Зритель в нулевом ряду

  Сначала был запах. Не озона, не гнили и не стерильной больничной хлорки, которой обычно пахнет конец. Пахло старым бархатом, пылью, нагретой лампой проектора и немного — жженым сахаром.

  Я открыл глаза. Темнота была не абсолютной, а мягкой, фактурной. Я сидел в кресле. Руки сами нащупали подлокотники — потертая ткань, под которой угадывалось жесткое дерево. Спина ощутила знакомый прогиб. Это было театральное кресло, но не из тех современных пластиковых ковшей, что стоят в мультиплексах, а из старых, советских, глубоких и тяжелых, какие бывали в ведомственных ДК.

  Я был один. Огромный зал уходил куда-то ввысь и вширь, но я не видел стен. Только ряды пустых кресел впереди, уходящие в смутную дымку.

— Ну вот ты и пришёл, — голос раздался прямо за затылком.

  Я не вздрогнул. Это было странно, но адреналин не ударил в кровь. Сердце (если оно у меня еще было) билось ровно, медленно, как метроном. Голос был не мужским, но и не женским; каким-то спокойным, лишенным возраста и окраски. Так говорят дикторы, когда объявляют, что рейс задерживается навсегда.

— Ты кто? — спросил я. Мой собственный голос прозвучал глухо, словно вата поглотила звук.
— Ты знаешь, — ответило Оно.

  Я знал. Это знание лежало во мне тяжелым холодным камнем. Это  Смерть. Не старуха с косой, не ангел, не скелет. Просто Голос в ряду сзади. Тот, кто всегда сидел за спиной, пока я жил.

— Я умер? — спросил я. Вопрос был техническим, без трагизма.
— Скажем так: сеанс окончен, — ответил голос. В нем не было иронии. — Титры прошли. Свет еще не включили.

  Впереди, там, где должна быть сцена, загорелся экран. Он не вспыхнул, а проявился, как проявляется изображение на фотобумаге в красной комнате. Экран был гигантским, занимая все поле зрения.

— Что это? — спросил я.
— Хроника, — ответил Голос.
  На экране появилось изображение. Оно было невероятно четким, гиперреалистичным, ярче, чем сама жизнь. Я увидел комнату. Обычную кухню с бежевыми обоями. За столом сидел дядя. Мой дядя, который умер полгода назад от инсульта.

  Я помнил его похороны: желтое лицо, запах ладана, холодный лоб. Но здесь, на экране, он был живым. Или... почти живым. Он сидел перед чашкой остывшего чая и смотрел в окно. Но за окном ничего не было. Белая муть.

— Где он? — спросил я.
— В своей памяти, — ответил Голос. Он объяснял охотно, обстоятельно, словно экскурсовод в музее, где экспонаты нельзя трогать. — Он перебирает варианты. Смотри на его руки.

  Дядя Витя поднял руку, чтобы взять чашку. Но его пальцы прошли сквозь керамику. Он нахмурился, попробовал снова. Получилось. Он отпил. Лицо его разгладилось.

— Он не понимает? — спросил я.
— Понимает. Но инерция восприятия слишком сильна, — пояснил Голос. —   Он конструирует реальность из остаточных сигналов. Он сейчас проживает то утро, когда не успел помириться с женой. Он будет пить этот чай, пока не простит себя. Или пока не устанет.
— Это ад?
— Нет. Это хуже. Монтаж. Он пытается смонтировать финал, который его устроит.

  Я смотрел на дядю Витю. В жизни он был шумным, веселым, любил выпить. Здесь он был сосредоточен и тих. Он создавал вокруг себя мир: вот появилась сахарница, вот тикают часы. Он усилием воли держал эту иллюзию.

  И тут меня осенило.

Я перевел взгляд с экрана на свои руки, лежащие на бархатных подлокотниках. Потом снова на экран. Потом закрыл глаза и вспомнил.

— Послушай, — сказал я, не оборачиваясь. — Я ведь жил. Я помню. Я купил мотоцикл в тридцать лет. Я проехал на нем до Байкала. Я помню ветер. Я помню, как он бил в грудь, как шумело в шлеме. Я помню запах мокрого асфальта под Иркутском. Я помню холод воды, когда я нырнул. Я помню вкус крови, когда разбил губу в драке.

— Помнишь, — подтвердил Голос. — И что?

— Это было реально! Я двигался. Я перемещался в пространстве. Я чувствовал километры, которые пожирали колеса. Я чувствовал усталость мышц.

