спиртные напитки. «Прибыв в С..ск и остановившись в неустановленном месте» Бережной назначает Туманову «встречу для передачи денежных средств на обводненном карьере в районе Панфиловского шоссе», где «после совместного распития спиртных напитков и на почве общих неприязненных отношений» топит Вадьку в мутной воде, а затем обтирает от пальцев бутылки и сваливает, «забрав у убитого денежные средства в сумме 24 рублей». Точную цифру помогла установить Маринка. У нее была копилка, где на тот момент набралось 24 рубля 23 копейки. После смерти мужа осталось только 23 копейки. Для себя бы он никогда не взял, даже когда выпить было не на что, слезно заверяла она. Значит, этому гаду понес. Ва-адичка-а!..
Надо сказать, Портнов к скорби своей невесты относился с должным уважением. Терпеливо давал выплакаться. Собственноручно даже повесил портрет Вадика в черной рамочке на стену. Сказал, что для Жорика. Хотя Жорик как-то незаметно стал называть папой уже его, Портнова. Короткая память у малышей. Но тем лучше для него.
…«После совершения преступления Бережной В.В. бродяжничал, существовал на случайные заработки, а затем снова начал угрожать потерпевшей, требуя денег». Тут я немного забежал вперед. О том, что после Туманова Слава перекинулся на нее, Маринка рассказала В.И. только накануне свадьбы. Краснея, выложила три письма, нацарапанных на вырванных тетрадных листочках. Получилось нечто вроде свадебного подарка. Снова были те же корявые строчки без знаков препинания:
«сука ты думаеш я так тебя оставлю я не оставлю ты меня век помнить будеш землю есть заставлю твой муш Вячеслав!» - это было первое письмо.
Второе было полно той же абстрактной злобы, и приводить его нет смысла. А вот в третьем, полученным за пару дней до пожара, Славка перешел уже к конкретным требованиям:
«завтра в пятницу на карере место знаеш догадаешся буду тебя ждать принесеш 100 рублей тогда остану твой муш Вячеслав!»
Все три письма Маринка нашла в почтовом ящике, отправляясь на работу. Все три были без конверта, неуклюже сложены в маленькие прямоугольнички и снабжены надписью по уголкам «лети с приветом вернись с ответом». Должно быть, Славка подбрасывал их ночью. А сам тем временем отсиживался «в неустановленном месте» в С..ске. У кого, тоже пока оставалось тайной, но очевидно, у того самого помощника, который помогал в эпистолярном жанре. Вероятно, это «лети с приветом» - тоже коллективное творчество. На логичный вопрос, почему не показала письма сразу, Маринка долго мялась, пока, наконец, не выпалила: мол, боялась Портнова спугнуть. Такой мужчина хороший, так повезло. А вот увидел бы, какой у нее хвост за спиной, и отказался бы… А-ууууу… (Слезы).
- Да ты чё, Маринка! Да чтоб я да отказался?! – и Портнов величаво заключил невесту в объятия.
Я деликатно отвернулся к окну. Сквозь всхлипывания послышался чмок поцелуя. Я подождал минуту, а когда обернулся, Марина уже приглаживала волосы. У Портнова вид был самый довольный.
- А еще знаешь, почему не показала? – Маринка томно улыбнулась, расправляя складки на юбке. – Потом-то, когда Славка сгорел? Я боялась, что ты меня заподозришь.
- ??
- Ну, будто это я Славку сожгла, чтоб не шантажировал.
Она нежно коснулась его руки. Портнов, как мне показалось, слегка вздрогнул. Но вслух заверил, что никогда бы на такое не подумал, да ты чё ваще.
И начался третий акт идиллии. В.И Портнов, получив повышение, перевелся в С..ск и поселился у Маринки на Карла Маркса, 12. Поговаривали, что это временно: светила ему хорошая должность в области, а с ней и квартира. Он очень кстати стал семейным: могли дать сразу трехкомнатную. Подруги ходили к Маринке в гости, чтобы сопричаститься чуду. Строго по очереди, чтобы не утомлять товарища капитана. Сказать о ней дурное слово никто теперь даже за глаза не смел. На кладбище рядом высились могилки Туманова и Бережного, и Маринка обоим исправно носила цветы, точно это были ступеньки, по которым она взобралась к своему долгожданному счастью. Обе бабушки – Наталья Петровна и Ольга Михайловна, маринина мать, подружились и целые дни проводили с Жориком, наперебой балуя его. Будущая теща даже попыталась величать Портнова Владимиром Ильичом, но, заметив, как он побледнел, стала звать просто Володечкой, а за ней повторяла и мать Бережного. По утрам они в четыре руки подавали ему завтрак – сырники со сгущенкой и какао с молоком. Сгущенка и какао были из нашего стола заказов. В магазинах, понятно, такой роскоши не водилось.
Если бы я был писателем и все это происходило у меня в романе, то я бы на этом и закончил. Точнее, закончил бы сценой, где Портнов, Маринка и Жорик машут на прощанье из окна автобуса, а стоящие на платформе бабушки утирают слезы платочками. В заднем ряду в голос рыдают маринкины подруги, смирившиеся с ролью хора в древнегреческом театре. Но увы, это была не книга, и даже не драма, а героям надо было продолжать жить дальше. И вот как-то раз поутру, доев сырники и допив какао, В.И. Портнов взял портфель, поцеловал жену, потрепал по щеке Жорика и вышел за дверь. Сбегая по лестнице, он машинально заглянул в почтовый ящик, выгреб оттуда газеты (как положено будущему большому начальнику, он выписывал «Правду», а как молодому физкультурнику - «Советский спорт») сунул в портфель и вышел на улицу. Дойдя до отделения, первым делом поздоровался с Никитенко (сделав дружеское замечание, чтоб не курил в неположенном месте), потом, в коридоре – со мной, потом, подмигнув ласково секретарше Леночке, вошел в кабинет к шефу. Потом просматривал телеграммы, сводки, разговаривал по телефону, потом проводил совещание, потом пил чай, потом снова был вызван к шефу – короче, дел было невпроворот, и развернуть любимую газету удалось только в обеденный перерыв, когда все ушли в столовую, и в коридорах стало тихо и гулко. В этой полуденной тишине уборщица тетя Маша явственно услышала доносящийся из кабинета то ли крик, то ли стон. Так она рассказывала. Не знаю уж, правда ли это. Когда, вернувшись после сытного обеда, в кабинет вошли мы с Никитенко, капитан уже не стонал, хотя вид имел самый плачевный. Волосы всклокочены, весь в поту, гимнастерка расстегнута – это у него-то, заправского аккуратиста! На столе рядом с портфелем, на развернутой передовице «Советского спорта» лежал почтовый конверт, а рядом с ним – вырванный из тетрадки листок, исписанный знакомым почерком. Мы вопросительно замолчали. Так же молча В.И. подвинул к нам газету. Точнее, брезгливо отодвинул от себя, стараясь не прикасаться к письму.
«Ты чё думаеш хорошо устроилась тебе значит все а мне шиш…» - гласила первая строчка.
Я поднял глаза на Портнова.
- Читай, читай! – он измученно махнул рукой.
«…кто не был а я тебе муш Жорка сын мой ты там на каблуках ходиш платя разные тряпки а я тут почему в гавне должен делится надо 100 рублей у тебя есть я знаю приеду встретимся отдаш кому скажеш в милицыю пойдеш убъю сука жди весточки твой муш Вячеслав!»
- Чего, Маринка еще одно письмо нашла? – хихикнул Никитенко.
Заслышав имя жены с неуважительной интонацией, Портнов поднял было ладонь, чтобы со злости хлопнуть по столу, но опомнился и лишь швырнул в сержанта конвертом.
- На дату смотри, дурак.
Мы жадно склонились над штемпелем. Отправлено было из Гривцов неделю назад. Мы переглянулись, потом снова посмотрели на штемпель, потом синхронно – на капитана и снова на штемпель. Неделю назад! Письмо от Славки Бережного! Который сгорел в дровяном сарае два месяца тому назад!
- Может, подделка? – робко спросил Никитенко.
- Кому, б…ь, это надо?!
В глазах коллег на миг блеснул потусторонний ужас, словно они и вправду допустили возможность, что мертвый Славка продолжает из могилы посылать письма с угрозами. К счастью, это быстро прошло. Портнов ухватился за мысль Никитенко, как за спасительную соломинку.
- А ведь точно, подделка! Мы же думали, что за Бережного какой-то грамотный дружок пишет! Так может, он по старой памяти подзаработать решил?
- Похоже на то! И сумма, смотри, та же – 100 рублей просит. Небось, от Славки помнит, что у Марины Николаевны должна быть в загашнике сотенка...
- Наверное, надеется, что Маринка на карьер с деньгами придет, чтобы тут-то ее и грохнуть, - предположил я, и тут же пожалел об этом – В.И. затрясся так, что, кажется, его вот-вот хватит удар.
- Ни слова Марине! Ясно?! Головой отвечаете! – загремел он.
Сразу скажу, что Марина тем же вечером все узнала. И сообщил ей ни кто иной, как сам Портнов. Говорят, опять скорую вызывали, в больницу возили. Мать Бережного была не лучше – голосила благим матом на весь двор. А утром на всех лавочках во всех дворах рассказывали, что Славка Бережной из мертвых восстал и требует денег на опохмел. Причем не лично, а через живого посредника в Гривцовском районе. Мы к тому времени уже побывали на почте в Гривцах, опросили там всех с пристрастием. Сейчас, конечно, мы бы просто камеры просмотрели, и все, даже неинтересно. А тогда, уфф… три часа с этим бабками почтовыми провозились, пока одна наконец не вспомнила, что три дня назад заходил мужик с конвертом – незнакомый мужик, не из местных – и стал спрашивать, как ему письмо отправить в С…ск, чтобы наверняка дошло, чтоб не украли. Бабки тогда посмеялись, и одна сказала – мол, если так боишься, давай я сама твое письмо в почтовый ящик кину, хочешь? И кинула. А как мужик выглядел? Да такой лет под сорок, плотный, с пузом даже, с плешью. Нет, не алкоголик ничуть. Стали бы они с алкашом разговаривать! Как одет был? Сверху вроде обычная рубашка с коротким рукавом, а вот штаны-то как будто от спецовки. Ну да, точно! Ввиду такого редкого явления, как незнакомый непьющий мужик, тетки даже в окно выглянули посмотреть на него. И да, он же на машине был! На грузовике таком раздолбанном. Что было в кузове, не запомнили. Номер, конечно, тоже. Но конверт, который Ирина Алексеевна Викторова – тетя Ира – взяла у него и в ящик кинула, это точно был тот, что у вас сейчас в руках. Да-да, не ошибаюсь. Да-да, сразу не вспомнила, а теперь точно, вот как вас вижу. Вы на марки посмотрите! Нам в отделение уже полгода таких марок не привозили. Он их в другом месте купил.
