СЕРДЦЕ КАМЕННОЙ БОГИНИ
Часть Первая: ЗОВ ПЕСКОВ
Глава 1: Самархан – город шёпота и бирюзы
Самархан встретил Конана не восточной негой, а пылью, шумом и запахом тревоги. Воздух, казалось, вибрировал от тысяч голосов на базаре, от звона медных тарелок ремесленников, от резких окриков стражников в чешуйчатых доспехах. Но под этим гулом жизни Конан, чьи чувства были обострены недавними битвами с не-человеческим, уловил иное — сдержанный, испуганный шёпот. Шёпот о снах. О знамениях. О том, что в древних руинах на окраинах княжества по ночам зажигаются огни, которых не тушит ветер.
Он оставил коня в караван-сарае «У Трёх Лун» (хозяин, хитрый хорезмиец с глазами, как у старой лисы, взял плату серебром, не глядя на клинки) и отправился искать работу или, по крайней мере, источник этих тревожных слухов. Золото, полученное в Велуции и от караванной службы, таяло, а сидеть без дела было не в его натуре.
Он пришёл в район, известный как «Квартал Звездочётов», где узкие улочки вились между высокими, слепыми стенами домов, а в воздухе пахло пылью древних свитков, ладаном и чем-то ещё — озоном, как перед грозой. Здесь, в небольшой, убогой таверне «Пьяный Астроном», информация продавалась дешевле, чем вино.
Конан занял стол в углу, заказал кувшин крепкого хорезмийского пива и стал наблюдать. Клиенты были специфические: тощие переписчики с чернильными пятнами на пальцах, торговцы редкостями с беспокойными глазами, пара наёмников с туранскими саблями у пояса, говоривших на странном, щёлкающем наречии.
Именно их разговор привлёк его внимание.
– ...говорят, старый Малик, тот, что копается в курганах у Чёрных скал, нашёл не артефакт. Нашёл дверь. И она приоткрылась.
– Бредни. Какие двери в курганах? Могилы и есть могилы.
– Не в кургане. Под ним. Он нанял землекопов, те пробили пол пещеры... и ушли вниз. Вернулся один. Сошёл с ума. Кричал о «каменных снах» и «глазах в глубине».
– И что Малик?
– Малик закрыл лагерь, выгнал всех, а сам сидит там с кучкой верных головорезов. Ждёт чего-то. Или кого-то.
Конан медленно отхлебнул пива. «Каменные сны». Фраза отдавалась в нём ледяным эхом. Он вспомнил каменные лики нагов, их безжизненную, минеральную плоть. Это могло быть совпадением. А может и нет.
Он поднялся и подошёл к столу наёмников.
– Этот Малик. Где его найти?
Наёмники обернулись. Их глаза, узкие и жестокие, оценили его.
– А тебе зачем, чужак?
– Возможно, он нанимает сильные руки. У меня они есть, – Конан показал рукоять своего меча.
– Малик не нанимает с улицы. Он боится шпионов князя. Или... других.
– Других?
Наёмник понизил голос.
– Говорят, за его находкой охотятся не только люди. Приходили странные... покупатели. С севера. Глаза у них, как у змей, а кожа холодная, как камень. Предлагали золота гору. Малик отказался. С тех пор его лагерь охраняют как крепость.
Змеиные глаза. Холодная кожа. Наги. Они и здесь. Значит, связь с прошлым была не случайной. Они искали что-то родственное. Или того же «архитектора», что был в Велуции.
– Где лагерь? – повторил Конан, и в его голосе зазвучала сталь.
Наёмник пожал плечами.
– День пути на северо-запад. У подножия Чёрных скал, там, где каньон расходится веером. Но пройти туда... сомневаюсь. Малик перекрыл единственный вход завалами и поставил лучников.
Конан кивнул, бросил на стол медную монету за информацию и вышел. План созревал быстро. Он не будет прорываться через завалы. Если Малик боится и чего-то ждёт, значит, у него есть враги. А где враги, там можно найти и союзников. Или хотя бы использовать их суматоху в своих целях.
Он направился в другую часть города — к старой, полуразрушенной цитадели, где теперь располагалась казарма городской стражи и, по слухам, офис княжеского шпионажа. Если князь опасался и Малика, и «странных покупателей», значит, у него могли быть люди, заинтересованные в том, чтобы всё это прекратить. А государственные люди всегда платят золотом.
У ворот цитадели, у тяжёлых, окованных железом створок, стояли двое стражников в хороших доспехах и с длинными алебардами. Их взгляды остановились на Конане.
– Проход запрещён, чужеземец. По делам – к приказной избе на базаре.
– Моё дело не для приказных изб, – сказал Конан, останавливаясь в паре шагов от них. – Я принёс вести о Малике-землекопе и о тех, кто за ним охотится. Вести, которые стоит донести до ушей того, кто правит в этой крепости.
Стражи переглянулись. Один из них что-то прошептал другому, и тот скрылся за воротами. Через несколько минут он вернулся и кивнул.
– Следуй за мной. Говори только когда спросят.
Конана провели через внутренний двор, где солдаты тренировались с оружием, и ввели в низкое, прохладное здание из темного камня. Внутри, в кабинете, за столом, заваленным свитками и картами, сидел человек. Не воин. Учёный или чиновник. Средних лет, с умным, усталым лицом, острым носом и пронзительными карими глазами. На нём был простой, но дорогой халат из темно-синего шелка.
– Я – Дарий, главный архивариус и... советник его светлости по особым делам, – представился он, жестом предлагая Конану сесть на табурет. – Говорите. Что вы знаете о Малике?
Конан изложил суть, опустив детали о нагах и своих прошлых битвах. Он сказал лишь, что слышал от наёмников о находке, о «странных покупателях» и о том, что Малик заперся и чего-то ждёт.
Дарий слушал внимательно, постукивая пальцами по столу.
– Ваша информация... совпадает с нашими опасениями. Малик — авантюрист и грабитель могил, но не дурак. Он наткнулся на нечто, что напугало его самого. И он прав, что боится. Эти «покупатели»... мы знаем о них. Они появляются в княжестве уже несколько месяцев подряд. Расспрашивают о древностях, о местах силы времён «до Потопа». Платят золотом, но их золото... оно странное. Тусклое, холодное. – Он взглянул на Конана. – Вы, судя по вашему виду, человек действия, а не праздных разговоров. Что вам нужно?
– Работа, – честно сказал Конан. – Малик сидит на чём-то опасном. Вы хотите знать, на чём именно, и, возможно, изъять это. Я могу добраться до него. Незаметно. И узнать.
– Почему вы? У нас есть свои люди.
– Ваши люди — солдаты или шпионы. Их заметят. Я — чужак, наёмник. Малик, возможно, ещё нанимает. Или я могу пробраться туда, когда начнётся суматоха, если ваши люди решат атаковать.
Дарий размышлял минуту.
– У нас нет приказа атаковать. Князь... не хочет открытого конфликта. Он надеется, что Малик либо сбежит, продав свою находку, либо умрёт, унеся тайну с собой. Но последнее кажется маловероятным. – Он вздохнул. – Хорошо. Я дам вам шанс. Не официальный. Если вас поймают — мы вас не знаем. Но если вы узнаете, что именно там нашли, и, что более важно, кто эти покупатели и чего они хотят... вам заплатят. Щедро. Хватит, чтобы купить небольшой дом или уехать куда угодно.
– Договорились, – сказал Конан.
– Есть одно «но», – добавил Дарий, его взгляд стал тяжёлым. – Мы посылали одного человека. Неделю назад. Он не вернулся. Его нашли вчера на окраине города. Он был... пуст. Не мёртвый. Живой. Но его разум был стёрт. Он не помнил ничего, даже своего имени. И на его левой ладони был шрам. Как будто от ожога в форме спирали.
Конан почувствовал, как холодная игла пронзает его спину. Он невольно сжал правую руку, где на коже лежал его собственный, побелевший шрам.
– Покажите мне.
Дарий кивнул и вывел его в соседнюю комнату — нечто вроде лазарета. На кушетке лежал молодой человек, его глаза были открыты и смотрели в потолок с пустым, детским любопытством. Дарий осторожно приподнял его левую руку.
На ладони, точно в центре, был шрам. Не грубый, как у Конана, а тонкий, изящный, будто выжженный раскалённой проволокой. Спираль, рассекающая круг. Перевёрнутый и искажённый символ разрыва, который нёс Конан на амулете.
Это была не просто метка. Это было сообщение. Или вызов.
– Вам всё ещё интересно? – тихо спросил Дарий.
Конан не ответил сразу. Он смотрел на пустые глаза шпиона, на изящный, зловещий узор. В его памяти всплыли пение нагов, холод «Сердца Ашшура», голос Архитектора. Война не закончилась. Она пришла за ним. Или он сам, не зная того, пришёл к ней.
Он разжал кулак и посмотрел на свой шрам.
– Да, – сказал он, и его голос был твёрдым. – Теперь мне ещё интереснее.
Он получил от Дария грубую карту местности, мешочек с серебром на расходы и предупреждение быть осторожным. Выйдя из цитадели, Конан направился не в караван-сарай, а в Квартал Звездочётов, к одной из лавок, где продавали старые карты и книги. Ему нужна была не карта. Ему нужна была информация о символах. О спиралях, кругах и о том, что может стереть разум человека, оставив на его плоти свой знак.
Пока он шёл, он чувствовал на себе взгляды. Не только любопытные взоры горожан. Что-то иное. Холодное, внимательное, скрытое в тени глухой стены или за решёткой узкого окна. Наги уже знали, что он в городе. Игра началась. И на этот раз ставки были выше, чем золото князя. Речь шла о его разуме. О его душе.
Глава 2: Узоры на песке и в памяти
Лавка старьевщика-картографа называлась «Свитки и Сферы». Внутри пахло пылью, старым пергаментом и сушеными травами, которые жгли, чтобы отогнать насекомых. Хозяин, древний старик с глазами, будто выцветшими от долгого чтения при свечах, не проявил ни малейшего удивления при виде огромного варвара.
– Ищешь дорогу или судьбу, сын Севера? – проскрипел он, не поднимая головы от разложенной на столе карты звёздного неба.
– Ищу смысл, – сказал Конан, доставая из кармана клочок пергамента, на котором Дарий нарисовал копию спирального шрама. – Что означает этот знак?
Старик взглянул. Его высохшие пальцы дрогнули. Он медленно снял с носа очки и поднёс рисунок к самым глазам.
– Где ты это видел? На камне? На бумаге? На… плоти?
– На плоти живого человека, чей разум был стёрт.
Старик глубоко вздохнул и отложил рисунок, словно он был раскалённым.
– Это не просто знак. Это слово. На языке, который старше камня. Языке Тверди. – Он поднял на Конана свой мутный взгляд. – Ты говоришь с теми, кто строил свои города не из глины и дерева, а из снов, высеченных в граните?
Конан вспомнил зал «Сердца Ашшура», спирали на стенах. «Звездные Дети».
– Расскажи.
– Легенды, только легенды, – пробормотал старик, но его голос приобрёл ритмичность сказителя. – Говорят, до людей, до зверей, даже до драконов, мир был другим. Твердым. Неподвижным. И в этой тверди жили Сущности Камня. Они не рождались и не умирали. Они… вспоминали себя в новых формах. Их письменность была не чернилами, а изменением структуры материи. Этот знак… – он ткнул пальцем в спираль, – …означает «Память». Но не ту, что хранится в голове. Память вещества. Память камня о том, кем он был, когда мир был молод. Тот, кто носит такой знак на коже… его собственная память вытесняется. Заменяется древней, чужой. Он становится сосудом для снов камня.
Конан почувствовал ледяной ком в желудке. Это объясняло пустые глаза шпиона. И это было страшнее любого проклятия. Не просто убийство разума — его подмена.
– Кто может наложить такой знак?