  Голос помолчал. В этой тишине я услышал, как скрипнуло кресло подо мной.

— Ты никогда не покидал этого зала, — произнес Голос. Мягко, но так весомо, что слова показались материальными, - бегал кто-то другой… то есть бегал «не ты», а некое тело с руками и ногами, а ты всё время находился здесь…

  Я хотел рассмеяться, но смех застрял в горле.
— Чушь. Я был там. Я трогал мир.
— Ты получал сигналы, — поправил Голос. — Ты сидел здесь, в темноте своего черепа, в полной изоляции. А "экран" — твои глаза, твои нервы, твой мозг — транслировал тебе кино. Ты называл это "ветер", но это был лишь электрический импульс, пробежавший по нейрону. Ты называл это "боль", но это был лишь скачок напряжения в сети.

  Я уставился на погасший экран. Дядя Витя исчез. Теперь там была просто белая пелена.

  Мысль, которую подкинул Голос, начала разворачиваться, как ядовитый цветок.

  Вся моя жизнь. Мой бег, мои полеты во сне и наяву, мои путешествия. Я думал, что я — тело, которое несется сквозь пространство. Но на самом деле я всегда был только точкой наблюдения.

— Подожди, — прошептал я. — Значит, когда я летел в Таиланд... я не летел?
— Твое тело перемещали в металлической коробке, — бесстрастно ответил Смерть. — Но ТЫ? Ты — наблюдатель. Ты всегда оставался неподвижен. Ты просто менял декорации на экране. Ты менял канал. Ты переключал сенсорные потоки. Но сам ты... ты просто сидел и смотрел.

  Меня накрыло. Это было сильнее страха. Это было тотальное, сокрушительное изумление.

  Я вспомнил, как занимался любовью. Жар, сплетение тел, учащенное дыхание. Мне казалось, я растворяюсь в другом человеке.
— И это тоже? — спросил я. — Секс? Любовь?
— Самый мощный 5D-фильм в вашей фильмотеке, — согласился Голос. —   Полное погружение. Тактильные датчики на максимуме, выброс гормонов для усиления эффекта присутствия. Но ты — тот, кто осознавал это наслаждение — ты не двигался. Ты принимал данные.

— Мы просто стимулировали... — выдохнул я.
— Именно. Вы не жили в том смысле, который вкладываете в это слово. Вы не взаимодействовали с материей напрямую. Вы получали отчеты о взаимодействии. Вы — зрители, которые настолько увлеклись сюжетом, что забыли про кресло.

  Я посмотрел на экран. Теперь на нем начали мелькать кадры моей жизни. Вот я первый раз пошел в школу. Вот я целую девушку под дождем. Вот я стою на вершине горы.

  Раньше я смотрел на это с гордостью: "Я сделал это".
  Теперь я смотрел с ужасом и восторгом: "Мне показали это".

  Я был заперт в капсуле восприятия. Мои ноги, которые "прошли тысячи километров", были лишь фантомом в сознании, в тёмной комнате черепной коробки, куда никогда не попадал солнечный свет, где никогда не было ветра, да ничего вообще не было. Настоящий "Я" — это неподвижная масса, весом полтора кило в черепе под слоем тёплой жидкости… черная дыра, всасывающая и обрабатывающая информацию и выдающая её как свои переживания. Вот тем я был…

— Это гениально, — прошептал я. — И чудовищно. Зачем? Зачем такая сложная иллюзия движения, если мы стационарны?

— Чтобы вы не сошли с ума от скуки, — ответил Голос. — Вечность — это очень долго. Особенно ближе к концу. Статичность невыносима для сознания. Поэтому был придуман "Сюжет". Пространство, время, причинно-следственные связи. Это просто драматургия, чтобы развлечь Наблюдателя.

  Я откинулся на спинку кресла. Ощущение бархата под пальцами стало невыносимо острым.
— А сейчас? — спросил я. — Сейчас я трогаю подлокотник. Это тоже кино?
— Разумеется, — ответил Голос. — Ты уже отбросил тело, но привычка осталась. Ты смоделировал себе зал, кресло и даже меня.
— Тебя? — я напрягся. — Ты же Смерть.
— Я — Функция. Интерфейс. Ты задаешь вопросы — я генерирую ответы, исходя из твоей готовности их принять. Ты хотел глубокого, беспристрастного собеседника? Ты его получил. Хотел бы увидеть чертей — тут бы уже пахло серой.