Разослали повсюду ориентировки на лже-Бережного. Заодно снова объездили славкиных знакомых по различным его местам жительства. Всем показывали жутковатый портрет, сделанный по описанию. Я был уверен, что никто его не признает, потому что на этом портрете он был похож на форменного маньяка, хотя на деле был вроде как вполне привлекательным, для женщин во всяком случае. Так или иначе, но никто не помнил, чтобы толстый непьющий лысый мужик в спецовке с грузовиком ошивался вблизи Славки. Около Славки непьющие редко бывали. Да и вообще Славку вспоминали уже с трудом. А иной раз и некому было вспомнить. Дом Майки Лебедевой из Крестцов, которую я опрашивал еще весной, теперь стоял грустно-заколоченный, с выбитой форточкой – хозяйка с месяц назад насмерть отравилась техническим спиртом и переехала на местное кладбище. Придется ей теперь на том свете должок со Славки взыскивать.
Рабочая версия выстроилась такая: Славка года полтора-два назад при невыясненных обстоятельствах познакомился с гражданином, которому мы дали кодовое наименование Лысый Водитель. Возможно, залетный дальнобойщик, раз никто его не узнал. Во время совместной попойки Славка рассказал ему свою лживую историю – мол, бросила его неверная жена, спуталась с козлом-технологом с консервного и ребенка забрала. Он-то, Славка, по доброте душевной даже письмо ей отпускное написал – мол, даю свободу, претензий не имею. И вот теперь, стало быть, она там на зарплату своего технолога на каблуках ходит и в ус не дует, а он тут сидит без денег. Разве это справедливо? Лысый дальнобойщик, конечно, ему и говорит: еще как несправедливо! Она за свою свободу откупиться должна. Напиши, мол, ей письмо и потребуй по-честному – ну, хоть тридцать рублей. А лучше даже не ей напиши, а еёному хахалю, инженеришке этому. Она, может, и не станет платить, а вот муженек точно заплатит, да еще Маринке и не скажет, чтобы не огорчать. Сказано – сделано, тут же письмо и написали. Точнее, Лысый диктовал, а Славка записывал. В первый раз, впрочем, просить денег не стали: Лысый решил, что надо клиента «подготовить». Потом то да сё, Лысого в командировку надолго услали, снова встретились нескоро. А у Славки дела все так же: на мели, если не хуже. Тут и вспомнил про старый гешефт. Давай, мол, пиши новое письмо Туманову. Теперь уже нечего рассусоливать, гони, мол, деньги за свое супружеское счастье. Отправлять по почте не стали – вдруг все же попрется в милицию, сучья морда. Поехали вдвоем ночью в С...ск. Благо был грузовик. На улицах – тишина. Славка письмо в маринкин почтовый ящик кинул. Весь следующий день просидели с удочками на карьере. А вечером пришел Вадик с деньгами. Сначала все хорошо было, даже выпили за успешную сделку. Но потом на Вадика что-то нашло, начал ругаться, милицией грозить. Лысый испугался, полез драться. Сами и не заметили, как оба сидели уже верхом на Вадике в камышах, а голова его лицом вниз в воде лежала. Заметили, только когда он совсем затих. Тотчас протрезвели. Не глядя друг на друга, быстро собрались, бутылки протерли, деньги поделили, и – как раз уже снова ночь наступила – убрались от греха подальше. Должно быть, грузовик стоял в лесу неподалеку. Если считать, что в тот день они разжились 24 рублями, то получилось всего по 12 на нос. У, Славки, понятно, они недолго задержались. А с ними вместе исчез и ужас от содеянного. При встрече он снова стал к Лысому приставать – давай, мол, теперь Маринку на деньги потрясем. Тот думал-думал, все примеривался – стоит ли. Но прошел месяц, за ним другой, а никто за ними не приходил. Он и успокоился. Опять сперва решили «прогреть клиента». Лысый во время рейсов дважды заезжал в С…ск и потихоньку кидал письма в ящик. В июле приступили к финальной стадии операции. Снова в темноте приехали в город, разыскали укромное местечко – дровяной сарай при закрытой бане. Не хотелось так близко от карьера, от плохих воспоминаний, но лучше ничего не нашли.
- А что, если бы Марина Николавна все рассказала? – перебил Никитенко.
Портнов, которого прервали на самом интересном месте, нахмурился.
- Так ведь не рассказала же!
- Мне бы на их месте стремно было, - сказал я. - Тем более, что до них наверняка уже дошло, что вы с Мариной, так сказать, дружите. Надеяться, что невеста, извиняюсь, мента пойдет встречаться с убийцей ее мужа, да еще и деньги ему понесет – это как-то странно. Да и в шантаже ведь какой-то смысл должен быть. Хоть минимальная выгода для жертвы. Мол, ты мне – деньги, а я за это то-то и то-то не сделаю. А что они могли ей предложить? После того, как уже все отняли?
В.И. отхлебнул чаю из стакана и покровительственно улыбнулся.
- Ребята, вы мыслите стереотипами. – В последнее время он полюбил это словечко, вставляя по поводу и без. – Смотреть на вещи надо шире. Вот ты бы застремался, - он кивнул на меня. - И ты бы, Никитенко, тоже. Но Лысый и Славка – это ж не вы. Это два упыря, поймите. Один раз у них уже прокатило. Хотя Туманова тоже, скажем так, шантажировать особо нечем было. А ведь как миленький принес деньги! Так почему же другой раз не прокатит? Знаете, у меня батя покойный егерем служил. Про зверей все знал. Так вот, он говорил, что медведь, или там еще кто – лисица, енотовидка – если один раз найдут под деревом ягоды, то будут потом полгода на это место ходить, ягоды те искать. Их уж давно нет, а лиса думает – а вдруг появятся? Так и Славка с его дружком. Они же как животные, поймите! Стереотипное мышление!
Он помолчал, помешал ложечкой чай и вдруг расплылся в улыбке.
- Да знали они, что Маринка не сдаст, и все тут. Знали, что собирается она замуж за человека, скажем так, не последнего. Я свою жену очень уважаю. Но понимаю при том, что и ей с мужем повезло. – Он сделал хитрую гримасу. – Одна, с ребенком, а тут муж подворачивается – капитан милиции, да еще и из области! Другие бабы за такую удачу драться готовы.
Мы понимающе закивали. Хотя ни мне, ни Никитенко еще не приходилось быть предметом женских драк.
- Ну так вот, она и подумала, что если во всем этом замарается, я ее не возьму. Решила, что дешевле деньги отдать. Это ж женская психология, понимать надо! Они мыслят стереотипами. – Портнов солидно поднял палец.
- Что ж они понимают, если упыри? Если они как животные? – опять невпопад вставил Никитенко.
Портнов устало вздохнул.
- У животных чуйка есть. Интуиция.
- А почему они не написали, куда и когда Марина должна прийти с деньгами? - не унимался я. – Сколько принести – написали, а куда - нет!
- Им сначала надо было обстановку изучить. Придумать, где встречу назначить. Если все-таки настучит в милицию, чтобы был путь отхода. Может, в этот же сарай бы ее и вызвали. А что – удобно, на краю города. Чуть что – прыгнули в грузовик и до свиданья. Думаю, они планировали тут же письмо и написать, и в ящик Марине бросить. Утром она бы его нашла, прочитала, а вечером принесла бы деньги. Так у них по плану выходило.
- И они бы ее тоже… того?
Портнов поморщился.
- Уфф, давай не будем об этом, ладно? До этого, к счастью, не дошло. Думаю, они переругались на этапе дележа будущей добычи. Положим, Славка заикнулся, что половины – 50 рублей – ему мало. Все-таки Маринка – его бывшая жена. Жорик – его сын, все дела. На сентиментальность, короче, потянуло. И за сентиментальность свою Славка пожелал получить 70. Лысый справедливо заметил, что Славка ох…л. Слово за слово, завязалась драка. Лысый воткнул Славке перышко под ребра. А чтобы скрыть дело, облил бензином и поджег. Тем их совместное предприятие и закончилось.
- Лавров про повреждения на трупе ничего не писал, - пробормотал я. – Хотя, конечно, можно было так аккуратно пырнуть, что на костях следов не остается. А кроме костей ничего и не было…
- Да там весь труп – одно сплошное повреждение! – прыснул Портнов. – Ты его хоть разглядывал?
Я вспомнил черную массу, сваленную на столе в прозекторской, и то, как я специально стал боком, чтобы видеть труп лишь искоса. Как и тогда, при мысли об этом мне остро захотелось на воздух.
- Да Лавров его особо и не рассматривал. Тот еще алкаш. Главное, что личность убитого установили – и на том спасибо. Однозначно, что смерть была насильственной. Я еще когда пожарники что-то лопотали про неосторожное обращение с огнем, подумал – вот дебилы! Разве ж от одного окурка сарай может разом, как факел, вспыхнуть? Не-ет, его подожгли, и подожгли сразу в нескольких местах!
Да уж, появление в истории этого Черта Лысого было очень кстати, так как многое объясняло. И смерть Славки, и способность его незаметно, как тень, приезжать в город и уезжать из него (видимо, под тентом в кузове грузовика). И эти странные письма, которые вроде бы и его, и как будто чужие. Да и расправиться с Тумановым в одиночку, хоть и с пьяным, было бы непросто. Значит, был сообщник. Ну а дальше все вполне в ту же логику укладывалось. Лысый перепугался, свалил, затихарился. Потом смотрит – месяц прошел, другой прошел – никто за ним не является…
- …а потому как он жадное животное, то и появляется у него мыслишка: Славки нет, а Маринка-то есть. И деньги свои она самым неприличным образом зажала. Так вот почему бы славкино дело до конца не довести, и деньги те у Маринки не изъять? Можно сказать, выполнить волю покойного, а-ха-ха!
Продолжение беседы имело место в кафетерии за стаканом пива. Тональность Портнова из трагической уже превратилась в добродушно-шутливую.
