Детская комната

Десять моих детских лет мы жили с бабушкой Вассой в одной комнате. У нас там стояли два одежных шкафа, две кровати, позже появился письменный стол.

"Современный" трехстворчатый шифоньер из светлой фанеры мне очень нравился. Посередине было укреплено большое зеркало, в которое я любила корчить рожи. На пыльном "потолке" шкафа жил мой невидимый приятель, домовой Марей. Взрослые отмахивались от моих расспросов, и я поняла, что они ничего не знают ни про него, ни про его странное имя.

Через каких-то пятьдесят лет в музее Достоевского я увидела иллюстрацию к рассказу Фёдора Михайловича ..."Мужик Марей"! Это было удивительно и очень радостно: мой домовой прислал привет из детства.

Бабушкин шкаф был двухстворчатым. Но без зеркала и старым. Окрашенный в темно-коричневый цвет, с металлическими ручками-петельками, он казался мне тогда мрачной громадиной, как будто в его недрах лежит не только одежда, но и его большое прошлое.

Слева было отделение с полками, а в большой части на круглой палке висели на "плечиках" бабушкины сарафаны и блузки, которые она называла кофтами. Под этими двумя "подъездами" шкафа находились комодные ящики, большой и поменьше. Не могу вспомнить, что в них хранилось, редко открывала.

Боковая дверца бабушкиного шкафа была украшена небольшой, чуть больше открытки, картинкой. На стекле кто-то нарисовал прозрачные синие и красные цветы, а позади рисунка вложил мятую фольгу, которая таинственно мерцала цветными пятнами. Это сказочное окошко примиряло меня с пугающей мебелью и запахом нафталина, прорывавшемся из неё на свободу при каждом открывании.

Наши с бабушкой кровати стояли углом. Над моей нависала большая репродукция натюрморта Хруцкого в золоченой раме. Я любила, укладываясь спать, смотреть на нее и превращать цветы на картине в других персонажей. Например, там была такая роза, которая на самом деле была мудрым филином. Наклонив голову, с доброй улыбкой он смотрел на меня через круглые очки. Сейчас подумала, а были ли очки? На розе-то?

Когда делали уборку, картину снимали со стены. Вытирали пыль. А у меня складывалось ощущение прикосновения к какой-то семейной тайне.

Сами посудите. Вот раскрыла объятия рама. От нее вглубь картины уходили нарисованные стол с вазой, цветами и фруктами. Переворачиваем. И что мы видим? Какая-то картонная коробка с растопыренными боками, обклеенная бумагой. Несколько раз я спрашивала, что там внутри. Взрослые пожимали плечами и говорили "картина". Какая? Другая? Спрятанная, что ли? А от первой картины рама где? Не может же быть, чтобы золотую раму просто так заклеили? Тайна. Очень хотелось отковырять бумагу и посмотреть. Но картину сразу же поднимали вверх. Верёвочку, на которой она висела, привязывали к гвоздю, и секрет оставался нераскрытым.

Я, наверное, была весьма вертлявым ребенком, и чтобы одеяло не падало на пол, папа вечером вставлял между прутьями железных спинок кровати деревянную доску. Мне она нравилась. Гладкое тёплое дерево шириной сантиметров двадцать. Можно перелезть через заборчик, а можно вынуть и положить на пол. К доске приятно было прижиматься коленками, не то, что к холодной стене. Когда мне подарили выжигательный прибор, я на этой доске много чего изобразила. И еще на ней сидели гости, когда стульев не хватало. Мужчины с папиной работы приходили после демонстрации отметить Первомай или седьмое ноября. На две табуретки клали мою доску, накрывали домоткаными дорожками, получалась лавка. Всем хватало места.

Бабушкина кровать была пружинной, но мне не разрешалось на ней прыгать. Просто потому, что на кроватях только спят. Это правило.

Между своей кроватью и деревенским шкафом бабушка впихнула тумбочку и развесила над ней в получившемся углу иконы и старые черно-белые фотографии. На карточках какие-то бородатые дядьки в высоких шапках и тётки в черных панамках с платками. Все они были строгими и украшены цепочками с крестами. Может, это были бабушкины друзья? Но к нам в гости они не приходили. Наверно, для красоты тут повесила. Есть же у некоторых девочек фото артистов?

Иконы были разных размеров. На одной изображена грустная женщина с мальчиком на коленях. Парочка была покрыта серебряной одеждой как будто из фольги от шоколадок. Справа и слева от них под стеклом находились два бумажных цветка, к одному из которых была привязана ниточкой старая свечка. На взгляд семилетнего профессионала, изготовившего штук пять розанов, цветочки были так себе.

Других икон, кроме этой и еще одной, не помню.

А больше всех мне нравилась иконка с краю.

Дедушка в светлом платье, с шапкой и с желтым кружком вокруг неё сидел на пенёчке в лесу, собирался перекусить. А к нему пришёл медведь. Стоял рядом с дедушкой и натурально чавкал его хлеб.

Время от времени я подбегала посмотреть, досталось ли дедушке самому хоть корочка. И постоянно в моем мультике медведь жевал протянутый Серафимом Саровским хлеб. В скучные дождливые дни мне даже казалось, что вредный медведь нарочно не уходил, чтобы меня позлить. Хитро так посмотрит на меня и снова челюстями:"Чам-чам". А дедушка только тихонько вздыхал и кормил. Жалел животинку, не иначе.

Когда я стала постарше, внезапно обнаружила, что и святой, и мишка, и лес — все нарисованное и ничуть не шевелится. Стало немножко жаль, что чудо живой картинки ушло вместе с детством.

После похорон бабушки выкинули деревенский шкаф, который оказался рассадником клопов.

Мою кроватку отдали младшему брату, а мне купили новую, взрослую.

В нашей школе парты были горизонтальные, а я в кино видела наклонные. Папа привез с работы списанный чертежный стол с наклоном, как я хотела. Мне его покрасили голубой эмалью, и я писала и рисовала за ним все школьные и студенческие годы. Подружки завидовали обширной столешнице.

А еще через несколько лет наша семья переехала в другую квартиру. Множество вещей исчезли из виду. Секрет спрятанной картины затерялся вместе с нею.

Когда бываю в родном городе, непременно прохожу около старой хрущевки на улице Ленина. Отыскиваю глазами наши окна на третьем этаже. И передаю детству привет.

Елена Воробьева
Литературный редактор Алена Косенко