  Я замолчал. Экран перед глазами начал пульсировать мягким светом.

  Вывод напрашивался сам собой. Если жизнь была фильмом, имитацией движения через стимуляцию нервных окончаний, то чем смерть отличается от жизни?

— Ничем, — ответил Голос, прочитав мои мысли. — Просто меняется носитель. Раньше кино шло через "мясной проектор" — глаза, уши, кожу. Теперь пойдет напрямую. Без посредников.

— И что мне теперь смотреть? — спросил я. Мне стало странно спокойно. Я принял правила игры. Я всегда любил кино.
— Что захочешь. Ты теперь сам режиссер, — сказал Голос. — Дядя Витя смотрит свою драму про прощение. А ты? Что ты хочешь увидеть?

  Я задумался. Я мог бы вернуть тот момент на Байкале. Или первую любовь. Или полететь в космос, куда не успел при жизни. Я мог создать любую симуляцию.

  Но вдруг меня пронзила новая, неожиданная мысль. Холодная и острая, как скальпель.

Если я — Наблюдатель... И если я всю жизнь просто смотрел кино, которое мне крутил мой мозг...
  А кто, собственно, сидит в соседних креслах?

  Я медленно повернул голову влево. Пусто.
  Я повернул голову вправо. Пусто.
  Бесконечные ряды пустых кресел.

— Эй, — позвал я Голос. — А где остальные?
  Тишина.
— Где миллиарды людей? Где мои родители? Где друзья? Если мы все в кинотеатре, то почему зал пуст?

  Голос молчал дольше обычного.

— Зал не пуст, — наконец произнес он. И в этот раз в его тональности что-то изменилось. Появилась нотка... сочувствия? Или усталости?
— Я никого не вижу, — сказал я.
— Потому что здесь только одно кресло.

  Смысл этих слов доходил до меня медленно, как тяжелый поезд.

— В смысле — одно? — переспросил я. — Ты сказал, что мы зрители.
— Я сказал "Ты". Я не говорил "Мы".

  Экран вспыхнул ослепительно белым. И в этом свете я вдруг увидел структуру зала. Здесь не было рядов. Здесь не было стен. Здесь была только одна точка присутствия.

— Подожди... — у меня перехватило дыхание, которого не было. — Хочешь сказать, что я здесь один? Совсем? А все те люди? Жена? Дядя Витя? Прохожие?

— Персонажи, — ответил Голос. — Сложные, прописанные, автономные, но — персонажи.
— Нет! — крикнул я. — Они чувствовали! Они любили меня! Они делали мне больно!
— Это делало фильм интересным, не так ли? — парировал Голос. — Разве интересно смотреть кино, где массовка картонная? Нет. Тебе нужен был реализм. Ты создал для себя идеальную симуляцию множества, чтобы не чувствовать одиночества.

  Я вцепился в подлокотники так, что фантомные пальцы побелели.
— Значит, я все выдумал? Весь мир? Историю? Войны? Искусство?
— Ты стимулировал себя. Ты — единственное существующее Сознание. Ты разделил себя на миллиарды осколков, чтобы сыграть в прятки с самим собой. Чтобы забыть, что Ты — Един.

  Меня трясло. Это была не просто смерть человека. Это был крах вселенной.
— А ты? — крикнул я назад, не оборачиваясь. — Кто тогда ты? Если я один, то кто со мной разговаривает?!

  Повисла долгая пауза. Такая плотная, что ее можно было резать ножом.

— Обернись, — сказал Голос. Уже не сзади. А отовсюду.

  И я обернулся.

  Сзади не было никого. Ни фигуры в капюшоне, ни тени, ни динамика.
  Там стояло зеркало. Огромное, во всю высоту зала, черное зеркало.

  Я посмотрел в него.
  В кресле никого не было. Кресло было пустым.

  И тогда я понял.
  Нет никакого "Я", которое сидит и смотрит.
  Есть только Экран. И есть Луч Света.

  Я не зритель.
  Я — Проектор.

— А теперь, — прозвучал Мой Собственный Голос, исходящий из пустоты, — запускай следующий фильм. Этот жанр "Человеческая жизнь" был неплох, но мы начинаем повторяться. Давай попробуем что-нибудь из научной фантастики. Или станем ветром. Настоящим ветром, а не тем, кто его чувствует.

  Щелчок.
  Темнота.
  И новый запах. Запах метана, красной пыли и двух солнц над горизонтом.

  Сеанс продолжается…