– Те, кто помнит язык Тверди. Или те, кто служит им. В легендах говорится о «Слушателях Пустоты» — существах, что могут слышать шёпот древних камней и говорить с ними. Они приходят в мир живых, чтобы разбудить спящих и… вернуть мир в состояние покоя. Вечного, безжизненного покоя.
Слушатели Пустоты. Наги? Или нечто ещё более древнее, что использовало нагов, как раньше использовало Арибала и гибридов?
– Как защититься?
Старик пожал плечами.
– Не знаю. Сильная воля, возможно. Или… противоположный символ. Если этот — «Память», то должен быть знак «Забвения» или «Молчания». Но такие знания не записывают в книги, которые может купить любой. Их охраняют. Или они потеряны.
Конан бросил на стол серебряную монету.
– Если вспомнишь что-то ещё — я буду в караван-сарае «У Трёх Лун».
Он вышел на улицу, его мысли лихорадочно работали. Малик раскопал не просто артефакт. Он раскопал «дверь» к этим «Сущностям Камня» или к их Слушателям. И теперь они чистили территорию, стирая разум любопытных. А наги… наги были их слугами или союзниками в этом «возвращении».
Нужно было действовать быстро. Не ждать, пока князь решится на что-то. Нужно было попасть в лагерь Малика до того, как его постигнет судьба шпиона, или до того, как «покупатели» решат забрать своё силой.
Он вернулся в караван-сарай, собрал свои вещи, рассчитался и вывел коня. Дорога на северо-запад вела из города через плодородные долины, которые быстро сменялись холмистой, каменистой пустошью. К вечеру он достиг подножия Чёрных скал — мрачного, зубчатого хребта из вулканического базальта. Воздух здесь был суше, холоднее. Согласно карте Дария, каньон с лагерем Малика был в получасе езды.
Конан оставил коня в укрытии, в сухом овраге, накормил и напоил его, привязав покрепче. Дальше он пошёл пешком, используя скалы как укрытие. Сумерки сгущались, окрашивая камни в цвета крови и пепла.
Он нашёл каньон — глубокую расщелину в скале, вход в которую, как и предупреждали, был перекрыт завалом из колючего кустарника, брёвен и камней. За завалом виднелся слабый свет костров и силуэты двух стражников на импровизированной вышке.
Конан начал обход. Скалы по краям каньона были крутыми, но не отвесными. Для киммерийца, выросшего в горах, это была не стена, а лестница. Он медленно, бесшумно карабкался вверх, цепляясь за выступы, пока не достиг кромки обрыва над лагерем.
Внизу, в самом узком месте каньона, расположился лагерь. Несколько палаток, сложенные ящики с инструментами, пара повозок. Костры горели ярко, но людей было мало. Гораздо меньше, чем нужно для серьёзных раскопок. Человек десять, не больше. Все они выглядели нервными, постоянно поглядывая на темноту за пределами круга света. В центре лагеря, у самой стены каньона, зияло чёрное отверстие — вход в раскоп. Перед ним, на складном стуле, сидел толстяк в дорожном плаще поверх роскошной, но запачканной землёй одежды. Малик.
Рядом с ним стоял человек, который явно не был землекопом. Высокий, сухой, в тёмных, простых одеждах, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Он что-то говорил Малику, и тот яростно качал головой, жестикулируя.
Конан прислушался. Ветер доносил обрывки фраз.
– …не отдам! Это моё! Я нашёл!..
– …ваша жизнь ничего не стоит, если вы не отдадите то, что пробудили… Оно не для таких, как вы…
– Убирайся! Мои люди…
В этот момент из темноты за лагерем вышла фигура. Не спеша, плавно. Она была одета в тёмный плащ, но её походка была неестественно скользящей. Она подошла к краю света костра и откинула капюшон.
Это был не наг. По крайней мере, не такой, как в Велуции. Это был человек… или его подобие. Лицо было бледным, почти синеватым, черты — заострёнными, а глаза… глаза были сплошными, тёмными, как обсидиан, без зрачков и белков. Он поднял руку, и в свете огня Конан увидел, что его длинные, тонкие пальцы заканчивались не ногтями, а острыми, как шипы, кристаллическими наростами.
Слушатель Пустоты.
Стражники у завала закричали и натянули луки. Но существо даже не взглянуло на них. Оно посмотрело на Малика. И заговорило. Его голос не был звуком. Это был резкий, сухой скрежет, прямо в сознании, как царапанье гвоздем по камню. Конан, находившийся далеко, лишь поймал отголосок, но и этого хватило, чтобы заломило виски.
Малик вскрикнул, схватился за голову и упал с кресла. Его люди застыли в ужасе.
Существо сделало шаг вперёд. Один из стражников выстрелил. Стрела вонзилась ему в грудь… и застыла там, будто вонзилась в дерево. Существо вытащило её пальцами и бросило на землю. Из раны не сочилось ничего.
Затем оно подняло обе руки, и от его кристаллических пальцев побежали по воздуху тонкие, бледные, как лунный свет, трещинки. Они тянулись к стражникам, к землекопам, ко всем, кто стоял на пути. Там, где эти светящиеся трещинки касались людей, те замирали, их лица становились пустыми, а на открытых участках кожи — на руках, на лицах — проступали тонкие, светящиеся спиральные узоры.
Это было не нападение. Это была… обработка. Стирание.
Конан видел, как Малик, корчась на земле, пытался что-то крикнуть, но из его рта вырывался лишь хрип. На его лбу уже начинал светиться тот самый знак.
Нельзя было ждать. Конан выхватил не меч, а тяжёлый гирканский лук, который купил в Самархане. Он вложил стрелу с широким железным наконечником, прицелился в центр спины светящегося существа и выпустил.
Стрела ударила точно между лопаток. Существо вздрогнуло и обернулось. Его безглазое «лицо» уставилось вверх, в темноту, прямо на то место, где прятался Конан. Оно не выражало боли. Лишь холодное, безразличное удивление.
Конан уже скатывался вниз по склону, не пытаясь больше скрываться. Он прыгнул в лагерь, приземлившись рядом с одним из огней, и обнажил свой длинный меч.
– К оружию, если хотите жить! – закричал он охрипшим от напряжения голосом, хотя мало кто из людей Малика был ещё способен его слышать.
Слушатель Пустоты медленно повернулся к нему. Его кристаллические пальцы снова задвигались, и новые светящиеся трещинки, похожие на паутину из хрупкого стекла, поползли по земле и по воздуху прямо к Конану.
Конан отпрыгнул назад. Он вспомнил слова старика: «Сильная воля». И вспомнил, как подавлял метку, как вкладывал свою волю в «Сердце Ашшура». Он не знал заклинаний. Но он знал, кто он.
Когда следующая трещина света протянулась к его ноге, он не стал уворачиваться. Он шагнул навстречу, поднял меч и воплотил в сталь всю свою ярость, всё своё презрение к этой безжизненной, каменной тишине, которую несло это существо.
– Я — КОНАН ИЗ КИММЕРИИ! – проревел он, и его голос, полный дикой, живой силы, грохотом прокатился по каньону.
Его меч, смазанный всё той же мазью Сони (остатки которой он бережно хранил), со свистом рассек воздух и… светящуюся трещину.
Раздался звук, похожий на звон разбитого хрусталя. Трещина развалилась на сотни мерцающих осколков, которые тут же погасли. Слушатель Пустоты отшатнулся. Впервые в его движениях появилась неуверенность.
Конан не дал ему опомниться. Он бросился вперёд. Его следующий удар был направлен не на тело, а на те самые кристаллические пальцы. Меч звонко ударил по ним, высекая сноп искр. Палец отлетел, разбившись на мелкие, тусклые осколки.
Существо издало звук — настоящий звук, скрипящий визг, полный боли и ярости. Оно отступило, схватившись за повреждённую конечность. Его безглазое лицо было обращено к Конану, и в нём читалось теперь не удивление, а ненависть. Живая, почти человеческая ненависть.
Затем оно развернулось и побежало. Не к выходу из каньона, а вглубь, к чёрному отверстию раскопа. И скрылось в нём.
Конан не стал преследовать. Он огляделся. Лагерь был в ужасе. Половина людей Малика лежала без движения с светящимися знаками на коже. Другие, включая самого толстяка, сидели, дрожа, держась за головы, но в их глазах ещё теплился разум. Удар Конана и его крик, видимо, прервали процесс.
Малик поднял на Конана мутный, полный страха взгляд.
– Ты… ты кто? – прохрипел он.
– Тот, кто только что спас твою шкуру от того, что ты откопал, – отрезал Конан, подходя. – Что там, внизу?
– Я… не знаю… – Малик затряс головой. – Зал… круглый зал… и в центре… статуя… Богиня из чёрного камня… и у неё в груди… пустота… Она… пела…
Статуя. Богиня. Пение камня.
– Ты что-то взял оттуда?
Малик кивнул, тыча пальцем в сторону одной из повозок.
– Камень… от её пьедестала… он светился…
Конан подошёл к повозке. Под брезентом лежал камень размером с его голову. Он был чёрным, но внутри него пульсировал слабый, холодный свет, как у светлячка в смоле. От него исходил тот же озонный запах.
Артефакт. Возможно, часть чего-то большего. То, что привлекло Слушателей.
– Его нужно уничтожить, – сказал Конан.
– Нет! – закричал Малик, пытаясь подняться. – Это моё богатство! Я…
– Это твоя смерть, – холодно сказал Конан. – И смерть всех, кто к нему приблизится. Ты видел, что пришло за ним.
Он поднял камень. Он был удивительно лёгким. Конан отнёс его к костру и занёс над пламенем, собираясь разбить о камень.
– Не надо! – раздался новый голос.
Конан обернулся. Из тени между палатками вышла женщина. Она была одета в простую одежду землекопа, но её лицо, покрытое пылью и грязью, не могло скрыть тонких, острых черт и умных, зелёных глаз. Она держала в руке не лопату, а странный инструмент — нечто среднее между циркулем и астролябией, сделанное из тёмного металла.
– Если разбить его здесь, высвободится энергия, – быстро сказала она. – Она может закончить то, что начало то существо. Она может стереть разум всем в радиусе ста шагов. включая меня. А я, честно говоря, ещё не готова к тому, чтобы стать пустым сосудом.
Конан прищурился.
– Кто ты?
– Лейла. Геомант и… невольный участник этой экспедиции. Малик нанял меня, чтобы я определяла места для раскопок. Я не знала, во что ввязываюсь. – Она подошла ближе, не сводя глаз с камня. – Этот камень — не просто кусок породы. Это… кристаллизованный сон. Сон той самой статуи. Его нельзя уничтожить грубой силой. Его нужно… усыпить обратно. Или перенаправить.
– Ты знаешь как?
– Теоретически. – Лейла указала на свой инструмент. – Но для этого нужно вернуться туда, откуда он был взят. К самой статуе. И совершить обратный ритуал. Если, конечно, у нас хватит на это времени, прежде чем вернутся его хозяева… или их слуги.
Конан посмотрел на чёрное отверстие раскопа, затем на камень в своих руках, затем на бледное, испуганное лицо Лейлы. Выбора, по сути, не было. Оставить камень здесь — значит обречь на гибель и Малика, и его людей, и, возможно, привлечь ещё больше тварей. Унести его с собой — сделать себя мишенью. Вернуть на место… это был единственный шанс закрыть эту «дверь» раз и навсегда.
Он вздохнул. Казалось, он только что закончил одну войну с древними силами, как тут же начинал другую.
– Хорошо, – сказал он. – Мы идём вниз. Ты, я и камень. Остальные, – он глянул на Малика и его уцелевших людей, – убирайтесь отсюда. Пока можете. И никому не говорите, куда идёте.
Малик, не нуждаясь в повторении, закивал и, подхваченный двумя менее пострадавшими землекопами, поплёлся к выходу из лагеря.