- …письма он писать «под Славку» умеет, адресок знает. Так почему бы не попробовать?
- Тоже, думаете, «прогревает клиента»? Типа сперва попугать, а потом уж потребовать? – подобострастно улыбался Никитенко.
- Похоже на то. Следом, значит, будут уже конкретные указания – куда, когда и сколько.
- Неужели рискнет в С…ск вернуться? Вот гнида.
- Жадность, Мишенька, жадность человеческая! Это ж такая бестия, убивает осторожность начисто. Самые выдающиеся преступники на жадности прокалывались. Стереотипы! Сейчас, понятно, ему еще боязно. Ишь ты, как придумал: специально заехал в другой город, чтобы оттуда письмо послать! Сбить, значит, следствие с толку решил, хе-хе. Но фиг тебе, Лысый! Мы тебя раскусили, не уйдешь! Грузовик спрятать – это тебе не иголку в стоге сена закопать. И не Славку пьяного спалить. Ты же сам приличный человек, водитель, да еще в спецовке. Типаж очень приметный, особенно среди одиноких баб, а-ха-ха. И не так уж много вариантов, где ты можешь работать. База, стройтрест, совхоз, автоколонна – раз-два и обчелся. Ориентировку я по всем углам разослал. Подключил, между прочим, серьезные связи. – В.И. загадочно подмигнул. – Короче, пьем за умение сохранять спокойствие в самых хреновых ситуациях. – Он торжественно поднял наполовину осушенный стакан.
Мы поспешили присоединиться.
- Но неужели он и впрямь хотел убедить Марину, что Славка с того света пишет? – спросил Никитенко, облизывая пену с губ.
Портнов на секунду было помрачнел, но тут же махнул ладонью и прогнал докучливое облачко.
- Может, и так. Решил, что женщина, испугается. А может, что она подумает, что сгорел не Славка, а Славка живой и про нее не забыл. Оба варианта для слабонервного человека – не очень.
- Повезло все-таки, что письмо не Марина вытащила, а вы. А то, небось, опять бы промолчала, а про себя бы намучилась. А так мы его р-раз – и возьмем!
Расстались мы в самом хорошем настроении, особенно Портнов. Везет ему – хоть и нервный, но умеет быстро расслабляться, думал я. А мне вот запала в душу какая-то мысль из нашего разговора, и ни то, ни сё: и поймать я ее не мог, и не выгнать было. Все из-за пива, мозги туманятся. Наконец, уже подойдя к дому, понял, что ж меня так цепануло. Ладно, думаю, завтра во всем разберусь.

3.

Следующая неделя прошла для Портнова, как в страшном сне. Наталья Петровна больше не подавала ему на завтрак сырники. Говорят, в первый день, как про письмо узнала, она даже на кладбище бегала, проверяла, там ли сын, или выбрался из могилы. Кричала, что ее Славочка жив, требовала его вернуть (как будто похороны неизвестного покойника под видом Славки означали, что настоящего Славку похитили, и виновата в этом, конечно, милиция). Маринка, наоборот, стала тихой и настороженной. Боялась выйти из дома. Ей казалось, что Славка, то ли мертвец, то ли живой, но исправно ненавидящий бывшую жену, подстерегает где-то поблизости. Жорика тоже на улицу не выпускала. Гулял он теперь на балконе. Единственное, о чем соглашалась говорить, так это об отъезде к чертовой матери из этого поганого С…ска. И уже даже не в область, а желательно прямо в Москву. Портнов, видимо, был бы и сам не прочь – опростоволосился он тут знатно – но прежде-то надо было закрыть дело. А оно теперь казалось вечным. Один покойник вроде бы ожил, зато появился другой, про которого ничего не было известно. Кем он был, этот обгоревший труп? Снова перетрясли списки местных алкашей, хулиганов, уголовников. Все были на месте. Единственно Костя Белый умер в белой горячке после именин. Но он простодушно лежал в гробу – я лично ездил посмотреть – не пытаясь изображать из себя кого-то другого. Труп из сарая стал висяком, а за висяки в Москву не переводят. Эх, Славка, Славка! Пока ты был мертвым, ты объяснял и свою смерть, и смерть Вадьки Туманова. А теперь пришлось возобновлять расследование по обоим делам. Кто убил Туманова? Кто сжег неизвестного в сарае? Если труп - не Славка, то откуда у него славкин цыганистый крест? И где тогда живой Славка?
Единственной ниточкой в наших руках был таинственный Лысый на грузовике со славкиным письмом в кармане. Его теперь искали аж в пяти соседних областях. Обещали дать и во всесоюзный. Мы терялись в догадках. Славка жив, и они с Лысым продолжили шантажировать вместе? Славка мертв, его убил Лысый и по наследству забрал его промысел? В любом случае, оба или в одиночку, но они обязаны были рано или поздно проявиться. Как минимум, прислать еще одно письмо. Назначить встречу для передачи денег. Но время шло, а писем не было. А может, он каким-то образом проведал, что тут в С…ске все из-за него на ушах стоят? Шутки-шутками, но у меня было ощущение, что стенограммы наших совещаний печатают в общесоюзной газете, ибо на следующий день об их содержании знали все сплетницы С…ска – и вахтерша с консервного, и Юлька из вино-водочного, и тётя Таня с лавочки. А за ними – и остальные. Хотя какая уж там газета! Понятно, что информацию успешно выбалтывал жене сам Портнов. Маринка пересказывала матери, и дальше пошло-поехало. Через несколько дней после семейного кризиса Маринка, кажется, простила мужа, и перекрывшийся было ручеек сплетен снова забил фонтаном. Моя собственная мама как-то утром передала мне свеженькое: по Союзу разъезжает маньяк на грузовике, знакомится с мужиками, убивает их, а потом шантажирует их жен. Уже десять лет поймать не могут!
В.И. все чаще вызывали на телефонные разговоры с областным начальством, требуя подвижек. В отчаянии он уже готов был повесить убийство Вадика Туманова на погибшего в драке с чертями Костю Белого – Костику-то все равно, и неважно, что по Туманову у него было алиби. Ну какое может быть алиби у алкаша, подтвержденное теми же алкашами?
Как-то раз я зашел в сберкассу и увидел сидящую в окошке Маринку. Она кассиршей работала. Ага, значит, все же оправилась, подумал я, вышла на службу. В зале, как всегда в это время, толпился народ. Но очередь в маринкино окошко ощутимо меньше, чем к ее напарнице. Словно ее окружала какая-то невидимая стена. А сама Маринка сидела строгая, осунувшаяся. Выдавала деньги, не поднимая глаз. Неужто наши сограждане научились проявлять деликатность к чужому горю? Что ж, нет худа без добра.
Черные головешки сарая наконец разобрали. А то уже мальчишки начали лазать – интересно же, «смертное место»! Берег, где погиб Вадька, тоже пользовался популярностью, но тут уж мы ничего сделать не могли. Не огораживать же карьер забором! Это сейчас берега захватывают, а тогда не принято было. Лишь поздней осенью начальник ЖЭКа нашел решение – спилить к черту кустарники. По крайней мере, карьер будет виден с дороги. И нам удобней наблюдать, и романтический флер сразу как ветром сдует. Был хмурый ноябрьский день, когда на берег приехали похмельные мужики – среди них Мишка Морозов, он теперь в ЖЭКе подвизался – выпили по стаканчику, повеселели, завели бензопилы и принялись кромсать мокрые черные ветки. Всего через полчаса некогда укромный уголок для отдыха асоциальных элементов предстал на обозрение всему миру, бесстыдный и жалкий. Гнилые склизкие доски, прикрытые заплесневевшими ватниками, а посередке, в центре импровизированного стола - битые бутылки и консервные банки. Такая же картина наблюдалась на подступах к поляне. Порубщики ругались – они чуть было не наступили на стекла. «Что, блин, не убрать за собой было?» - гневно возмущался Мишка. Хотя сами, небось, не раз и не два соображали тут на двоих и более, и предложи им кто убрать – посмотрели бы с искренним непониманием, а после бы дружно заржали.
А я удивился как раз другому – почему мусора так мало? Народ выпивал здесь, наверное, лет десять, с тех как пор как песок копать перестали и карьер водой заполнился. За это время на берегу должна была вырасти такая куча дерьма, что можно было бы карьер обратно засыпать. Однако нет. Мы еще когда после убийства Туманова собирали вещдоки, нашли мусора от силы на один холщовый мешок. Он так и лежал у нас с тех пор в подвале. За прошедшие месяцы, конечно, немного нового поднакидали, но все же где основная, многолетняя масса мусора? И только сейчас, когда берег оголился, я наконец понял, в чем дело. Алкаши, оказывается, тоже заботились о своем, так сказать, визуальном комфорте. Бутылки и жестянки они скидывали в кучу в кустах, а сверху присыпали землей, как могилку. Сейчас холмик был разворочен – должно быть, бездомные собаки что-то искали. Из-под слоя дернины торчали неприглядные нищенские отбросы.
- Оказывается, тут помойка есть. Могли хотя бы туда стекло сложить. А то ведь, как свиньи, под себя ходят, - сказал я, ни к кому особенно не обращаясь.
Но Мишка счел это упреком себе.
- Не видел я никакой помойки. И не обязан за другими убирать! – заявил он обиженно.
Я присел на корточки и принялся ковыряться палкой в куче.
- Говоришь, помойки не было? Кто же ее устроил?
- А я почем знаю? Кому надо, тот и устроил.
- Вроде мусор-то свежий. Недавно сделали.
- А мне-то какое дело, свежий он или нет? Я его есть не собираюсь.
Он что-то еще сказал, но я не расслышал. Мне вдруг пришла в голову – даже не догадка, а мысль, что если я сделаю то-то и то-то, то догадка у меня появится. У меня такое бывает. Я побежал к грузовику, где были свалены лопаты, грабли и прочий нехитрый жилконторский скарб, выбрал лопату побольше и, вернувшись к куче, принялся копать. Вскоре вокруг собрались мужики, довольные возможностью сделать перекур.
- Товарищ начальник! Труп новый ищете? – ухмылялись они щербатыми ртами. – Вам двоих мало?
- Да тут, если подумать, десяток еще можно найти!
- Только копать долго придется.
- Ага, до вечера точно!
- Какое там до вечера? До завтра, до утра. Небось на три метра в землю ушло.
- Доисторическая помойка, ага!
- Там динозавры, наверное, на дне лежат.