Конан взял факел из костра, подозвал Лейлу и направился к чёрному отверстию в стене каньона. Впереди была тьма, холод камня и сны древней богини, которым не место в мире живых.
Глава 3: Сны из чёрного камня
Раскоп оказался не просто ямой. Это был искусственный тоннель, пробитый в скальной породе, уходивший под острым углом вглубь горы. Стены были неровными, кое-где укреплёнными подпорками, которые Малик, видимо, поставил наспех. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, холодным камнем и… чем-то сладковатым, напоминавшим запах раздавленных насекомых.
Конан шёл первым, держа факел в одной руке и камень в другой. Свет колебался, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Лейла следовала за ним, её дыхание было частым, но она держалась стойко. В руках она сжимала свой геомантический инструмент, который тихо жужжал, как встревоженный шмель.
– Чувствую резонанс, – прошептала она. – Камень и место… они зовут друг друга. Мы идём правильным путём.
Тоннель тянулся долго, петляя и спускаясь всё ниже. Температура падала. Через какое-то время стены из грубой породы сменились на обработанный камень. Плиты, тщательно подогнанные друг к другу без видимого раствора. На них были вырезаны те же спирали и концентрические круги, что и в подземельях Велуции, но здесь узоры были крупнее, глубже, будто высечены не рукой человека, а самой медленной, неумолимой работой времени.
– Не ахеронская кладка, – констатировала Лейла, проводя пальцами по резьбе. – Старше. Гораздо старше. Это работа Сущностей Камня. Или их первых слуг.
Наконец, тоннель вывел их в зал. Не такой грандиозный, как зал «Сердца Ашшура», но от того не менее впечатляющий. Он был круглым, с высоким куполообразным потолком. В центре, на низком цилиндрическом пьедестале, стояла Она.
Статуя была высечена из цельного блока чёрного, матового обсидиана. Она изображала женщину, но её формы были странными, удлинёнными, неестественно плавными. Лицо было красивым, но безжизненным, как маска, с закрытыми глазами и тонкими, сомкнутыми губами. Руки были сложены на груди, а в центре этой груди зияла пустота — углубление правильной сферической формы, как раз под размер камня, который держал Конан.
От статуи исходило ощущение бесконечного, непробудного сна. И тихое, едва уловимое… гудение. Не звук, а вибрация, которая отзывалась в костях.
– Чёрная Богиня, – прошептала Лейла, её глаза были широко раскрыты от благоговейного ужаса. – Легенды хорезмийских шаманов говорят о ней. Она, что спит в сердце мира и видит сны, из которых рождаются горы и умирают солнца. Её никогда не должны были тревожить.
– Малик её разбудил, вынув камень, – сказал Конан. Он подошёл к пьедесталу. Пустота в груди статуи казалась бездонной. – Что теперь? Просто вернуть его на место?
– Нет, – Лейла покачала головой, отрывая взгляд от статуи. – Её сон нарушен. Камень, который ты держишь, — это кристаллизованный фрагмент её сознания. Он «видел» поверхностный мир. Он заражён… жизнью, движением, временем. Если просто вставить его обратно, этот «шум» попадёт в её сон. Это может её окончательно разбудить. Или исказить её сны так, что они станут кошмаром для всего живого вокруг. Нужно очистить камень. Стереть впечатления последних дней.
– Как?
– Обратным резонансом. – Лейла начала что-то настраивать на своём инструменте. – Статуя всё ещё спит. Её основной сон — чист, статичен, вечен. Если мы создадим поле, которое усилит её естественную частоту и направит его на этот камень… он должен «забыть» то, что видел. Но для этого нужна энергия. И… защита для нас. Поток чистого сновидения камня может быть так же опасен для нашего ума, как и атака Слушателя.
Конан понял. Ему снова предстояло стать щитом. Или проводником.
– Что делать?
Лейла указала на пол вокруг пьедестала. На нём был выложен мозаичный узор из серебристого и чёрного камня — сложная, многослойная спираль.
– Встань в центр малого круга. Там. Я буду настраивать инструмент на внешнем кольце. Когда я дам сигнал, ты должен вложить камень в пустоту. И… удержать связь. Твоя воля, твоя жизненная сила — они слишком «громкие» для этого места. Но они же могут стать якорем, который не даст потоку снов унести тебя. Сосредоточься на чём-то простом. На чём-то абсолютно реальном. На ощущении меча в руке. На биении собственного сердца. На боли от старого шрама.
Конан кивнул. Он ступил в центр указанного круга. Камень в его руках стал чуть теплее, его внутреннее свечение участило пульсацию, будто чувствуя близость дома.
Лейла заняла позицию, её пальцы быстро двигались по рычажкам и циферблатам её устройства. Оно зажужжало громче, и от него потянулись тонкие, почти невидимые нити синеватого света, соединяясь с узорами на полу. Мозаика начала светиться тем же светом.
– Готовься! – крикнула Лейла, и её голос дрожал от напряжения.
Конан поднял камень к пустоте в груди статуи. Он почувствовал, как оттуда тянет холодом, не физическим, а метафизическим. Холодом абсолютного покоя, где нет ни радости, ни печали, ни жизни, ни смерти. Только бесконечное, самодовлеющее бытие камня.
– Сейчас!
Он вложил камень.
Мир взорвался тишиной.
Не той, что является отсутствием звука. А той, что является его противоположностью. Абсолютной, всепоглощающей тишиной, которая давила на уши, на разум, на душу. И в этой тишине начали проступать образы. Не картинки. Ощущения. Давление горных пластов, рождающихся за миллионы лет. Медленное течение ледника, шлифующего скалу. Терпеливое ожидание кристалла, растущего в темноте. Это были сны камня. Чистые, величественные, ужасающие в своём безразличии.
Поток этой древней «памяти» хлынул через камень и устремился в Конана. Он почувствовал, как его собственные воспоминания — крики битв, вкус вина, лица врагов и женщин, жар костра — начали тускнеть, стираться под напором вечности. Его рука, державшая камень, начала неметь, кожа на ней стала холодной и гладкой, как отполированный гранит.
Сосредоточься на чём-то реальном. Голос Лейлы был далёким, как сквозь толщу воды.
Он ухватился за боль. За старый шрам на правой руке. Шрам от битвы с Тьмой. Это было его. Его победа. Его боль. Он впился в это ощущение, как в якорь.
И в этот момент случилось нечто странное. Шрам, этот бледный след от очищенной метки, отозвался. Не болью. Теплом. Слабым, но яростным, живым теплом. Он стал точкой сопротивления в его теле, крошечным очагом жизни посреди наступающего окаменения.
Поток вечных снов ударил об этот внутренний барьер и… разделился. Часть его, как и было задумано, ушла обратно в статую, очищая и «перезагружая» камень. Но другая часть, отражённая, сфокусированная шрамом-меткой, рикошетом ударила… куда-то ещё. Не в статую. Не в Конана. В само пространство зала.
Воздух задрожал. На стенах, покрытых резными спиралями, линии вдруг вспыхнули ярким, золотистым светом — не холодным сиянием Лейлы, а тёплым, почти солнечным. Этот свет пошёл по каналам резьбы, устремляясь к статуе.
Чёрная Богиня дрогнула.
Её каменные веки не открылись. Но по её лицу пробежала рябь, как по поверхности воды от брошенного камня. Сложенные на груди руки слегка разомкнулись. И из её слегка приоткрытых губ вырвался звук. Не скрежет камня. Не гул. Тихий, печальный, прекрасный вздох. Звук пробуждения после сна, который длился эпохи.
Золотой свет сгустился перед ней, приняв форму. Не человеческую. Что-то вроде гигантской, мерцающей мандалы из переплетающихся спиралей и кругов. Она висела в воздухе, пульсируя в такт едва уловимым вибрациям зала.
Лейла в ужасе отпрянула, её инструмент зашипел и погас.
– Что ты сделал?! Это… это не очищение! Это пробуждение фрагмента! Ты вложил в её сон что-то своё!
Конан, всё ещё державший руку у груди статуи (камень теперь был на месте и светился ровным, тёплым золотым светом), не мог ответить. Он чувствовал связь. Не такую, как с меткой Тьмы. Более тонкую, хрупкую. Как будто он прикоснулся к спящему великану, и тот, не просыпаясь, узнал его прикосновение.
Золотая мандала медленно вращалась. И из неё полилась информация. Не в словах. В ощущениях, в мгновенных, смутных образах. Конан увидел:
Карту звёзд, не похожую на нынешнюю.
Город из света и хрусталя, парящий над облаками.
Падение. Разрушение. Боль.
И… убежище. Далеко на юге, за огненными горами. Место, где последние из «Звёздных Детей» спрятали нечто перед своим исчезновением. Не артефакт. Знание. «Песнь Созидания» — противоположность «шёпоту Пустоты».
Образы исчезли. Золотая мандала погасла, рассыпавшись на мириады искр, которые растворились в воздухе. Статуя Чёрной Богини замерла вновь. Но теперь в её позе, в наклоне головы, читалось не бесконечное забытье, а… задумчивость. Как будто она видела сон в своём сне. Сон, принесённый извне.
Конан отнял руку. Он чувствовал себя опустошённым, но по-другому. Не выжженным, а… обновлённым. Шрам на его руке горел, как только что полученный.
– Что это было? – хрипло спросил он.
Лейла подошла, её лицо было бледным.
– Ты… ты не очистил камень. Ты изменил его. Вложил в него отпечаток своей воли, своей… жизни. И эта жизнь, встретившись с древним сном, родила нечто третье. Новый паттерн. Новую… память. – Она посмотрела на статую с благоговейным страхом. – Ты дал ей сон о жизни. Мимолётный, яростный, хрупкий сон киммерийца. И она… приняла его. Интегрировала.
– Это хорошо или плохо?
– Я не знаю! – Лейла развела руками. – Она не проснулась. Она не стала слугой Пустоты. Она… обогатилась. Но её сны теперь могут быть другими. И это может привлечь внимание. И Слушателей, которые хотят чистого, безжизненного покоя. И… других. Тех, кто ищет «Песнь Созидания», которую ты только что увидел.
Конан посмотрел на статую, на тёплое свечение в её груди. Он не чувствовал угрозы. Только тихую, древнюю грусть и… искру любопытства.
– Значит, мы сделали что-то непредсказуемое.
– Да. Как всегда, когда в дело вмешиваются такие, как ты, – сказала Лейла, но в её голосе не было упрёка, скорее усталое принятие. – Теперь что? Камень на месте. «Дверь», если не закрыта, то точно изменена. Слушатели, возможно, потеряют к ней интерес. Или наоборот, их интерес удвоится.
– Тогда нам нужно уходить, – сказал Конан. – И решать, что делать с этим знанием. С «Песнью Созидания».
– «Нам»? – переспросила Лейла, подняв бровь.
– Ты знаешь, как это работает, – Конан махнул рукой в сторону её инструмента и узоров на полу. – Я знаю, как это ломать. И у нас, – он указал пальцем на себя, затем на неё, – общие враги, похоже.
Лейла задумалась, потом медленно кивнула.
– Ладно. Но сначала нужно выбраться отсюда. И надеяться, что наш друг-Слушатель не ждёт нас у выхода с подкреплением.
Они поспешили обратно по тоннелю. Обратный путь казался короче. На выходе их ждала лишь пустота лагеря, покинутого в панике. Ни Малика, ни его людей, ни Слушателей. Только ветер гулял между палатками, раздувая пепел угасающих костров.
Но когда они вышли из каньона к тому месту, где Конан оставил коня, они нашли не только его. На камне, рядом с привязанным животным, сидел Горм. Гирьканец чистил свой лук и, увидев их, лишь кивнул, будто встречался с ними вчера.
– Слышал шум, – сказал он просто. – Подумал, может, понадобится стрела. Вижу, ты снова влип во что-то интересное. И завёл новую знакомую.