- Вы если что древнее найдете, то уж в музей сдайте. Ценность все-таки!
Не поднимая головы, я продолжал молча копать. Помойка оказалась и впрямь внушительная – метр на полтора, не меньше, и в глубину около полуметра. Вот это уже походило на размах моего народа. Не то что жалкие десять бутылок. Вот она, мощь! Тут были бутылки всех видов – винные, водочные, пивные. Рыбные и овощные консервы, редкие тогда целлофановые пакеты со сгнившими объедками, вонючие куски когда-то съестного, от одного вида которых выворачивало наружу, и много чего еще. Зрители дивились моему упорству. Наконец, лопата уперлась в твердый грунт. Еще несколько гребков – и обнажился слой глины.
- Кажись, больше нет ничего. Не удались раскопки! – осклабился Мишка.
- Ну как, есть что старинное, начальник?
- Ничего. Все современное. – Я отставил лопату и принялся изучать находки. – Вот эта банка – из-под килек, кажется – трехлетней давности. Тут год выбит. Или вот – овощное пюре. Тоже свежее. В смысле, было свежим два года назад. Или вот коньяк…
- И чего теперь с этим делать будете? – спросил Мишка, когда я перебрал всю кучу и поднялся.
Мужиков озадачил мой довольный вид. Чему, казалось бы, тут радоваться?
- Я – ничего. А вот вы сейчас все соберете по мешкам, в кузов закидаете и на свалку отвезете.
- А чего это? – раздалось хором. – Мы не обязаны! Нам сказали только пилить…
- Ребятки, вы обязаны на работу вовремя приходить. А добрались в лучшем случае к обеду. Может, мне мастеру сказать, чтоб вас премии лишили?
Ребятки недовольно забурчали, но не очень громко. Я был уверен, что бунта не случится, и не ошибся: когда я выбрался на дорогу и оглянулся, они уже кое-как складывали мусор в мешки. Я мысленно похвалил Мишку, и тут же о нем забыл – меня занимало другое. Нет, не труп я искал в мусорной куче. Я был уверен, что его там нет. Мне важно было убедиться, что сама куча – свежая. В смысле, что она не росла в течение многих лет, а возникла одномоментно. Кто-то собрал разрозненный мусор в одно место, а сверху присыпал слоем земли и завалил ветками. Стыдно сказать - когда мы осматривали место убийства, не обратили на нее внимания. А теперь кучу кто-то целенаправленно раскопал. Вряд ли собаки – слой земли был толстый, уже трава начала расти. Значит, человек. Он что-то искал? Очень может быть, что и нашел.
Самая старая банка, которая мне попалась, была десятилетней давности. Тогда как раз бросили разрабатывать карьер. Самая “молодая” была датирована позапрошлым годом. Свежее мусора не было. При этом, судя по слою травы, она росла тут не первый год. Значит, кучу засыпали именно два года назад – не раньше и не позже.
Так кому понадобилось делать столь тщательную уборку в бомжатском баре? Гипотезу, что кто-то из алкашей от чистого сердца решил прибраться, я исключал. Похоже, кому-то надо было что-то спрятать под видом мусора. А теперь этот кто-то это что-то выкопал и унес. Разумеется, все это могло быть простым совпадением, но… мне почему-то казалось, что закапывание кучи, потом убийство, и потом ее раскапывание как-то связаны. Но как? Получается, когда делали кучу, все еще были живы – и Вадька, и Славик. Туманова убили года полтора спустя…”Труп ищете, товарищ начальник?” Нет, труп я видел, он лежал головой в воде… Что же тогда я ищу? Я проговаривал себе это и так, и эдак, надеясь, что вожделенная догадка все-таки придет ко мне. И в тот момент, когда, казалось, это вот-вот случится, дверь кабинета – я тем временем уже добрался до отделения – распахнулась, и на пороге появился Портнов.
Такого выражения лица я у него еще не видел. Это была даже не растерянность – это была мольба о помощи. Я аж привстал от неожиданности. Озираясь, В.И. всунул мне в руку конверт – так быстро, словно пытался от него спастись.
- Сегодня утром пришло, - хрипло выдавил он. - От Славки…
Никитенко, должно быть, улавливал тревожные флюиды на расстоянии. Через минуту он уже был рядом, и мы втроем, склонившись над клетчатым листочком из ученической тетради, вслух по слогам повторяли коряво написанные слова. Да, точно. Это был его почерк!
«Говорят хорошо живеш говорят люди совсем забыла мужа своего забыла как тряпки тебе покупал пахал как папа карло сына забрала чужого мужика папой зовет разве это по совести нет делится надо через месяц два заеду в гости встречай твой муж вячеслав»
У Портнова тряслись руки. На лбу блестели капельки пота.
- Ну, что думаете?
- Он восклицательный знак забыл! И имя свое с маленькой буквы написал!
Я уважительно посмотрел на Никитенко. Сам я этого не заметил. Мне в глаза бросилось прямо противоположное: письмо было слишком грамотным для Славки.
- В слове «муж» он всегда делал ошибку, - сказал я. - Писал через «ш». А тут через “ж”. С чего бы вдруг?  И вообще, как-то уж больно гладко написано. Раньше он хуже писал. Даже в последних письмах.
- Угу. Как будто за полгода из первого класса сразу в пятый перескочил.
- Растет над собой!
- Или это дружок его растет, Лысый.
- Получается, чего не знал, выучил, а что знал, забыл. «Муж» через «ж», я имя – с маленькой буквы.
- Да плевать! Главное, по плану идет – сперва прогревает клиента, а после цену назначит. Ждем третьего письма!
- А штемпель-то какой? – спросил Никитенко.
Мы переглянулись – самое главное забыли! Портнов схватил конверт и поднес к глазам.
- Снова Гривцы?
- Нет! Представьте себе, Черное.
- Это где у него последняя подруженция была?
- Да, и она жива пока.
- Была, во всяком случае.
Не сговариваясь, мы расхватали куртки с вешалки и побежали в гараж. К счастью, машина была свободна. Оставив формальности на потом, помчались сразу в Черное. Адреса всех славкиных явок были у меня в блокноте, а большинство – и в памяти. Гнали так, что чуть в кювет не улетели. Через час были на месте. Подругу Славки – Аньку Кудимову – дома не застали. А где? Старушка-мать объяснила, что на почте. На почте?! – Ну да, она ж там теперь работает.
Наверное, у нас взгляд был, как у охотников, которые напали на след давно искомой дичи, и готовы пришпорить коня. Матушка даже испугалась.
- Нюрка ничего не сделала! Она уж месяц как не пьет!
- Все в порядке, мы только поговорим, – холодно отрезал Портнов и хлопнул дверцей машины. К нему вернулась его всегдашняя солидность.
Примчались на почту. Анька, вызванная в кабинет начальника отделения (можно было не сомневаться, что остальные тетки, побросав свои очереди, не дыша, столпились у замочной скважины), плакала и громко сморкалась. Божилась, что не она это. Славки сто лет не видела, новую жизнь начала, в ЛТП лечилась. И никакого письма не отправляла.
Портнов хотел везти ее в С…ск, в изолятор. Тут я не выдержал. Отозвал его на два слова. Мы распахнули дверь. Анькины коллеги стыдливо отпрянули.
- Чего тебе? – спросил он, когда мы отошли в конец коридора.
- Не надо ее брать. Сердцем чую - она тут не причем.
- Да ты чего? Это ж ясно!
- В том-то и дело. Она ж не идиотка. На конверте – черновский штемпель, а она на почте работает. Кто ж будет так светиться? Да будь это она, скорее бы с другой почты, в другом конце области, письмо отправила. Я вот даже так думаю: ее специально подставили. Чтобы мы приехали и ее взяли.
Портнов помрачнел: поимка преступника отменялась.
- Да, действительно, как-то это слишком легко получается...
Кудимова была спасена.
Тем не менее, мы до ночи проторчали в Черном. Опрашивали всех соседей, знакомых и незнакомых, на предмет славкиных визитов к Аньке. В последнее время никто его не видел. Об Аньке отзывались в целом положительно. Мол, заблудшая овца, но встала на путь исправления. Съездили в местное отделение милиции, поручили коллегам деликатную опеку почтальонши. Чтоб ни о чем не догадалась. Ну и чтоб заведующая отделением ее, чего доброго, не уволила. У меня еще с прошлых поездок хорошие впечатления о местных ребятах остались. Знал, что не подведут в случае чего.
- Значит, Лысый от себя подозрения отводит, - рассуждал Портнов на обратном пути. – Как минимум, теперь мы знаем, что он не чер… черновский.
Машину здорово потряхивало на ухабах.
- И не грив… цовский. Тьфу ты, как трясет. Раз он оттуда письма отправлял, значит, не тамошний.
В окно заглядывали звезды. Эх, насыщенный выдался денек.
- Поскорее бы уж они встречу назначили. За деньгами, - вставил Никитенко.
- Думаю, вряд ли они будут просить денег, - задумчиво сказал я.
Портнов удивленно заморгал глазами. Я поспешил поправиться:
- Ну, то есть, в ближайшее время.
Следующие две недели мы усердно искали следы грузовика Лысого в окрестностях Черного. Предполагали, что Славка, если был жив, приехал со своим дружком на его транспорте. Потому-то его никто и не видел. Но так, как в прошлый раз в Гривцах, нам не повезло: ни грузовика, ни отправителя письма на почте никто не вспомнил. Вероятнее всего, письмо просто бросили в почтовый ящик. Странно, что так не поступили в первый раз.
- Не понимаю, зачем ему тогда понадобилось светиться. Себя показал, грузовик показал – ну не глупо ли?
- А ты думаешь, у них ума палата? – спорил Портнов. – Они ж сначала делают, а потом думают. Стереотипное мышление! Сдуру вылезли, а потом сообразили – ой-ёй, что ж это мы? И второй раз уже в ящик кинули.
- А что, если Лысый – это как Анька Кудимова? Для отвода глаз. Может, его втемную использовали? Попросили письмо отправить. А он не при делах, потому и не стал прятаться.