Конан усмехнулся. В странном мире древних кошмаров и каменных снов появление старого союзника было лучшим из возможных знаков.
– Горм, это Лейла. Лейла, Горм. Теперь нас трое. И у нас есть карта к чему-то, что может быть сильнее, чем всё, с чем мы сталкивались. Или просто красивая сказка.
– Куда ведёт карта? – спросил Горм, вставая.
– На юг, – сказал Конан, глядя на горизонт, где над горами уже занималась алая заря. – За огненные горы. Искать песню, которая, возможно, стоит того, чтобы её спеть. Или чтобы закрыть её навсегда, прежде чем её используют не те люди.
Он вскочил в седло. Лейла, после секундного колебания, забралась к нему за спину. Горм сел на свою лошадь, которую, видимо, привёл с собой.
– Юг, значит, – пробормотал гирканец. – Там водятся огромные ящерицы, пожирающие людей, и песчаные бури, что сдирают кожу до костей.
– Звучит скучно по сравнению с тем, что мы только что пережили, – сказала Лейла, и в её голосе впервые прозвучала слабая усмешка.
Конан дал шпоры коню, и они двинулись прочь от Чёрных скал, оставляя позади спящую богиню с новым сном в каменном сердце и врагов, чьи планы он снова, сам того не желая, перевернул с ног на голову.
Дорога звала. Впереди были огненные горы, тайны Звёздных Детей и «Песнь Созидания» — знание, которое могло спасти мир… или стать самым страшным оружием в истории. А за ними, в тени, наверняка уже следовали те, кто хотел, чтобы эта песня никогда не была спета. Или те, кто хотел спеть её первыми.
Глава 4: Огненные предгорья и тени прошлого
Путь на юг из Хорезмии лежал через раскалённые пустоши Турана, где солнце было безжалостным медным диском, а единственной тенью была тень стервятника, кружащего в вышине. Они двигались ночами и на рассвете, избегая дневного зноя. Конан и Горм были привычны к лишениям, но Лейла, девушка из города, страдала от жары и песка. Однако она не жаловалась, с упрямством учёного изучая карты и свои приборы, которые теперь тихо жужжали, реагируя на невидимые токи земной магии.
– Мы приближаемся к узлу, – сказала она однажды утром, когда они остановились на отдых в тени выветренной скалы. Её инструмент показывал на юго-запад, где на горизонте синели зубчатые вершины. – Огненные горы. Не просто вулканы. Место, где линии силы мира… искривлены. Сломаны древней катастрофой. Пройти там будет непросто. Мало того, что земля горяча и воздух ядовит. Сама реальность там может сыграть с нами злую шутку.
– Какую? – спросил Горм, раздавая лепёшки и вяленое мясо.
– Видения. Искажения времени. Места, где шаг вправо – и ты в прошлом, шаг влево – и слышишь шёпот из будущего. Легенды говорят, что это шрамы от падения города Звёздных Детей.
Конан молча жевал, размышляя. Он всё ещё чувствовал слабый, тёплый отклик от шрама на руке, как эхо от контакта с Чёрной Богиней. Иногда, в полудрёме, ему мерещились обрывки тех самых образов – парящий город, падение, боль. Это знание, «Песнь Созидания», тяготило его. Оно было не для таких, как он. Оно было для мудрецов, для королей. Но судьба, как всегда, швырнула это ему в руки.
На третий день пути они заметили следы. Не звериные. Человеческие. Но странные. Отпечатки босых ног, слишком длинных и узких, с неестественно вытянутыми пальцами. И между ними – борозды, будто кто-то волочил тяжёлый хвост.
– Наги? – предположил Горм, натягивая тетиву лука.
– Хуже, – ответила Лейла, побледнев. – Говорят, в Огненных горах водятся их… дальние родственники. Те, кто ушёл слишком глубоко в служение Камню и забыл свою форму. Их называют Глиптики. Полу-люди, полу-кристаллы. Они не просто слушают Пустоту. Они становятся её частью.
Следы вели в сторону узкого каньона, который, согласно их карте, был самым быстрым путём через первые отроги гор. Обходить означало терять неделю.
– Идём, – сказал Конан. – Но будем готовы.
Каньон оказался мрачной щелью между красно-бурыми скалами. Солнце сюда почти не проникало, и царил полумрак. Воздух был неподвижным и горячим, как в печи. Они шли цепочкой: Конан впереди, за ним Лейла, Горм замыкал. Тишина была гнетущей, нарушаемой лишь скрипом песка под ногами и далёким, непонятным гулом, исходившим из глубин земли.
Примерно на середине пути каньон расширился, образовав небольшую пещеру, уходящую в боковую скалу. У входа в неё лежали кости. Не старые, рассыпавшиеся в прах. Свежие. Кости верблюда и… человека. На каменной стене у входа был нацарапан углём тот самый спиральный знак «Памяти», но вокруг него были нарисованы стрелы, указывающие внутрь пещеры. И подпись на хорезмийском, кривыми, торопливыми буквами: «Они хранят путь. Ищи глазами, которые не видят».
– Предупреждение? Или ловушка? – пробормотал Горм.
– И то, и другое, – сказала Лейла, её прибор замигал тревожным красным светом. – Внутри… сильная аномалия. Не живая. Не мёртвая. Застывшая.
Конан зажёг факел (они несли с собой смолистые ветви для такого случая) и шагнул в пещеру. За ним последовали остальные.
Пещера была неглубокой, но высокой. И она была… неестественной. Стены, пол, потолок — всё было покрыто идеально ровными, геометрическими кристаллами чёрного и багрового цвета. Они росли во всех направлениях, образуя леса, колонны, шипы. Свет факла преломлялся в них, создавая иллюзию движения, будто стены дышат. В центре пещеры на груде обычных камней сидели три фигуры.
Глиптики.
Их было трудно разглядеть сразу, потому что они почти сливались с кристаллическим интерьером. Но когда свет падал на них прямо, становилось ясно. Когда-то это были люди. Тела их были иссохшими, кожа — серой, потрескавшейся, будто старая глина. Но из трещин, из глазниц, из их ртов прорастали те же чёрные и багровые кристаллы. Их руки были больше похожи на отростки острых, игольчатых минералов. Они сидели неподвижно, склонив «головы», будто в медитации или в вечном сне.
– Не трогай их, – прошептала Лейла. – Они в состоянии глубокого резонанса с местом. Они – живые маяки, хранители. Они могут и не заметить нас, если мы не нарушим покой.
Они осторожно стали обходить глиптиков, стараясь не задеть хрупкие на вид, но, вероятно, смертоносные кристаллы. Лейла внимательно смотрела не на существ, а на узоры кристаллов на стенах.
– Смотри, – она указала. – Это не хаос. Это карта. Трехмерная карта гор. Видишь эти линии? Они указывают путь. Но не к выходу. К чему-то внутри гор.
Конан присмотрелся. Действительно, багровые жилки в чёрных кристаллах складывались в своеобразные стрелки и символы, уводящие вглубь скалы, в ту самую стену, где, казалось, нет прохода.
– «Ищи глазами, которые не видят», – процитировал он надпись снаружи.
Он подошёл к стене, куда указывали «стрелки». Она казалась сплошной. Но когда он поднёс факел ближе, свет стал вести себя странно — не отражаться, а как бы впитываться камнем. Он провёл рукой по поверхности. Под пальцами не было шероховатостей — абсолютно гладкая, холодная поверхность, как отполированный металл или… стекло.
– Здесь что-то есть, – сказал он. – Но не для обычных глаз.
– Давай твой амулет, – попросила Лейла. Конан снял с шеи железный диск с символом разрыва. Она взяла его и поднесла к стене.
Диск задрожал. Символ на нём слабо засветился синеватым светом. И под этим светом на стене проступили очертания. Не дверь. Прямоугольник, чуть темнее окружающего камня, испещрённый мелкими, сложными иероглифами.
– Печать, – сказала Лейла. – Печать Звёздных Детей. Требует ключа. Или… определённого резонанса.
В этот момент позади них раздался сухой, хрустящий звук, как будто ломается лёд.
Они обернулись. Один из глиптиков пошевелился. Медленно, со скрипом, будто тысячелетние шестерёнки пришли в движение. Он поднял свою кристаллическую «голову». В пустых глазницах, где когда-то были глаза, теперь горели две точки холодного, фиолетового света. Он смотрел не на них. На амулет в руке Лейлы.
Из его полураскрытого, заросшего кристаллами рта вырвался звук. Не голос. Серия щелчков и скрежета, как падающие камни. Но Лейла, бледнея, перевела:
– Он… спрашивает. «Кто несёт Знак Отречения? Кто пришёл к Вратам Памяти?»
Конан шагнул вперёд, закрывая собой Лейлу.
– Мы ищем Путь. Путь к тому, что было спрятано.
Фиолетовые огоньки в глазницах глиптика сместились на него. Существо замерло, будто сканируя. Потом снова защелкало.
– Воля… живая воля… отмеченная Сном Камня… и Разрывом… Противоречие. Аномалия. – Его «рука», больше похожая на гроздь кристаллов, поднялась и указала на стену с печатью. – Врата откроются для гармонии… или для диссонанса, достаточно сильного, чтобы разорвать печать. Ты – диссонанс. Касайся. Пой, если смеешь. Или умри, как те, кто пришёл до тебя.
Оно снова замерло, его фиолетовые «глаза» потухли. Но напряжение в пещере не спало. Два других глиптика всё ещё сидели неподвижно, но теперь казалось, что они просто ждут.
– Что он имел в виду? – тихо спросил Горм, не опуская лук.
– Он говорит, что печать реагирует либо на правильный «ключ» — гармоничный резонанс, которого у нас нет, — либо на мощный всплеск контр-резонанса, диссонанса, который её сломает, – объяснила Лейла. – И он чувствует в тебе этот диссонанс. Твоя воля, твой шрам от метки Тьмы, твой контакт с Богиней… всё это вместе создаёт уникальную, «громкую» сигнатуру. Он предлагает тебе попробовать силой разорвать печать.
– А если не получится?
– Тогда, полагаю, печать ответит. Или эти трое проснутся окончательно.
Конан посмотрел на гладкую стену с проступившими иероглифами, на неподвижных глиптиков, на Лейлу с бледным лицом и на Горма с готовой стрелой на тетиве. Опять ставка на его волю. На его упрямство. Он устал от этого. Но отступать было некуда.
– Отойдите, – сказал он.
Он подошёл к стене, снял перчатку с правой руки и приложил ладонь прямо в центр проступившего прямоугольника. Кожа коснулась холодного, абсолютно гладкого камня. Он закрыл глаза, отбросив все мысли. Он не стал пытаться «петь» или создавать гармонию. Он просто собрал в кулак всё, что делало его Конаном. Ярость дикаря с гор. Холодную решимость воина. Боль от потерь. Радость от побед. Упрямое нежелание подчиняться любым богам, демонам или древним печатям. Он был хаосом. Он был диссонансом в этом упорядоченном, застывшем мире камня и снов.
И он толкнул.
Не физически. Своей сущностью.
Сначала ничего. Потом под его ладонью камень стал… вибрировать. Сначала едва заметно, потом сильнее. Иероглифы на прямоугольнике вспыхнули ослепительно-белым светом. Раздался звук нарастающего давления, как перед ударом грома. Кристаллы в пещере зазвенели, как тысячи хрустальных колокольчиков.
Глиптики зашевелились. Все трое. Они поднялись, их кристаллические тела скрипели и потрескивали. Их фиолетовые «глаза» вспыхнули снова, и в них не было ни любопытства, ни даже ненависти. Только холодное, безличное намерение остановить вторжение.
– Конан! – закричала Лейла.
Но было поздно. Прямоугольник на стене не открылся. Он… растворился. Камень будто стал жидкостью, затем дымом, и перед ними открылся проход. Но не в туннель. В мерцающий, переливающийся всеми цветами радуги вихрь света. Портал. Нестабильный, дикий.
И из этого вихря хлынула волна… чего-то. Не тепла, не холода. Чистой, нефильтрованной информации. Обрывки звуков, запахов, образов тысячелетней давности. Крик падающего города. Пение хрустальных сфер. Шёпот молящихся существ, которых нельзя было назвать людьми.
Волна ударила по Конану, отбросив его от прохода. Он ударился спиной о кристаллическую колонну, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Он видел, как Горм выпускает стрелу в ближайшего глиптика. Стрела, ударив в кристаллическую грудь, раскололась. Как Лейла вскрикивает и швыряет на пол один из своих приборов, который взрывается ослепительной вспышкой, заставляя глиптиков замереть.
И он видел, как из мерцающего портала вышла… нет, не вышла. Проявилась. Фигура.
Она была сделана из света. Не слепящего, а мягкого, золотистого, как свет зари. Очертания её были человеческими, женскими, но размытыми, текучими. У неё не было лица, только смутное сияние там, где оно должно было быть. Она парила в воздухе над полом пещеры, и от неё исходило такое чувство древней, безмерной печали и усталости, что у Конана перехватило дыхание.
Глиптики, увидев её, застыли. Они склонили свои кристаллические головы, как вассалы перед монархом. Их фиолетовый свет погас.
Светящаяся фигура «посмотрела» на Конан. И заговорила. Голос был похож на звон множества далёких колоколов, и слова возникали прямо в сознании.
Ты разорвал Печать Скорби. Ты, носитель Противоречия. Зачем?
Конан, всё ещё сидя на полу, с трудом поднял голову.
– Мы ищем Путь. Путь к «Песне Созидания».
Песня… спета давно. Её эхо хранится в Сердце Мира, что бьётся в огненных глубинах. Но путь к эху лежит через Лабиринт Воспоминаний. И стережёт его не камень и не сон. Стережёт его Боль. Боль тех, кто пал. Боль, что стала плотью и камнем. Существо из света сделало паузу. Ты силён волей. Но хватит ли её, чтобы пройти через боль, которая не твоя? Или ты принесёшь туда лишь новую ярость, новое разрушение?
– Я иду, чтобы найти это знание прежде, чем его найдут те, кто хочет его исказить, – сказал Конан. – Те, кто слушает Пустоту.
Слушатели… В голосе сущности прозвучала горечь. Они были нашими братьями. Они предпочли покой боли. Забытьё – памяти. Они ищут Песнь не чтобы оживить, а чтобы окончательно усыпить. Чтобы мир заснул вечным сном камня. Ты помешал им у Чёрной Богини. Они будут мстить. Они уже идут за тобой. И ведёт их… тот, кто помнит наше падение. Тот, кто винит в нём саму жизнь.
Сущность стала мерцать, её форма начала расплываться.
Я – Эхо. Последний отзвук стражи этого места. Моя сила иссякает. Портал ведёт к началу Лабиринта. Идите, если решитесь. Но помните: в Лабиринте вы столкнётесь не с врагами, а с собой. С самыми тёмными воспоминаниями тех, кто здесь умер. И если вы сломаетесь… вы станете частью Лабиринта навсегда.
Она погасла, рассыпавшись на мириады золотых искр. Портал за её спиной всё ещё мерцал, но теперь он казался более устойчивым — туннелем из переливающегося света, уходящим вглубь горы.
Глиптики больше не двигались. Они снова замерли в своих позах, но теперь их кристаллические тела казались более тусклыми, как будто отдав часть энергии на поддержание явления «Эха».
В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом портала.
Лейла первой нарушила её.
– Лабиринт Воспоминаний… – прошептала она. – Это легенда даже среди легенд. Говорят, это не физическое место. Это психея, коллективное бессознательное Звёздных Детей, отпечатанное на реальности катастрофой. Пройти через него… это безумие.
– У нас есть выбор? – хрипло спросил Горм, опуская лук. – Сзади, судя по всему, идут эти «Слушатели» с тем, кто «помнит падение». А впереди… хоть какой-то шанс.
Конан поднялся, потирая спину. Боль была знакомой, терпимой. Он посмотрел на мерцающий портал, затем на своих спутников.
– Я иду. То, что они хотят – вечный покой, сон без сновидений… это хуже смерти. Это отказ от всего. От битвы, от победы, от самой жизни. Я не позволю им это сделать. С этим миром или с той Песнью.
Лейла вздохнула и подобрала свой разбитый прибор.
– Тогда нам нужен план. В Лабиринте ориентироваться по картам бесполезно. Нужно идти по… ощущениям. По резонансу. Мой уцелевший инструмент может улавливать следы сильных эмоциональных всплесков. Мы должны идти на самый сильный источник скорби. В его эпицентре, возможно, и хранится «эхо Песни».
– А как не сойти с ума от этой скорби? – практично спросил Горм.
– Держаться вместе, – сказал Конан. – И помнить, кто мы. Я – Конан из Киммерии. Ты – Горм из Гиркании. Ты – Лейла из Хорезмии. Наши воспоминания, наша боль – наши. Мы не позволим чужой боли нас поглотить.
Это было слабое утешение, но другого не было.
Они собрали вещи, поправили снаряжение. Конан в последний раз оглянулся на пещеру с её кристаллическими стражами и на троих глиптиков, вернувшихся к своему вечному бдению. Затем он шагнул первым в мерцающий свет портала.
Ощущение было подобно погружению в холодную, плотную воду. Давление, потеря ориентации, вспышки цветов перед глазами. Потом его ноги ступили на твёрдую поверхность. Он очутился в коридоре. Но каком!
Стены, пол, потолок — всё было сделано не из камня, а из сгущенного, полупрозрачного тумана, в котором плавали мириады мерцающих образов. Здесь мелькало лицо плачущей женщины с глазами-звёздами, там — рушащаяся башня из света, здесь — двое существ, обнимающихся в последний миг перед гибелью. Воздух был тяжёлым от эмоций: невыразимой тоски, тихой радости, ярости, отчаяния. Звуков не было, но в голове стоял немой гул этих застывших чувств.
За Конаном появились Лейла и Горм. Они выглядели ошеломлёнными, глаза их были широко раскрыты.
– Держитесь, – прошептал Конан, но его собственный голос прозвучал приглушённо, будто обёрнутый ватой.
Лейла, дрожащими руками, подняла свой инструмент. Стрелка на нём металась, потом замерла, указывая вглубь коридора, туда, где туман сгущался до почти непроницаемой пелены, а мерцающие образы были особенно яркими и болезненными.
– Туда, – сказала она. – Источник. Самая глубокая рана.
Они двинулись вперёд, в самое сердце Лабиринта Воспоминаний, где их ждала не битва со сталью, а схватка с призраками прошлого и с тенью собственных душ. А где-то позади, в мире живых, через выжженные пустоши к Огненным горам уже неслись на быстрых, не знающих устали скакунах другие всадники. Всадники с холодными, каменными сердцами и одной целью — навсегда усыпить Песню, которую шёл разбудить киммериец.
Глава 5: Лабиринт Воспоминаний
Они шли вперёд, и Лабиринт менялся. Он не был статичным. Стоило сделать шаг, и стены из тумана перестраивались, открывая новые проходы, которые вели к мрачным залам памяти или к внезапным обрывам, заполненным лишь свистящим ветром забвения. Образы вокруг становились всё интенсивнее, проникая не только в глаза, но и в мысли.
Конан увидел горы Киммерии, залитые кровью его клана — воспоминание, которое он заточил в самый дальний угол сознания. Он услышал предсмертный хрип первого убитого им человека, почувствовал холодную сталь вражеского меча, скользнувшего по его ребрам в давнем бою. Это были его воспоминания, вытащенные наружу и усиленные скорбью места.
Рядом Горм, обычно непроницаемый, стиснул зубы, и по его лицу катились слёзы. Он видел степной пожар, пожирающий его родное стойбище, кричащих детей, которых он не смог спасти. Лейла шла, прикрыв глаза рукой, но, видимо, это не помогало — она бормотала что-то о своих учителях, обвиняя себя в том, что не смогла их уберечь от княжеских интриг.
– Не поддавайтесь! – закричал Конан, но его голос утонул в гуле чужих страданий. – Это не настоящее! Это эхо!
Он схватил Лейлу за плечо и встряхнул её. Она вздрогнула, посмотрела на него пустыми глазами, потом в них вернулся свет.
– Спасибо, – прошептала она. – Они… они пытаются сделать наши боли частью себя.
– Держись за мою боль, – неожиданно сказал Горм, его голос был хриплым, но твёрдым. – За свою. Наша боль — наша. Мы её выстрадали. Мы не отдадим её этому месту.
Они снова двинулись вперёд, теперь держась физически: Конан впереди, Лейла, держась за его плащ, Горм — сзади, положив руку ей на плечо, образуя цепь. Так было легче. Личные кошмары отступали, не смешиваясь в общий котёл отчаяния.
Но Лабиринт готовил другие испытания. Они вышли в зал, где туман сгустился до состояния почти жидкой стены. В нём, как в гигантском аквариуме, плавали не образы, а целые сцены. Последние мгновения падения хрустального города. Существа из света, кричащие беззвучно, их тела рассыпались на искры, поглощаемые разверзшейся под ними бездной. Чувство утраты было таким всепоглощающим, что у Конана перехватило дыхание. Это была не его боль, но её масштаб был чудовищен.
И из этой стены тумана вышли они. Фигуры. Не глиптики, не наги. Призраки. Полупрозрачные силуэты Звёздных Детей в своих струящихся одеждах. Их лица были искажены скорбью, а глаза — пусты, как у тех, кто видел конец всего. Они молча окружили путников, протягивая руки, не для атаки, а в мольбе. Их беззвучные крики вибрировали в самом воздухе: «Почему? Зачем вы пришли? Оставьте нас нашей печали. Уйдите… или останьтесь с нами навсегда.»
Давление стало невыносимым. Лейла застонала, прижав руки к ушам. Горм опустился на одно колено, его лицо покрылось испариной. Даже Конан почувствовал, как его воля, та самая стальная сердцевина его существа, начала гнуться под весом тысячелетнего горя.
– Мы… не за этим… – с трудом выдавил он. – Мы ищем… Песню… чтобы не дать другим… всё это уничтожить…
Призраки замерли. Один из них, выше остальных, с остатками короны из света на голове, «посмотрел» на Конана. Его безглазая маска казалась изучающей.
Ты несёшь на себе отпечаток… противоречия. Жизнь и камень. Разрушение и созидание. Почему мы должны доверять тебе? Ты дикарь. Ты знаешь только как брать и ломать.
– Я ломаю то, что угрожает жизни, – ответил Конан, выпрямляясь. Его голос, слабый, всё же прозвучал в тишине. – Я видел тех, кто слушает Пустоту. Они хотят превратить весь мир в камень. В вечный сон. Они хотят стереть не только вашу боль, но и вашу память. Вашу красоту. Вашу… Песню. Я иду, чтобы они не смогли этого сделать. Дайте мне шанс.
Король-призрак долго смотрел на него. Потом медленно поднял руку и указал вглубь зала, где туман был особенно густым и тёмным, почти чёрным.
Там. Сердце нашей боли. Там пал наш последний певец, пытаясь спеть Песнь утешения над руинами. Его отчаяние и его последняя нота сплелись в одно. Там ты найдёшь то, что ищешь. Но будь осторожен. Отчаяние того места… оно живое. Оно будет пытаться сделать тебя частью себя.
Призраки расступились, открывая путь к чёрному вихрю тумана. Конан кивнул и повёл своих спутников вперёд. Чем ближе они подходили, тем тяжелее становилось дышать. Воздух густел, наполняясь запахом праха и сожжённой надежды.