Портнов на это лишь вздыхал. Он предпочитал, чтобы образ преступника имел определенность. Отказаться от виновности Лысого – значит, начать все сначала. Впрочем, виновный или нет, но Лысый исчез. Проверяли все похожие грузовики, спрашивали на автопредприятиях, шерстили базы ГАИ – ничего. Водители были либо лысыми, но худыми, либо толстыми, но волосатыми. Либо ни то, ни другое. Следствие снова забуксовало. Его могли активизировать только письма, и Портнов с нетерпением ждал следующего. Мы предупредили заведующих почтовыми отделениями в ближайших районах: кто будет отправлять в С…ск, на Карла Маркса – сразу брать на заметку. Хотя и сомнительно было, что отправитель придет лично. Но писем не было – ни лично, ни в ящике. Неужто Славке – или тому, кто притворялся Славкой – надоела эта затея? Или они узнали о поисках, и решили пока тормознуть?
Но судьбе все-таки было угодно сдвинуть дело с мертвой точки. Как-то раз, после обеда, я вбежал в кабинет, чтобы сообщить Портнову радостную новость – грузовик с водителем, точно подходившим под описание, вчера видели в Нелидово! Все сходится – лысина, брюхо, спецовочные штаны, цвет кабины. Даже подозрительно, как все сходится. Прямо на заказ. Капитан аж подскочил. Никитенко, известный своими телепатическими способностями, вмиг был тут как тут. Меня заставили три раза пересказать информацию, и Портнов все приставал: а точно ли так, а не ошиблись ли свидетели? Да какие тут свидетели – весь С…ск уже знает, кроме нас с вами, усмехнулся я. Бабушки на лавочках обсуждают, что тот самый грузовик полчаса стоял на улице Матросова, у тамошней площади. И водитель тут же крутился. - А ты проверил? – А то ж, все утро этим занимался. Не хотел беспокоить понапрасну. Но теперь – наверняка. Информатор надежный.
- А почта там есть?
- Само собой, с заведующей я уже связался. Она лично проверяет все письма, посланные со вчерашнего дня. На С…ск пока не было.
- Молодец! – В.И. посмотрел на меня с теплотой. – А я уж порой думал – вот хрен неуловимый. Ан нет, кто живой, тот рано или поздно попадется!
Тут мне пришлось его немного разочаровать.
- Боюсь только, я малость перестарался.
- ??
- Попросил тамошнего участкового – он мой хороший знакомый - подежурить у почты. Так вот, как бы не вышло так, что мы преступников спугнули.
Портнов разочарованно разинул рот, точно ребенок, у которого забрали конфетку.
- С другой стороны, если бы хотел письмо отправить, то давно отправил бы. Мы же пост только сегодня выставили, а грузовик засветился вчера. Может, у него в Нелидово просто дела, командировка… Да, да, понятное дело, все обшарили, - поспешно добавил я, отвечая на немые вопросы капитана. – Грузовика пока не нашли. Может, он его в какой гараж загнал. А может, за городом спрятал. Но я вот что думаю: главное, что он там, поблизости!
Потухшие было глаза В.И. снова заблестели.
- Весьма вероятно, что он попытается отправить письмо из соседнего района. Опять-таки, чтобы не светить себя. Может, из Белого. Может, из Андреаполя. Или Оленино. Или из Западной Двины.
- А там…
- Я карту изучил, если что.
Во взглядах Портнова и Никитенко читалось искреннее восхищение. Эх, давно я не ловил такого триумфа!
- Само собой, я обзвонил почты во всех соседних районах. Вряд ли он заявится сам. Скорее всего, бросит в ящик. У каждого ящика постового, конечно, не выставишь. Но мы, по крайней мере, будем знать, в какую сторону он дальше поедет. Если письмо обнаружится в Двине – значит, куда-то на запад, в Великие Луки. Если в Андреаполе – то в Пено или Селижарово. Если в Оленино – то на восток, во Ржев или в Старицу. Потому как если он в командировке, то не может сильно больших кругалей закладывать.
- Не понимаю все-таки. Грузовик – не частная машина. Кто-то же его отправил. Кому-то он свой груз везет. Мы по всем автобазам ориентировки выдали. Со многими начальниками я лично говорил. Не понимаю, как он до сих пор не попался! – вздохнул Никитенко.
- А может, начальник с ним в сговоре! – поднял брови Портнов.
- Что ж, это мысль. Надо проверить автобазы. Что известно про директоров, нет ли судимостей, - согласился я. – Можно распределить, кто какую возьмет. У меня был тут список, погодите… Но самое главное, сейчас – ни гу-гу. Никому.
Портнов и Никитенко закивали, наморщив лбы.
- Мне почему-то кажется, что это у нас последний шанс их поймать. Спугнем – и все, больше они не высунутся.
- Точно! – прошептал Никитенко, как будто таинственные распространители информации подслушивали за дверью. – Я вот не раз уже думал, что кто-то им сливает.
- Может, даже в отделении!
- Однозначно! – подхватил Портнов, не поняв намека.
Они тут же принялись с жаром обсуждать, кто в отделении крысячит.
- Рано или поздно мы его найдем, - нетерпеливо прервал я. – Напоминаю, очень важно, - тут я внимательно посмотрел на В.И. – чтобы мои слова дальше этой комнаты не вышли.
- Само собой, о чем ты!
- Никому, понимаешь? Даже в семье. Пожалей Маринку.
- Да ты что?! Думаешь, я бы ей…
- Не думаю, но на всякий случай говорю. Извини, работа такая.
- Да вот те крест, никогда и ничего!
Но когда вечером Портнов побежал домой – он всегда уходил раньше всех, спеша к домашнему очагу – я был более чем уверен, что все наши тайны будут выболтаны от первого до последнего слова.

4.

На следующий день Портнов поехал в Нелидово, а мы с Никитенко - к начальникам баз. Я выпросил штатский жигуленок, мы заправились и пошерстили по списку. Полдня катались по району, пробирались по лабиринтам гаражей и ремонтных цехов, отыскивая их неуловимое начальство, а после в тесных прокуренных кабинетах вели долгие нудные беседы. Один директор овощебазы особенно темнил и изворачивался – как потом оказалось, он возил левый товар и страшно боялся милиции – и Никитенке он показался “перспективным”. Тот уже перешел на допрос с пристрастием, из коридора слышалось испуганное блеяние толстого директора и устрашающе-металлические нотки Никитенко – он умел, если надо, включить злого следователя – когда мне пришлось, к великому сожалению, их прервать. Но дело было срочное. Пока они общались, я из соседней комнаты позвонил в С…ск и спросил к телефону… ну, скажем так, сотрудника одного важного государственного учреждения. Оказалось, что искомого лица на месте нет, так как оно недавно отпросилось домой по болезни. Я позвонил по домашнему телефону. Как я и предполагал, упомянутое лицо до дома не дошло: родственники думали, что оно на работе.
Я чуть не подпрыгнул от радости. Это означало, что рыба схватила мой крючок. Впрочем, обо всем по порядку. Вчера я соврал – и Портнову, и Никитенке. Никакого грузовика ни с каким Лысым в Нелидово никто не видел. Мне просто нужно было пустить по ветру информацию о том, что, по моему мнению, следующее письмо будет отправлено из Белого, Оленино и Андреаполя. Была крохотная надежда, что тот, ради кого я все это задумал, возьмет наживку и отправится по указанным адресам. Однако, черт возьми, именно это и произошло! Теперь требовалось осторожно тянуть, не дав сорваться. Достав расписание рейсов с автовокзала, я выяснил, что автобус С…ск - Белый стартует ровно через сорок минут и прибывает на место в 16.00. Автобус до Оленино отправлялся только в три часа дня, и приезжал в семь вечера. Я задал себе риторический вопрос: какой автобус выберет тот, о ком я думаю? – и тут же ответил: конечно, ближайший, чтобы успеть вернуться домой до ночи. До Белого нам с Никитенко было два часа ходу. Если не произойдет ничего непредвиденного, мы опередим автобус.
Чтобы утешить Никитенко, у которого собственная рыба уходила с крючка, я шепнул, что в Белом наметилось кое-что очень серьезное. Возможно, Лысый там! Никитенко был парень ответственный и вмиг позабыл своего директора.
- Возьмем подкрепление? Позвоним Портнову? Он сейчас в Нелидово в отделении, авось поймаем!
- Нет, ни в коем случае! – я накрыл руку Никитенко, лежающую на руле. – Во-первых, надо проверить. Во-вторых, если начнем вызванивать, можем не успеть.
- А куда едем-то? Где наметилось? На базе?
- Нет, на почте.
- Письмо? От Славки?! – Теперь пришла очередь Никитенки подскочить.
- Похоже. Но его еще не вскрывали. Я велел дождаться нас. Потому и спешим.
- Так тем более надо Ильичу сообщить!
Рука Никитенко потянулась к рычагу, но я опять успел ее перехватить.
- Говорю - не надо. А вдруг ложная тревога? Он же сразу побежит жене рассказывать. У нее от нервов инфаркт скоро будет. Сначала сами все проверим, а потом уж и сообщим.
На самом деле я знал, что Портнову уже нечего рассказывать. Все, что мог, он разболтал.
Никитенко послушно вцепился в руль и всю дорогу не произнес ни слова. Незадолго до Белого мы обогнали рейсовый автобус из С…ска. Чтобы мой напарник не глазел на окна, и чтобы нас из автобуса не узнали, мне пришлось повернуться к нему всем телом и долго, с подробностями, рассказывать скабрезный анекдот. Должно быть, он удивился, потому что вообще-то это было не в моем стиле. Но главное, автобус остался позади.
Наконец въехали в Белый. Сказал бы “в город”, но Белый состоит всего из пары продольных и нескольких маленьких поперечных улиц. Вот и почта. Никитенко хотел затормозить у входа, но я снова его остановил.
- Не здесь. Вот там, за сараем. Оттуда хорошо виден ящик.
Никитенко растерянно заморгал, но вырулил, как просили.
- Ждем еще одного письма?
- Ждем того же самого письма. Первого.
- ??
- Его еще не бросили. Но, по моим сведениям, скоро бросят.
На лице Никитенко отразилась смесь недоумения и уважения к моим способностям. Видимо, второе перевесило. Он не осмелился дальше расспрашивать, и ближайшие четверть часа просидел в тревожном молчании. Когда стало совсем невтерпеж, робко спросил:
- А кто принесет письмо – Славка или Лысый?
Я посмотрел на часы. Было пять минут пятого. С…ский автобус приехал пять минут назад. Автостанция рядом. Значит, тот, кого мы ждем, придет к ящику с минуты на минуту.
- Сейчас увидишь. Во-от с той стороны смотри. – Я кивнул на проулок, ведущий от автостанции между гаражами.