Чёрный вихрь оказался не просто скоплением тумана. Это была сфера из абсолютной тьмы, размером с небольшой дом, медленно вращающаяся на месте. Вокруг неё не было образов, только пустота. И из неё исходил единственный звук — тихий, бесконечно печальный напев на одном-единственном, замершем навеки, звуке. Это и было «эхо Песни» — не сама Песня Созидания, а её искажённое, сломленное отражение, пропитанное смертельной тоской.
Лейла посмотрела на свой прибор. Стрелка дрожала, указывая прямо на сферу.
– Это оно. Источник. Но как его взять? Прикоснуться к этому… это безумие.
– Я пойду, – сказал Конан.
– Нет! – схватила его за руку Лейла. – Это не враг, которого можно ударить мечом! Это эмоция, ставшая сущностью! Она выест тебя изнутри!
– У меня есть опыт борьбы с тем, что пытается меня поглотить, – сказал Конан, глядя на свой шрам. – И я не буду брать. Я… попрошу.
Он подошёл к чёрной сфере. Холод от неё пробирал до костей, но это был не физический холод. Холод конца всех надежд. Он остановился в шаге от вращающейся тьмы и заговорил, обращаясь не к сфере, а к тому, что в ней было заточено.
– Я слышал, ты пел. Перед тем как всё кончилось. Ты хотел утешить свой народ. Но не успел. Теперь твоя незаконченная песнь стала ловушкой.
Тьма слегка дрогнула. Напев стал чуть громче.
– Мне нужен твой голос. Не чтобы разбудить его тут. Чтобы не дать другим навсегда его заглушить. Чтобы твоя песня, даже сломанная, стала оружием против тишины. Дай мне её. Дай мне пронести её через эту боль, чтобы она не пропала.
Из тьмы протянулась… нить. Не света, не тени. Что-то вроде колебания воздуха. Она коснулась груди Конана, прямо над сердцем, где лежал его амулет. И в этот момент шрам на его правой руке вспыхнул тем самым тёплым, золотистым светом, который он получил от Чёрной Богини.
Казалось, два эха — скорбное и жизнеутверждающее — встретились.
Чёрная сфера затрепетала. Из неё полился свет. Сначала слабый, серый, потом ярче, теплее. Тьма стала рассеиваться, как дым на ветру. В центре, где была пустота, теперь висел крошечный, сверкающий кристалл. Не чёрный, не багровый. Прозрачный, как слеза, и внутри него пульсировала одна-единственная, чистая нота света.
Кристалл медленно опустился и повис в воздухе перед Конаном. Он протянул руку, и кристалл упал ему на ладонь. Он был холодным, но не убивающим. И когда он коснулся кожи, Конан услышал. Не напев отчаяния. Обрывок. Всего несколько нот той самой, древней, совершенной Песни Созидания. Всего лишь эхо эха. Но в этих нескольких нотах была вся мощь утраченной цивилизации: тоска по гармонии, память о красоте, сила, рождающая звёзды.
В тот же миг весь Лабиринт Воспоминаний вздрогнул. Стены из тумана пошли трещинами, образы начали бледнеть и рассыпаться. Зал с призраками стал прозрачным.
– Он взял ядро! Лабиринт разрушается! – закричала Лейла. – Нам нужно найти выход!
Но выхода не было видно. Всё вокруг теряло форму, превращаясь в хаотический вихрь света и тени. Они стояли на островке тверди, который таял у них под ногами.
И тут из тумана появился проход. Но не тот, через который они вошли. Другой. Он вёл вверх, по лестнице из сгустившегося света, и в его конце виднелся знакомый, тёплый отсвет — свет обычного факела и каменные стены. Выход обратно в мир живых.
Не раздумывая, они бросились к лестнице. Последним шёл Конан, сжимая в кулаке кристалл-слезу. Когда он переступил порог, лестница за его спиной рассыпалась, и Лабиринт Воспоминаний исчез навсегда, освободив своих призраков от вечной пытки.
Они очутились в пещере, но не в той, с глиптиками. Эта была маленькой, естественной, с щелью, через которую лился дневной свет и доносился шум ветра. Они выползли наружу и оказались на склоне Огненных гор, но уже с другой стороны хребта, глядя на бескрайние, зелёные долины далёкого, незнакомого юга.
Они лежали на камнях, тяжело дыша, чувствуя, как давящий груз чужой скорби медленно отпускает их души.
– Мы… сделали это? – спросила Лейла, не веря своим глазам.
– Мы сделали, – сказал Горм, садясь и ощупывая себя, как будто проверяя, цел ли он.
Конан разжал кулак. Кристалл-слеза лежал на его ладони, тихо сияя внутренним светом.
– У нас есть ключ. Теперь нужно найти «Сердце Мира». И спеть эту ноту в правильном месте. Чтобы… – он запнулся, – чтобы что? Чтобы оживить что-то? Чтобы создать защиту? Я не знаю.
– Чтобы дать миру выбор, – тихо сказала Лейла. – Пустота предлагает вечный сон. Песнь предлагает… возможность. Возможность творить, расти, меняться. Даже через боль. Это и есть жизнь. Наша задача — нести эту возможность. И защищать её от тех, кто её боится.
Внизу, в долине, виднелись дымки костров — признаки поселения. Цивилизации. Возможно, дружелюбной, возможно — враждебной. Но это был мир живых. Их мир.
Они отдышались, собрали вещи и начали спуск. У них было мало припасов, но была цель. И враг, который, без сомнения, уже шёл по их следам. Слушатели Пустоты и тот, кто «помнил падение» и винил в нём саму жизнь.
Конан спрятал кристалл в мешочек на шнурке и повесил его на шею, рядом с железным амулетом. Тёплое сияние кристалла и холодная тяжесть железа — два полюса его новой миссии. Он не был ни героем, ни пророком. Он был воином, которому доверили хрупкую надежду целой погибшей расы. И он пронесёт её через огонь и сталь, потому что иного пути для него не существовало.
Они спускались к долине, а далеко позади, у входа в пещеру с глиптиками, появились другие фигуры. Трое всадников на конях с кожей, похожей на потрескавшуюся глину, и глазами из тёмного обсидиана. И с ними — высокий, худой старик в простых одеждах, с лицом, покрытым татуировками в виде звёзд, но эти звёзды были потухшими, чёрными. Его глаза были живыми и полными такой древней, леденящей ненависти ко всему сущему, что даже бесчувственные глиптики в пещере, казалось, содрогнулись.
Он посмотрел на рассыпавшийся след портала, потом на юг, туда, где скрылись Конан и его спутники.
– Они взяли Слезу, – сказал он голосом, похожим на скрип сухого пергамента. – Неважно. Сердце Мира бьётся в предопределённом месте. Мы встретим их там. И на этот раз не будет никаких переговоров, никаких пробуждений. Только тишина. Вечная тишина.
Он повернул своего немого, каменного коня и поехал прочь, его слуги последовали за ним безмолвно. Охота на киммерийца и его хрустальную надежду вступила в новую фазу. Фазу, где на кону стояла не просто жизнь или смерть, а сама душа мира.
Часть Вторая: СЕРДЦЕ МИРА
Глава 1: Долина Спящих Цветов
Долина, в которую они спустились, была неестественно тихой и прекрасной. Воздух был тёплым и влажным, густо напоённым ароматом тысяч экзотических цветов, которые покрывали склоны болезненно-ярким ковром. Здесь росли огромные лилии с лепестками, отливающими металлическим блеском, спиральные папоротники, испускающие мягкое свечение, и деревья с кронами, похожими на застывший дым аметистового цвета. Но не было слышно ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых, ни шелеста листьев на ветру. Абсолютная, гнетущая тишина.
– Это не нормально, – прошептала Лейла, останавливаясь. Её геомантический инструмент, починенный наспех, тихо пищал, указывая на аномально высокий уровень фоновой магии, но без признаков жизни. – Это место… оно заколдовано. Или отравлено.
Горм натянул тетиву лука, его глаза осматривали неподвижные заросли.
– Цветы спят? Или они просто ждут?
Конан шёл впереди, его рука лежала на рукояти меча. Шрам на его правой руке слабо пощипывал, а кристалл-слеза на груди отдавал едва ощутимым теплом. Он чувствовал здесь ту же «неправильность», что и в Лабиринте Воспоминаний, но другого рода. Там была боль и скорбь. Здесь было… замершее ожидание. Как будто вся долина затаила дыхание в ожидании какого-то сигнала.
Они осторожно продвигались вперёд, по едва заметной тропинке, протоптанной, судя по всему, не людьми. Следы на мягкой земле были странными — трёхпалые, с глубокими вмятинами от когтей. Вскоре они нашли источник этих следов.
На поляне, усыпанной серебристыми, похожими на колокольчики цветами, лежало тело. Существо, напоминавшее оленя, но с рогами из спирального хрусталя и шкурой, переливающейся, как перламутр. Оно было мертво. Но не просто мертво. Оно выглядело… окаменевшим. Плоть и шерсть превратились в нечто среднее между камнем и стеклом, застыв в последнем, грациозном движении. На его боку, в месте, где должно было быть сердце, зияла аккуратная, круглая дыра, а края раны были оплавлены, как будто от прикосновения чего-то невероятно горячего или холодного.
– Что могло сделать такое? – тихо спросил Горм, опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть рану.
– Энергетический выстрел, – сказала Лейла, бледнея. – Чистая магия, сфокусированная до состояния режущего луча. Такое могут делать только очень могущественные существа… или очень продвинутые артефакты.
Конан осмотрелся. На других деревьях и крупных цветах тоже виднелись похожие отметины — круглые, оплавленные отверстия. Кто-то методично очищал долину от жизни. И делал это не для пропитания. Для какого-то иного, зловещего ритуала.
Тропа привела их к ручью с водой цвета жидкого изумруда. И у воды они нашли первых живых (если это можно было назвать жизнью) обитателей долины.
Это были человеческие фигуры. Вернее, то, что от них осталось. Они сидели или стояли вдоль берега, неподвижные, как статуи. Их одежды — простые, крестьянские, судя по виду — истлели от времени, но сами тела не разложились. Они были такими же окаменевшими, как кристальный олень. На их лицах застыли выражения ужаса или безмолвной мольбы. И у каждого, прямо в центре лба, была та же самая аккуратная, круглая дыра.
– Жители, – прошептала Лейла, содрогнувшись. – Их застали врасплох. И… превратили в памятники самим себе.
– Слушатели? – спросил Конан.
– Возможно. Или их слуги. Но зачем? Зачем превращать целую долину в… в сад каменных ужасов?
Внезапно кристалл-слеза на груди Конана вспыхнул ярче. От него потянулась тонкая, почти невидимая нить тепла вглубь долины, к её географическому центру, где возвышался одинокий, конический холм, покрытый особенно яркими, ядовито-красными цветами.
– Он показывает путь, – сказал Конан. – К «Сердцу Мира». Или к тому, что там теперь.
Они двинулись к холму, обходя каменные фигуры с суеверным страхом. Воздух становился всё гуще, запах цветов — всё слаще и удушливее. Инструмент Лейлы теперь пищал непрерывно, стрелка металась, указывая на мощнейший источник энергии прямо под холмом.
Поднявшись на вершину, они увидели, что холм не естественный. Это была насыпь, древняя, поросшая корнями и цветами. А в её центре зияла чёрная дыра — вход, обрамленный каменными плитами с высеченными на них звёздными картами и спиралями. Это было явно рукотворное сооружение, и очень старое.
И у входа, спиной к ним, стояла фигура.
Не каменная. Живая. Это была женщина. Высокая, стройная, одетая в струящиеся одежды из ткани, которая переливалась, как крылья стрекозы. Её волосы, цвета воронова крыла, были заплетены в сложную причёску, удерживаемую шпильками из того же тёмного хрусталя, что и рога у оленя. В руках она держала посох, увенчанный крупным, идеально огранённым кристаллом чёрного цвета. Она не двигалась, созерцая вход, будто размышляя.
Услышав их шаги, она медленно обернулась.