Можно было пройти и по улице, но что-то мне подсказывало, что сотрудник важного госучреждения, который отпросился сегодня в С…ске по болезни домой, а вместо этого сел на автобус до Белого, выберет максимально незаметный путь.
Так оно и случилось. В тени между гаражами показалась фигура. Я мог бы и не смотреть туда – расширившиеся от изумления глаза напарника убедительно свидетельствовали, что я не ошибся. Это был он. Точнее, она. Мелкими шажками, испуганно озираясь, к почте направлялась Марина Портнова. Она же в прошлом Туманова, она же Бережная. Девичью фамилию я за давностью лет забыл.
Я коснулся плеча Никитенко. Он вздрогнул.
- Слушай внимательно. Когда она будет в двух метрах от ящика, выходим из машины. Без шума. Взять ее желательно в момент, когда она будет доставать из сумки письмо.
- Письмо… Славке? – прошептал Никитенко.
Он еще не пришел в себя.
- Товарищ сержант! – строго сказал я.
Никитенко сразу отрезвел.
- Есть!
Мы вышли неторопливо, оставив двери открытыми. Марина ничего не услышала. Мы уже стояли за спиной, а она еще возилась в сумочке, доставая письмо. Одно мгновение – и рука с конвертом зажата в цепкой хватке Никитенко. Марина вскрикнула, обернулась – кажется, я впервые видел ее лицо так близко – попыталась дернуться, но, поняв бесполезность, сразу обмякла. Пока я забирал конверт, Никитенке пришлось взять ее под руку, чтобы она не упала.
- Кому письмо?
Марина молчала, уставившись в землю.
- Давайте посмотрим. Гм, как интересно… С…ск, улица Карла Маркса, 12, квартира 4. Но ведь это как будто ваш адрес? Вы пишете самой себе? – Я пытался говорить холодно, как положено детективу в минуту победной речи, но голос против воли срывался. – Ну надо же, так и есть: Тумановой Марине Николаевне. А кто у нас отправитель? Ого, Бережной Вячеслав! Кстати, а почему Тумановой? Вы же теперь Портнова? Ах да, пардон. Все правильно. Не может же Славка уследить за всеми вашими переменами фамилий! Ну-ка, а что там внутри?
Лицо Марины побелело, как почтовая бумага. Я как можно медленней, стараясь, чтобы не дрожали руки, вскрыл конверт и вытащил листок, вырванный из ученической тетради.
- Интересно, в этой тетрадке еще остались листы? Хотя чего спрашивать - найдем у вас дома и сами проверим.
Я метнул быстрый взгляд на напарника. К счастью, на его лице не осталось и тени удивления или сомнения – только инстинкт охотника, поймавшего дичь. Что ж, прекрасно. Я развернул листок так, чтобы видели Никитенко и Марина (она так и не подняла глаз) и медленно, с расстановкой, стал читать:
«марина кароче ты поняла мне деньги нужны скоро заеду под новый год сынишку позравлю ты готовся скоро встретимся мне нужно 200 рублей где хочешь достань ну ладно потом напишу когда и где жорку поцелуй твой муж вячеслав»
Тут Марина затряслась и беззвучно зарыдала.
- Повели ее в машину, - быстро скомандовал я.
И правда, а то на нас уже стали глазеть прохожие. Будь дело сейчас, наверняка сняли бы на телефон и выложили в интернет. Но тогда интернета не было. Мы усадили Марину на заднее сиденье – она не сопротивлялась - а сами плюхнулись справа и слева. Было тесно, и я чувствовал, как под пальто у нее колотится сердце. Марина перестала плакать, закрыла лицо руками и, нагнувшись, уткнулась в колени. Мне тогда показалось, что она смирилась. Поняла, что все кончено.
- Скажите мне только одно, Марина Николаевна. Сколько еще времени вы рассчитывали обещать, что Вячеслав вот-вот приедет за деньгами, и так и не назначать встречу? Понятно, что назначить вы ее не могли: милиция бы устроила засаду, и очень удивилась бы, почему ваш первый муж на нее не пришел. А прийти он, конечно, не мог, потому что давно лежит в могиле, рядом с вашим вторым мужем…
Марина замерла, сделала движение, чтобы повернуться ко мне, но передумала. За нее это сделал Никитенко.
- Значит, это все-таки Славка сгорел? – воскликнул он.
- Сгорел не Славка, а славкин труп. Славка к тому времени уже полтора года как был мертв.
Глаза Никитенко снова стали расширяться, грозясь сравняться в размерах с блюдцами.
- Марин Николавна, а может, вы сами нам все расскажете? А то вот Михал Егорыч интересуется. Нет, не хотите? Ладно, тогда я сам. А вы меня поправьте, если буду неточен. Вашего первого мужа, Вячеслава Бережного, вы убили в ноябре позапрошлого года на берегу карьера. Убили вместе с будущим вторым мужем Вадимом Тумановым. Напоили до полусмерти, а потом макнули головой в воду и немножко подержали. Это было несложно, правда?
- Погоди, это ж Вадика так убили… Славку что, убили как Туманова? – пролепетал Никитенко.
- Наоборот, это Туманова убили, как Славку. Нашли Славку позже, а убили-то гораздо раньше. Ладно, начну с самого начала. Вы не против, Марин Николавна? …Итак, в том ноябре вы поехали к Бережному в Черное, чтоб уговорить дать вам развод. Это, кстати, единственные правдивые слова, которые мы от вас услышали. Все остальное – сплошная ложь от начала до конца. Как и следовало ожидать, муж вам отказал. Вы предложили ему деньги. Сколько конкретно, не знаю, но это и неважно – у вас столько и не было, а если и было, вы не собирались ничего платить. Крупную сумму вы назвали лишь для того, чтобы выманить Славку в С…ск. Вы сказали, что опасаетесь возить с собой много денег, верно? Полагаю, вы уговорили поймать попутку, чтобы избежать свидетелей его появления в С…ске. Вышло идеально: обалдевший от жадности Славка решил, что с такими деньжищами возвращаться к тамошней Аньке Кудимовой не имеет смысла, и попросту свалил, не прощаясь. В итоге в Черном никто не знал, куда и зачем он уехал. Вы вдвоем незамеченными прибыли в город. Потом вы оставили Славку ждать на карьере, а сами пошли за деньгами. На самом деле – за Вадиком Тумановым. Вернулись вместе с ним к Славке. Вот тут, признаться, я не знаю, как вы извернулись. Может, сказали, что деньги будут завтра, а пока предложили обмыть выгодную сделку? Потому что не представляю, как вы могли разделаться со Славкой, предварительно его не напоив. И не потому, что вдвоем бы вы не справились. Справились бы. Просто вы не были уверены в Вадике, я так думаю. При всей его любви к вам он был все-таки парень неплохой. Не верю, чтобы он решился на спланированное убийство. Думаю, вы решили его до поры до времени в ваши мысли не посвящать. Разве что подгружали разговорами, что-де Славка садист, вас бил, а тут и вовсе убить угрожал… Впрочем, не знаю, врать не буду. Знаю только, что когда вы накачали водкой их обоих – Славку до полного бесчувствия, а Вадьку наполовину, Славка как-то вдруг оказался лежащим в камышах головой вниз. Возможно, вы попросили Вадьку помочь, и он не смог вам отказать. Там и делов-то всего было – усесться на Славке вдвоем. Ну а когда он трепыхаться перестал, а Вадик со страху протрезвел, вы его нежно поцеловали и сказали, что он герой, потому что избавил вас от жуткого кровопийцы, и теперь вы всецело принадлежите ему… Или я чуток приврал? Жаль, у Вадика не спросить. Короче, раз уж так получилось, что жестокий тиран Славка прижмурился, надо было от трупа избавиться. Вы скомандовали Вадику собирать вокруг мусор для могилы. Не знаю, может, у вас на всякий случай и лопата была приготовлена? Тогда еще  и лучше вышло: в яму – Славку, на него – мусор, а сверху – грунт, который из карьера накопали. Вот почему многолетний мусор на берегу исчез. Замели следы вы, надо сказать, мастерски. На куче успела трава вырасти. А все потому, что Славку никто не искал. Никто и не знал, что он умер. …Марин Николавна? Вы там живы еще?
Я осторожно тронул Портнову за плечо. Никитенко, опомнившись, грубо встряхнул. Пока я рассказывал, его лицо менялось: изумленно вытаращенные глаза вернулись к нормальному размеру, разинутый было рот плотно сжался. Теперь перед ним была не жена начальника, и просто задержанная преступница. Можно было не церемониться.
Марина покорно пошевелилась – мол, извините, что не подаю признаков жизни.  Знала, что в ее положении ломаться не следовало.
- Славка умер, и сразу же воскрес – в ваших письмах, написанных якобы от него. Первое было с благословением на брак с Вадькой. Должен же был Туманов получить награду за свою великую жертву? И должны же были вы обрести, наконец, нормального мужа на зависть всем подругам? Славкин неподражаемый стиль вы позаимствовали из его писем к матери. Особенно из того, последнего, которое написал действительно он. Где клянется, что вжисть вам развода не даст. Но немного фантазии, и готово – вот уже и развод дает, и Жорика отпускает. В общем-то, будь вы повнимательней и выдержи славкину манеру до конца, никто бы ничего и не заметил. Но она у вас от письма к письму стала меняться. То Славка внезапно терял последние бывшие у него остатки грамотности, то, наоборот, приобретал новые. Вот даже сейчас – я вытащил письмо – вы умудрились слово «хочешь» написать с мягким знаком! Да вы что, это же для Славки – как диссертацию защитить! Даже предположение о грамотном сообщнике столь невероятных метаморфоз объяснить не могло.