Её лицо было прекрасным, но холодным, как скульптура изо льда. Глаза — бездонными, тёмными, и в них не было ни капли человечности. Она смотрела на них, и её взгляд скользнул по Лейле, по Горму, остановился на Конане, на мешочке с кристаллом-слезой у его груди.
– Так, – сказала она. Голос у неё был мелодичным, но пустым, как звон хрустального бокала. – Оно привело вас сюда. Я чувствовала пробуждение эха в Лабиринте. Не думала, что носитель окажется… таким примитивным.
– Кто ты? – рявкнул Конан, вытаскивая меч. Голос женщины действовал на нервы, как скрежет металла по стеклу.
– Меня зовут Нираэль, – ответила она, не проявляя ни страха, ни агрессии. – Я – Хранительница Равновесия. Вернее, была. Теперь я… садовник. Садовник Тишины.
– Это ты сделала это с долиной? – спросила Лейла, её голос дрожал от гнева.
– Сделала? Я привела её в порядок. Жизнь здесь буйствовала. Она была шумной, непредсказуемой, болезненной. Я принесла покой. Вечный покой. Как и будет со всем миром, когда Великая Тишина снизойдёт.
– Ты слушатель Пустоты, – заключил Конан.
– Я слушаю Голос Порядка, – поправила его Нираэль. – Голос, который говорит, что боль, страдание, сама изменчивость жизни — это ошибка. Болезнь. Я лечу эту болезнь. Начинаю с малого. С долин. С городов. А закончу… всем миром. – Она указала посохом на вход. – «Сердце Мира» бьётся внизу. Но его биение слишком громкое. Оно порождает вибрации, которые поддерживают эту… иллюзию жизни. Я пришла, чтобы усыпить его. Навсегда.
– Мы не позволим тебе, – сказал Горм, поднимая лук.
Нираэль улыбнулась. Улыбка не тронула её глаз.
– Вы? Трое пылинок, заражённых шумом жизни? Вы ничего не сможете. Но… вы принесли мне кое-что полезное. – Её взгляд снова прилип к кристаллу на груди Конана. – Эхо Песни. Искажённое, конечно, но всё же мощный резонатор. С его помощью я смогу усыпить Сердце мгновенно, а не тратить на это столетия. Отдайте его. И я позволю вам уйти. Вы станете первыми живыми существами в новом, тихом мире. Без боли. Без страха.
– Без радости, – тихо сказала Лейла. – Без любви. Без надежды. Это не жизнь. Это смерть при полном сознании.
– Сознание — тоже иллюзия, – холодно парировала Нираэль. – Отдайте кристалл.
– Нет, – сказал Конан. И это было всё, что нужно было сказать.
Нираэль вздохнула, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.
– Как предсказуемо.
Она ударила посохом о землю.
От удара по земле расходились не звуковые волны, а волны… цвета. Вернее, отсутствия цвета. От Нираэль во все стороны побежали круги серой, безжизненной пустоты. Трава, цветы, камни, которых касались эти круги, мгновенно теряли цвет, текстуру, саму суть, превращаясь в плоский, беззвучный пепел. Волна катилась к ним.
– В сторону! – закричал Конан, отпрыгивая. Горм выпустил стрелу. Она летела прямо в грудь Нираэль, но, не долетев до цели, вдруг замедлилась, потеряла цвет и рассыпалась в пыль, как нарисованная песком.
Нираэль даже не пошевелилась. Она снова ударила посохом. На этот раз из чёрного кристалла на его конце вырвался тонкий луч того же серого не-цвета. Он ударил в то место, где секунду назад стоял Конан. Камень на земле не взорвался — он просто исчез, оставив после себя идеально круглую, гладкую дыру в реальности.
– Она не атакует, она стирает! – крикнула Лейла, падая за камень. – Не дай лучу коснуться тебя!
Конан понял. Он не мог сражаться с этим в лоб. Её магия была отрицанием самой жизни, самой материи. Его меч был бесполезен. Но кристалл-слеза на его груди горел всё ярче, как будто возмущённый близостью этой пустоты.
Идея пришла мгновенно. Безумная, отчаянная. Как всегда.
– Лейла! – закричал он, уворачиваясь от очередного луча, который стёр с лица земли древнее дерево. – Гармоничный резонанс! Ты говорила! Может ли кристалл создать его?
– Что? Да, но… ему нужен катализатор! Сильный, чистый эмоциональный всплеск, противоположный этой пустоте!
– У меня он есть! – крикнул Конан. – Горм, отвлекай её!
Гирканец, не задавая вопросов, выскочил из укрытия и выпустил одну стрелу за другой, не целясь в Нираэль, а в пространство вокруг неё, заставляя её следить за траекториями. Нираэль, слегка раздражённая, парировала стрелы лучами пустоты.
Конан же выхватил кристалл-слезу из мешочка. Он лежал на его ладони, пульсируя тёплым светом. Конан закрыл глаза. Ему нужна была не ярость. Не боевой пыл. Ему нужна была эмоция, чистая и сильная, противоположная холодному отрицанию Нираэль.
Он вспомнил. Вспомнил не боль и не битвы. Он вспомнил момент. Один-единственный момент абсолютной, простой радости. Давным-давно, в Киммерии, когда он был ещё мальчишкой. Он забрался на самую высокую скалу в своих краях, туда, куда даже орлы боялись летать. И он стоял там, на краю, ветер хлестал его по лицу, а внизу расстилался весь его мир — суровый, прекрасный, живой. И он закричал. Закричал от восторга просто потому, что он жив, что он здесь, что он может это чувствовать. Это был крик не против чего-то. За. За жизнь. За этот ветер, за эти скалы, за это небо.
Он вложил это воспоминание, эту чистейшую, дикую радость бытия, в кристалл. Не силой воли. Даром.
Кристалл вспыхнул. Не ослепительно. Тепло, ярко, как маленькое солнце. И запел. Тот самый обрывок Песни Созидания, но теперь он звучал не печально. Он звучал… победно. Как первый крик новорождённого. Как всплеск воды в высохшей реке.
Нираэль обернулась. Впервые на её ледяном лице появилось выражение — шок, смешанный с отвращением.
– Нет! Замолчи!
Она направила на Конана свой посох, и из чёрного кристалла хлынул не луч, а целый поток серой пустоты, сметающий всё на пути.
Конан не отпрыгнул. Он поднял руку с пылающим, поющим кристаллом навстречу потоку.
Два противоположных принципа столкнулись.
Не было взрыва. Был звук. Звук рвущейся ткани тишины. Серый поток, встретив золотой свет, начал бурлить, извиваться, как живой. Он не мог стереть этот свет. Свет не мог погасить пустоту. Они взаимно уничтожались, создавая на границе вихрь из искр и пепла.
Нираэль вскрикнула — криком ярости и боли. Её посох затрещал. Чёрный кристалл на его конце покрылся паутиной трещин. Она отчаянно пыталась поддержать поток, но сила, исходящая от кристалла-слезы, подпитываемая чистым чувством Конана, была её абсолютной противоположностью. Это была не магия в обычном смысле. Это была сама жизнь, отлитая в звук и свет.
С треском, похожим на ломающееся стекло, чёрный кристалл разлетелся на осколки. Поток пустоты оборвался. Нираэль отшатнулась, её лицо исказилось нечеловеческой мукой. Её совершенные черты начали расплываться, как рисунок на мокром песке. Она не была убита. Её существование, основанное на отрицании, было сметено утверждением.
– Это… не… конец… – прошипела она, уже теряя форму. – Великая Тишина… придёт… с другими…
И она рассыпалась. Не в пепел. В туман, который быстро рассеялся в неподвижном воздухе долины.
Конан опустил руку. Кристалл-слеза в его ладони потускнел, его песня стихла. Он был тёплым и целым. Вокруг них воцарилась тишина, но теперь это была просто тишина места, а не активное, враждебное отрицание.
Лейла и Горм осторожно вышли из укрытий.
– Ты… ты сделал это, – сказала Лейла, глядя на него с изумлением.
– Нет, – покачал головой Конан, снова пряча кристалл. – Это сделала она. Та, чьё эхо хранил этот камень. Она хотела утешить. И утешение оказалось сильнее уничтожения.
Он подошёл к входу в курган. Теперь путь был свободен. Где-то внизу билось «Сердце Мира». И им предстояло решить, что с ним делать. Усыпить, как хотела Нираэль? Или… попробовать спеть ему ту самую Песнь, даже обрывок, чтобы посмотреть, что произойдёт? Риск был колоссальным. Они могли разбудить нечто, с чем им было не справиться. Или привлечь внимание ещё более страшных сил, чем Слушатели Пустоты.
Но стоять и размышлять было не в характере Конана. Он посмотрел на своих спутников.
– Готовы?
Лейла, всё ещё потрясённая, кивнула. Горм молча перезарядил лук.
Конан зажёг факел и первым шагнул в чёрный провал, ведущий в самое сердце древней тайны и, возможно, к судьбе всего живого.
Глава 2: Сердцебиение в темноте
Лестница, высеченная в скале, вела вниз по широкой спирали. Воздух становился прохладным и сухим, пахнущим озоном и чем-то ещё — сладковатым, как мёд, но с металлическим привкусом. Стены были гладкими, отполированными за века, и на них светились те же спиральные узоры, что и везде, но здесь они пульсировали слабым, синхронным светом, будто в такт чему-то.
Чем глубже они спускались, тем громче становился звук. Низкий, размеренный, мощный гул, похожий на биение гигантского сердца, отдавался в костях. Свет от факла Конана дрожал в такт этим ударам. Инструмент Лейлы завыл на одной ноте, стрелка застыла, указывая прямо вниз.
– Мы близко, – прошептала она, её голос дрожал не только от волнения, но и от резонанса, заполнявшего всё пространство. – Энергия… она невероятна. Это не просто магический источник. Это… артерия мира.
Спираль лестницы вывела их на огромную круглую платформу, нависающую над бездной. Воздух здесь вибрировал так сильно, что было трудно дышать. И в центре платформы, в углублении, билось Оно.
Сердце Мира.
Это не был орган из плоти. Это был кристалл. Огромный, размером с дом, многогранный, прозрачный, как горный хрусталь. Но внутри него бушевало море света — золотого, алого, изумрудного, сапфирового. Цвета перетекали, смешивались, вздымались и опадали в такт тому самому гулу-биению. От кристалла исходило тепло, но не физическое — ощущение жизненной силы, чистой и необузданной, как первый вздох новорождённой вселенной.
Они стояли, заворожённые, не в силах вымолвить слово. Даже Конан, видавший многое, чувствовал благоговейный трепет. Это было красиво и страшно одновременно.
– Оно… ранено, – тихо сказала Лейла, первая справившись с потрясением. Она указала на основание кристалла. Там, где он соприкасался с каменным ложем, из трещин в скале тянулись чёрные, жилистые щупальца. Они были сделаны не из вещества, а из сгущенной тени, и они впивались в светящееся тело Сердца, словно паразитические корни. Там, где они касались его, свет тускнел, становился болезненно-багровым, и ритм биения сбивался, становился аритмичным, хриплым.
– Инфекция Пустоты, – пробормотал Горм. – Они уже добрались сюда.
– Да, – кивнула Лейла. – Но не смогли убить. Только отравить. Сердце борется. Но оно проигрывает. Оно слишком чистое, чтобы справиться с такой скверной. Ему нужна… помощь.
Конан вытащил кристалл-слезу. В присутствии Сердца он засветился так ярко, что стал почти невыносимым для взгляда. Песня, та самая обрывчатая нота, зазвучала снова, но теперь она была едва слышна под рокотом гигантского гула.
– Что мне делать? – спросил он, обращаясь больше к самому месту, чем к спутникам.