Вероятно, вы планировали еще пару-тройку лет поздравлять от его имени Наталью Петровну с восьмым марта и новым годом. Чтобы она не хватилась сына, не начала искать. Ну а потом, может, и бросили бы, да и могилка безвестная на карьере окончательно быльем бы поросла. Кто знает, где этот Славка, куда канул? Тут его образ жизни с вечными перемещениями и побегами от подруг был вам на руку. И жили бы вы поживали, Марин Николавна, распрекрасно со своим новым мужем. Но ничего не вышло, и именно из-за этого самого нового мужа. Потому как вы, Марина Николавна, Вадика Туманова недооценили. Вы думали, что он ради любви к вам превратиться в такое же чудовище, как и вы сами. А он был правда хорошим парнем, вот в чем штука! И Жорика всем сердцем любил, и даже вас любил, Марина Николаевна, хотя и непонятно, за что. Я это понял, еще когда его давнишнее письмо прочитал, в «Красной звезде»… Короче, он не смог стать преступником. Сломался. Думаю, после того раза, когда вы его напоили и Славку убили, он пить-то и начал. Понятно, не оттого, что водку попробовал, а оттого, что совесть замучила. Просто поначалу его пьянство было снаружи незаметно. Вроде как с виду – счастливая семья. Парк, мороженое, карусели-лодочки. Но вы-то знали, Марина Николавна, что муж ваш страдает. Что потихоньку к бутылке прикладывается. Что тяжесть содеянного – хотя, может, его участие было минимальным – точит его изнутри. Прошло полгода после свадьбы, и вы поняли, что семейная жизнь, такой дорогой ценой купленная, не складывается. Ну а уж когда  он в открытую пить начал, и на вас стали посматривать кто с сочувствием, а кто и со злорадством – вот тогда вы не на шутку разозлились. Ведь все ваши мечты прахом пошли, и никто-то вам не завидовал больше. А все из-за него, из-за неблагодарного козла, ради которого вы, можно сказать, всем рискнули. А что еще хуже, он начал спьяну всякую чушь болтать – что, мол, больше не может так, что Славка к нему во сне приходит, и что неправильное дело вы с ним тогда на карьере сделали.
Что он точно вам говорил, я доподлинно не знаю. Скорее всего, как-то раз всхлипнул, что совсем ему худо, и пойдет он признаваться в милицию. Думаю, этим он себе смертный приговор и подписал. Потому что планов садиться в тюрьму из-за этой трусливой твари у вас, конечно, не было. Если уж не удалось создать семью всем на зависть, то хотя бы шкуру свою спасти – так, Марин Николавна?
Позвольте мне еще немного пофантазировать, раз уж я начал. Как-то раз в мае, в субботу вечером, когда Вадик немного протрезвел – а он, я думаю, уже привычным делом набирался с вечера пятницы – вы объявили ему, что славкину могилку на карьере надо подновить. Не в смысле, конечно, цветочки положить, а в смысле новым мусором присыпать. А то вдруг дожди размоют. Чтобы он охотней с вами пошел, вы ему самолично деньги на водку дали. И самого в магазин отправили. Это специально для того, чтобы продавщица запомнила, что покупал он спиртное один. Жорика спать положили и, как ночь наступила, потихоньку на карьер отправились.
Знаете, что я думаю? Что тогда Вадик пошел с вами не ради водки. Он все сразу же понял, что вы задумали. Ибо больно уж похоже на историю со Славкой получалось. Как под копирку. И все же он послушно пошел, и пил стакан за стаканом, которые вы ему наливали, и не пытался бежать. Он знал, что когда уснет, вы подтащите его к воде и утопите, как Бережного. Он был согласен, вот в чем дело! Это было в каком-то смысле самоубийство, только совершенное вашими руками. Он так намучился, бедняга, что жить уже не хотел.
Ну а вы, Марин Николавна, сделав знакомое дело, обтерли бутылки от пальцев и спокойно пошли домой, чтобы с утра начать в панике искать мужа, а потом, когда другие алкаши его найдут, приступить к оплакиванию.
Я нагнулся к Марине. Она снова уткнулась лицом в сумку и не шевелилась. Словно спала. Я дал знак Никитенке, чтобы немного приотпустил ее, а то рука у онемеет. Надо все-таки быть гуманными с задержанными.
- Что было дальше, мы и так все знаем, - продолжил я через некоторое время. - К нам прислали этого осла Портнова, и вы его весьма ловко захомутали. Все-таки у вас явный талант влюблять в себя мужчин. В этом вам не откажешь. Если хотите, можете расценивать как комплимент. Хотя по мне, ваши чары больше похожи на гипноз змеи. Вроде и страшно смотреть, а глаз не отвести. Впрочем, это я заболтался. Сошлись вы, значит, с нашим дорогим Владимиром Ильичом, и начал он вам планомерно выбалтывать весь ход расследования. А вы, узнав, что мы подозреваем Славку, тут же принялись услужливо подсовывать доказательства нашей версии. Сперва подсунули два письма якобы от Славки в вадиковскую спецовку. Это было несложно – у них на консервном бардак, заходи, кто хочешь. Тем самым сразу двух зайцев убили – и пустили следствие по ложному следу, и лишний раз напомнили, что Славка жив. Потом – для убедительности – похожие письма настрочили уже себе. Все бы хорошо, но что делать дальше? Не всю же жизнь, в самом деле, писать себе от него письма? Рано или поздно правда раскрылась бы. Вот вы и решили убить Славку окончательно. То есть официально, для нас. Чтобы помочь своему третьему мужу закрыть дела по убийству первого и второго. А следом - повышение, переезд в область, отдельная квартира и вообще сладкая жизнь.
И вот темной летней ночью, когда кругом горели торфяники и видимость была нулевой, вы выкопали труп Славки (вы, должно быть, сильная женщина, раз рискнули увидеть то, что от него осталось! Можете снова счесть комплиментом) и перетащили в дровяной сарай у закрытой бани. Благо, все рядом и на отшибе. Думаю, вы воспользовались тачкой, которая валялась у сарая. Я помню, еще обратил внимание, что ее обгоревшие останки почему-то оказались внутри. Пристроили на грудь трупу любимую славкину висюльку – его дурацкий крест. Судя по всему, вы предварительно сами купили у цыган такой же. Конечно, опознать обожженные кости можно и по зубам, но вдруг патологоанатом будет с похмелья, как наш Лавров? Да и кто знает, сколько за годы отсутствия у него зубов повыбили. А надо было, чтоб в милиции наверняка Славку опознали. Меня тогда этот жирный намек – крест – как-то смутил. Словно покойный нарочно его нам подсовывает – мол, смотрите, это же я, Славка Бережной! Зная его, и учитывая обстоятельства его якобы гибели в горящем сарае – напился и случайно дрова поджег – можно было бы предположить, что все свои более-менее ценные бирюльки он давно пропил. Включая этот крест. Что наверняка так и было. А тут на тебе, торчит на трупе и всячески обращает на себя внимание. Хотя я спорить с вами не буду – может, вы и правы, и идея была хорошая. Все испортила одна досадная случайность. А может, то и не случайность была, а Божья воля. Это когда после смерти Славки вдруг пришло «его» письмо, отправленное много спустя после его похорон. И ведь надо же такому случиться, что конверт из почтового ящика вытащили не вы, а Портнов! Воображаю, как вы бесились, что допустили эту оплошность…
Я поймал вопросительный взгляд Никитенко и поспешил пояснить.
- Да, этот Лысый на грузовике, который отправил с почты славкино письмо (якобы славкино), признаться, поначалу и меня сбил с толку. Кто такой? Откуда взялся? Почему не таился, почему действовал в открытую? Я долго не мог этого понять, пока, наконец, не сообразил: он не прячется именно потому, что не знает, что нужно прятаться. Короче, его использовали втемную. Попросту попросили отправить письмо, что он безо всякой задней мысли и сделал. Правда, сделал с некоторым опозданием, чем поверг вас, Марина Николавна, в неописуемый ужас. Вы, небось, уже и думать забыли о случайном знакомом, дальнобойщике, которого попросили при случае бросить письмо в ящик? Было это, я так думаю, месяца за три до «официальной» смерти Славки, когда вы еще не планировали его «убивать». Короче, тогда вы надумали, что самое надежное было бы отправить его с концами в какую-нибудь дальнюю область, чтобы потом он там якобы и сгинул. Для этого требовалось письмо с отдаленным штемпелем. До сего момента славкины письма чудесным образом обнаруживались без конвертов, почтой вы ни разу не пользовались. Чтобы получить отдаленный штемпель, нужно было отправить письмо с отдаленной почты. А кто может бросить его в ящик, расположенный за тридевять земель? Конечно, дальнобойщик! А где дальнобойщики водятся? Конечно, на трассе! А чем можно дальнобойщика ублажить, чтобы он на это согласился? Признаться, даже стесняюсь подумать, чем. «Ой, не надо, солнце, не надо прямо сейчас! Вот будет минутка, и бросишь» - так, наверное, вы ему говорили, после сеанса ублажения? Это чтобы он, чего доброго, в ближайшем же городе не отправил, а сперва куда подальше уехал. Хотя, может, я и зря фантазирую. Главное, в конце концов, не это. Главное то, что распрощавшись с вами, он о своем обещании начисто забыл. Вы подождали письма месяц, подождали два, да и поняли, что у этого водилы память короткая, и вообще все мужики козлы. А после и вовсе забыли о нем. Тем более, что у вас уже вызрел гениальный план окончательной и бесповоротной смерти Славки, после чего никакие письма будут не нужны. Но так как с этим дальнобоем вы своих планов не согласовали, то вот и вышел конфуз. Очевидно, знакомец ваш, покатавшись по стране туда-сюда и решив прибраться в кабине, вдруг обнаружил конверт. Вспомнил вас. Тем более, как раз наши места проезжал. На душе потеплело – небось, хорошо тогда вы его душу потешили, а в особенности тело. Подумал, что нехорошо как-то вышло – пообещал и замотал. А ведь обещание не бог весть какое. Не жениться же он на вас обещал, в самом деле, а всего-то письмецо в ящик кинуть. И вот в порыве великодушия, проезжая через Гривцы, ваш лысый толстяк в спецовке лично приходит на почту и отдает конверт. И еще строго-настрого наказывает, чтобы письмо не потеряли. Вот ведь какой я молодец, думает он. Другой бы точно письмо выкинул, а я свое слово держу! Да только вот хороша ложка к обеду. И своим прекрасным порывом он вам всю тщательно выстроенную схему порушил. Покойник-то внезапно ожил! И сразу все мечты о повышении Портнова, а заодно о переезде и квартире пошли прахом. Расследование пришлось возобновить. Так что ваша истерика в тот раз была вполне искренней.
И вот тут, мне кажется, вы допустили еще одну серьезную ошибку. Придали слишком большое значение этому письму. На вашем месте я бы просто сидел себе тихо. Так как новых писем не ожидалось, а Лысого не нашли, история забылась бы сама собой. Ну висяк и висяк. Что у нас, висяков мало? Но беда в том, что Портнов аккуратно пересказывал вам весь ход следствия, и тем сбивал с толку. От него вы узнали, что мы подозреваем у Славки сообщника, который решил продолжить его дело – шантажировать вас. Что не исключаем возможности, что сгоревший в сарае и похороненный рядом с Тумановым покойник был вовсе не Славиком, а настоящий Славик жив и продолжает писать вам письма. Узнав все это, вы заволновались и решили снова словом и делом «поддержать» наши версии. Мол, хотите сообщника – вот он, получайте новое письмо. На сей раз вы лично съездили в Черное, чтобы отправить письмо оттуда и чтоб конверт был со штемпелем. Разумеется, бросили вы его в почтовый ящик, а не как этот лысый дурак. Заодно получился такой прозрачный намек на черновскую славкину подругу Аньку Кудимову. Эта настойчивость указания на нее меня, кстати, очень смутила. На тот момент я вас уже слегка подозревал. И когда таинственный шантажист начал действовать в точности так, как мы давеча обсуждали в кабинете, сомнений не осталось – автор писем явно получал свежую информацию от Портнова. Оставалось проверить. И я решил устроить вам ловушку. Через Портнова передал, что таинственного отправителя писем видели в Нелидово. Намекнул, что в дальнейшем мы ждем его либо в Белом, либо в Андреаполе, либо в Оленино. И вы попались. Спеша подтвердить наши догадки, вы поехали отправлять письмо из Белого… Давайте-ка еще раз посмотрим, что вы там понаписали. – Я развернул письмо. «марина кароче ты поняла мне деньги нужны скоро заеду под новый год сынишку позравлю ты готовся скоро встретимся мне нужно 200 рублей где хочешь достань ну ладно потом напишу когда и где жорку поцелуй твой муж вячеслав». Интересно, и что бы вы стали делать под новый год? Написали новое письмо, с переносом расплаты на восьмое марта? А потом – на первое мая? Словом, возвращаюсь к моему первому вопросу: сколько времени вы еще собирались мурыжить нас этими письмами? А, Марин Николавна? Вы меня слышите? Скажите что-нибудь, а?
Я нагнулся к ней. И тут случилось то, чего я вообразить не мог. Марина не просто подняла голову – она взвилась, как кобра в стойке. Глаза сверкали в неистовой злобе, а в пасти металось острие длинного раздвоенного языка. Потом, конечно, я понял, что это был не язык, я двойная шпилька, которую Марина потихоньку достала из сумочки. Но последнее, что увидел мой правый глаз, была именно оскаленная змеиная морда. Нет, мне не показалось, а так оно и было. А потом его залило кровавой краской боли, и наступила темнота. Причем на тот момент – в обоих глазах. Сквозь боль и собственный истошный крик я слышал мат, стоны и глухие удары. Потом, уже спустя пару недель, выписавшись из больницы и увидев Портнову на допросе, я имел возможность оценить, как ее отмудохал Никитенко. Сломанный нос, выбитые зубы – теперь уж точно новые мужья ей не светили, особенно после освобождения через энное количество лет. Спасибо сержанту – он спас мне тогда если не жизнь, то второй оставшийся глаз точно. А впрочем, я сам кругом виноват. Знал ведь, что эта бабенка – сущее исчадие ада. Так почему не одел сразу наручники? Покрасоваться решил? В Шерлока Холмса поиграть? Ну вот и доигрался. С тех пор хожу со стеклянным глазом. Иногда черную повезку одеваю. Внукам очень нравится. Говорят – “дедуля пират”. Ха-ха.
Собственно, на этом воспоминания можно и закончить. Хотя нет, еще один был момент забавный. Где-то спустя месяц после того дня поймали коллеги нашего Черта Лысого. Ну то есть не поймали, так как он реально был не при делах, а вежливо задержали и привезли на допрос. Как я и думал, он был дальнобойщиком, причем гонял грузы аж из Нальчика. В наши края заглядывал нечасто. И вот один раз на трассе подсадил женщину. Она оказалась сговорчивой, дала ему, все что просил, в придорожном леске, и даже денег не взяла. Растроганный, наш Лысый (хоть убей, не помню, как его звали) согласился исполнить маленькую просьбишку – отправить с ближайшей почты письмо от ее брата к его жене. Мол, они в деревне живут, до почты далеко тащиться, а невестка у родителей в С…ске сейчас, рожать приехала. Да-да, конечно, не вопрос! Взял он письмо, да вот вспомнил о нем, только когда невестка уже, должно быть, давно родила. Но решил, что лучше поздно, чем никогда. Авось невестка, Бережная Марина Николаевна то есть, решит, что это на почте письмо замотали. И опять же будет рада теплые слова от своего мужа, Бережного Славки, получить. В крайнем случае родители ей письмо обратно в деревню перешлют. Небось редко ее муженек ласкает. Знамо дело, как тут по деревням мужики пьют…. На очной ставке, несмотря на перебитый Никитенкой нос, Лысый Маринку опознал. Чего я все это рассказываю? Да тоже, наверное, похвалиться хочу, какой я был тогда умный и прозорливый. Я ведь на том допросе тоже присутствовал. В уголке сидел, сова одноглазая, и единственным глазом хлопал. Допрашивал, конечно же, не Портнов. Он, как только все раскрылось, написал рапорт и свалил к себе в область. Уже оттуда заочно оформил с Маринкой развод и отказался от усыновления Жорика. Будь его воля, он бы и фамилию свою у Маринки забрал, так же как и свои вещи увез. Но не вышло. Да и карьера Портнова после того случая как-то застопорилась. Даже не потому, что сожительствовал с убийцей, синей бородой в юбке, и не распознал. А потому, что теперь скрыть свою тупость было невозможно. Впрочем, насколько я знаю, он еще несколько лет проторчал в милиции, потом выбрался в какие-то средней руки партийные начальнички, ну а потом грянула перестройка, потом 1991 год. Что с ним стало потом, я не знаю, да и знать особо не хочу.
Жорик остался на попечение бабушек. Славкина мать, Наталья Петровна, настояла вернуть ему фамилию родного отца. Хотя как по мне, лучше бы он оставался Тумановым. Из всех трех папок Вадька единственный его по-настоящему любил. А потом маринкина мать обменяла квартиру и уехала в Свердловск к сыну, маринкиному старшему брату. После всего, что случилось, в С…ске им невозможно стало жить. Все пальцами показывали, за спиной шушукались. А маринкин брат в Свердловске офицером служил. Так, говорят, и пошел Жорик по военной части.  Последнее, что я о нем слышал, что женился он, и дети есть.
Я тоже скоро уехал из С…ска. Из милиции уволился. Не только потому, что без глаза, а просто опротивело все это. Поступил в институт, познакомился с будущей женой, а потом поехали к ней на родину в Горький, он же Нижний Новгород. Зато старший сын – а он у нас такой традиционный, воцерковленный – с юности большой город возненавидел, искал единения с природой и все такое прочее. Нашел жену себе под стать, и они вместе уехали работать в Центрально-Лесной заповедник. Сейчас у них пятеро детей, ждут шестого. И это, думаю, не предел. Мы с женой их частенько навещаем. Сын всякий раз заводит песню о том, что и нам нужно покинуть каменные джунгли и переселиться к ним в деревню. Жена, может, и поехала бы, но я стою на своем – ни за что. Спасибо, насмотрелся я на провинцию. Она в сто раз злее, чем город.
А Никитенко, кстати, остался в С…ске. В 90-е ушел из милиции, затеял строительный бизнес, разбогател. Занялся благотворительностью, открыл заведение под названием “Центр социальной реабилитации детей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации”. Или как его называют в народе – детский приют. Клиентура понятно такая – дети алкоголиков. В С…ске такого добра всегда было навалом. Приманивает он своих клиентов компьютерными играми и хорошим интернетом, так что к нему еще очередь стоит. Понятно, лучше бы вместо интернета был футбол, но что ж поделаешь. В сравнении с тем, что у них дома творится, контрл страйк - явно меньшее из зол. Мишка Никитенко - вообще единственное, что может примирить меня с С…ском. Кто бы мог подумать, что он так эволюционирует? Был ведь угодливым прыщом, Портнову в рот смотрел. А теперь в церковь ходит, курить бросил, детей спасает. Про мой второй глаз уже не говорю – я ему по гроб жизни благодарен. Обычно Мишка наведывается ко мне в гости в начале лета, как распихает своих подопечных по лагерям. А я приезжаю к нему осенью, в октябре-ноябре, прибраться на маминой могиле. Еще двадцать лет назад ее участок был крайним, у леса, а сейчас она чуть ли не в центре кладбища лежит. С…ск медленно, но верно вымирает и перекочевывает на погост. Еще лет десять, и мертвых станет больше, чем живых. Но меня это совсем не огорчает, в отличие от Мишки или моего сына, который проповедует возрождение малых поселений и «естественную жизнь».
Через тропинку от маминого квартала находится старый участок, который захоранивали в 80-е. Здесь, среди разросшихся кленов и кустов можжевельника, можно отыскать два холмика рядом. На каждом кресте – по две овальные фотографии. В одной могиле лежит Славка и Наталья Петровна Бережные, в другой - Вадька Туманов и его мать. Когда я возвращаюсь от мамы, захожу к Тумановым, убираю сухие листья, протираю крест и потрескавшуюся эмаль, втыкаю в засохшую глину несколько искусственных цветов. Говорят, родственников у них не осталось. У Бережных вроде бы тоже, но соседняя могила не выглядит заброшенной. Как будто кто-то изредка ее навещает. Возможно, это мишкины воспитанники. Он их иногда натравливает на общественно-полезные дела. А может – кто знает? – это Жорик Бережной в Екатеринбурге про своего папашу непутевого вспоминает. Хотя это вряд ли. В С…ске наследование памяти по мужской линии не осуществляется. Разве только по женской.
Вам, наверное, интересно узнать, что стало с Маринкой? А я и сам не знаю. В 198… году суд дал ей за двойное убийство и мой выбитый глаз 17 лет колонии. Теоретически она могла освободиться в 90-х. Но так как в С…ске она больше не появлялась, я предпочитаю думать, что до конца срока она не дожила. Мне как-то неприятно было бы знать, что та змеиная морда, которую последней увидел мой глаз, еще где-то существует на свете, пусть и постаревшая, пусть и спившаяся. Да будь ее могила неподалеку от моей мамы, мне и то было бы не по себе. Пусть она лучше исчезнет без следа.