– Спой, – сказала Лейла, и в её глазах горела решимость учёного, готового на великий эксперимент. – Спой ему его же песню. Но не скорбную. Ту, которую ты спел там, наверху. Радость. Жизнь. Это может дать ему силу выжечь эту заразу. Или… – она сглотнула, – …или станет последней каплей, и оно не выдержит противоречия и разорвётся.
Выбор, как всегда, был между ужасным и катастрофическим. Но отступать было некуда. Чёрные щупальца медленно, но верно ползли вверх по кристаллу.
Конан подошёл к самому краю углубления, к точке, где сияние Сердца было почти осязаемым. Он поднял руку с кристаллом-слезой. Он закрыл глаза, пытаясь снова вызвать в себе то чувство — дикую, простую радость бытия. Но сейчас, под взглядом этого гигантского, страдающего существа, это было трудно. Его ум заполняли другие образы: разрушенные города, окаменевшие люди, холодные глаза Нираэль, древняя, всепоглощающая ненависть того, кто «помнил падение».
И тогда он понял. Ему не нужно было петь о радости. Сердце Мира и так знало о радости. Оно было её источником. Ему нужно было спеть о чём-то другом. О том, что оно, возможно, забыло, погрязнув в борьбе с ядом.
О борьбе.
О ярости, которая не разрушает, а защищает.
О воле, которая отказывается сдаваться, даже когда всё потеряно.
О боли, которая не убивает, а закаляет.
О дружбе, рождённой в огне битв.
О надежде, которая теплится даже в кромешной тьме.
Он собрал воедино не одно чувство, а все те сильные, жёсткие, настоящие эмоции, что делали его живым в этом жестоком мире. Он не был философом. Он был воином. И его песня была песней воина. Песней стойкости.
Он вложил эту «песню» — не мелодию, а сгусток смысла и чувства — в кристалл-слезу и… отпустил.
Кристалл взорвался светом. Но не ослепительной вспышкой. Он стал прозрачным, и из него полился поток… не света, а чего-то иного. Ощущений. Образов. Горных вершин Киммерии, стоящих несмотря ни на какие бури. Степного огня, который выжигает старое, давая жизнь новому. Верной стали в руке друга. Молчаливой решимости в глазах учёной девушки, идущей в неизвестность. Всё это, грубое, настоящее, неидеальное, устремилось к раненому Сердцу Мира.
Поток коснулся светящейся поверхности.
На мгновение ничего не произошло. Потом Сердце… вздрогнуло. Его внутреннее сияние вспыхнуло ослепительно ярко. Ритм биения, до этого сбившийся и хриплый, вдруг выровнялся. Стал твёрдым, уверенным, как удар молота по наковальне.
Чёрные щупальца-паразиты затрепетали. Там, где поток «песни» Конана касался их, они начинали дымиться, сжиматься, как черви на огне. Они попытались вцепиться сильнее, но Сердце, получив эту прививку яростной, живучей воли, ответило своей собственной мощью. Из его глубин хлынула волна чистого, нефильтрованного света — цвета молодой травы, утреннего неба, пламени костра. Она смыла чёрные щупальца, обратив их в ничто.
Гул стал оглушительным. Вся пещера задрожала. С потолка посыпалась каменная пыль.
– Оно исцеляется! – закричала Лейла, но её голос потонул в рокоте. – Но реакция слишком сильная! Пещера может не выдержать!
Конан увидел, как в кристалле Сердца, прямо в его центре, где раньше бушевал хаос цветов, начала формироваться новая структура. Точка абсолютной, ясной белизны. И из этой точки полился новый звук. Не гул. Музыка. Та самая, истинная Песня Созидания. Всего несколько аккордов, но в них была вся мощь мироздания, не скорбь о потерянном, а сила для нового дня.
Эта музыка ударила по ним, но не как разрушительная волна. Как очищающий ветер. Конан почувствовал, как усталость и боль последних дней покидают его тело. Старые шрамы на его руке заструились теплом и… стали бледнеть. Не исчезли, но превратились в почти невидимые серебряные линии. Давление древнего проклятия, следы битв с не-человеческим, казалось, смылись этим звуком.
Он увидел, как Горм выпрямился, и хромота, беспокоившая его после раны, исчезла. Лейла смотрела на свои руки с изумлением — мелкие шрамы и ссадины затягивались на глазах.
Песня длилась недолго. Может, минуту. Потом она стихла, растворившись в затихающем, но теперь ровном и мощном гуле Сердца. Свет внутри кристалла стабилизировался, стал чистым, золотисто-белым. Чёрные щупальца исчезли без следа. Раненая плоть мира была исцелена. Не полностью — шрамы, нанесённые Пустотой, остались в виде тёмных прожилок на камне вокруг, но сам источник жизни был спасён и укреплён.
Тишина, наступившая после, была иной. Мирной. Наполненной силой.
Конан опустил руку. Кристалл-слеза на его ладони потух, рассыпался в мелкую, сверкающую пыль, которая унеслась невидимым потоком воздуха, смешавшись со светом Сердца. Он выполнил своё предназначение.
Лейла подошла к краю и осторожно прикоснулась к излучающему тепло воздуху над кристаллом.
– Ты… ты не просто вылечил его. Ты изменил его. – Она повернулась к Конану, и в её глазах было что-то вроде благоговейного ужаса. – Ты вложил в Сердце Мира свою… твою суть. Ярость. Волю. Упрямство. Отныне его сила будет не только созидательной. Она будет… защищающей. Воинственной. Оно больше не будет просто рождать жизнь. Оно будет давать силу защищать её.
Конан посмотрел на своё отражение в сверкающей грани гигантского кристалла. Он видел своё лицо, покрытое пылью и потом, но глаза горели непривычным светом. Он не чувствовал себя богом или героем. Он чувствовал… ответственность. Странную, огромную.
– Значит, я сделал его похожим на себя.
– Да. И теперь, возможно, баланс изменился. Пустота встречает не пассивное созидание, а активное сопротивление. Это может ускорить войну. Или… дать нам шанс.
С глухим стуком где-то выше, у входа в пещеру, упал камень. Потом ещё один. Пещера, потревоженная выбросом энергии, стала нестабильной.
– Нам пора, – сказал Горм, уже направляясь к лестнице. – Пока нас не похоронило заживо.
Они побежали вверх по спирали, которая теперь дрожала под ногами. За спиной оставалось тихо гудящее, исцелённое Сердце Мира — артерия мира, в которую навсегда была вплетена нить киммерийской ярости и стойкости.
Когда они вырвались из кургана на свежий воздух, за спиной раздался грохот, и вход завалило камнями. «Сердце» снова было скрыто и защищено. Но его новая природа уже начала распространять свои волны по миру.
Они стояли на склоне, глядя на долину. Что-то изменилось. Тишина была не такой гнетущей. Где-то вдалеке пролетела птица, издав робкий крик. Воздух потерял сладковатую, удушливую тяжесть. Долина просыпалась. Медленно, осторожно, но просыпалась.
– Что теперь? – спросил Горм, глядя на юг, где лежали неизведанные земли.
– Теперь они придут, – сказал Конан. Его голос был спокоен. – Те, кто слушает Пустоту. Тот старик, что помнит падение. Они почувствуют перемену. И придут сюда, чтобы исправить то, что мы сделали. Или убить нас. Или и то, и другое.
– Значит, мы не можем останавливаться, – сказала Лейла. – Мы должны идти дальше. Узнать больше. Найти союзников. Или… создать армию.
– Армию? – усмехнулся Конан. – У нас есть ты, я и Горм. И мир, который, возможно, теперь чуть больше склонен давать сдачи.
– Этого может быть недостаточно, – сказала Лейла, но в её голосе не было отчаяния, а лишь холодная констатация факта. – Нужно искать других. Других, кто сражался с Пустотой. Других, кто, как и ты, носит её шрамы… или её отражение.
Конан кивнул. Он посмотрел на свои руки. Старые шрамы почти исчезли, но он чувствовал их — как память, как готовность. Путь не закончился. Он только сменил направление. Из бегства и поиска спасения — в наступление. В крестовый поход нового рода, где он, дикарь с Севера, невольно стал знаменосцем.
Он вздохнул, поправил меч на поясе и указал на юг, туда, где за горами лежали легендарные земли Хайркании, Заморы, далёкий и загадочный Куш, где, возможно, ещё сохранились осколки знаний и силы, способные противостоять надвигающейся Тьме.
– Идём, – сказал он. – Пока можем идти. Пока есть куда идти.
Они двинулись вниз, покидая Долину Спящих Цветов, которая теперь, под лучами солнца, потихоньку начинала шелестеть на ветру, пробуждаясь к новой, незнакомой жизни. А далеко-далеко, в безмолвных залах под другими горами, в местах, куда не заглядывало солнце, древнее существо с чёрными звёздами на лице открыло глаза. Оно почувствовало перемену в биении мира. И впервые за тысячелетия на его каменном, бесстрастном лице появилось выражение. Не ярости. Нетерпения.
Оно поднялось со своего трона из базальта, и тени в зале сгустились, приняв формы покорных слуг.
– Пришло время, – произнесло оно голосом, от которого замёрзла вода в подземных источниках за много лиг вокруг. – Дикарь сыграл свою роль. Он дал Сердцу зуб. Теперь мы знаем, где кусать. Соберите легионы. Мы идём не просто чтобы усыпить. Чтобы вырвать. И начать с тех, кто посмел осквернить тишину своим шумом.
Война, долго тлевшая в тени, готовилась выплеснуться на свет. И Конан, сам того не зная, только что дал сигнал к началу её самой горячей фазы.
Глава 3: Река судьбы
Путь вниз с гор был долгим, но лёгким, словно сама земля помогала им. Воздух в долине стал свежим, запах гнили и застоя сменился ароматом влажной земли и распускающихся почек. Кристаллические цветы не ожили — они навсегда остались памятниками ужасу, — но между их каменными лепестками пробивалась молодая зелёная поросль. Птицы, сначала робкие, затем всё смелее, заполняли тишину трелями. Долина воскресала.
Они вышли к ручью, вода в котором теперь была кристально чистой, без изумрудного отлива. Конан наклонился, зачерпнул ладонями, напился. Вода была ледяной, живительной. Он почувствовал прилив сил, как будто глотнул не просто воды, а капли той самой энергии, что билась в Сердце.
– Куда теперь? – спросил Горм, присаживаясь на камень, чтобы перемотать порванную в спешке перевязь на ноге. Рана, чудесным образом исцелённая в пещере, не беспокоила его, но привычка к осторожности осталась.
– На юг, – сказала Лейла, развернув свою потертую карту. Она указала на извилистую линию, пересекавшую безымянные земли. – Здесь, согласно старым хорезмийским хроникам, должна проходить «Дорога Теней» — древний путь, которым пользовались торговцы, беглецы и… те, кто хотел скрыться от мира. Она ведёт к землям за хребтом Мургаб, к границам Заморы и Валии. Там мы можем найти… информацию. Или укрытие.
– Или новых врагов, – мрачно добавил Горм.
Конан слушал, но его мысли были далеко. Он сжимал и разжимал кулак, чувствуя под кожей странную лёгкость. Шрамы, бывшие трофеями и проклятиями, почти исчезли. Но что-то новое появилось. Ощущение… связи. Слабого, едва уловимого резонанса с чем-то огромным и далёким. С Сердцем? Или со всем миром, который теперь носил в себе отпечаток его воли? Он не был мистиком, но это чувство было таким же реальным, как вес меча у бедра.
– Мы найдём и то, и другое, – наконец сказал он. – Но сначала нам нужно пережить сегодняшнюю ночь. Мы в открытой долине, и если слуги Пустоты идут за нами, они будут здесь к закату.
Они нашли укрытие — неглубокую пещеру в скале на окраине долины, с хорошим обзором. Развели маленький, бездымный костёр, съели последние лепёшки и запас вяленого мяса. Ночь опустилась, холодная и звёздная. Горм вызвался стоять первую вахту.
Конан не мог уснуть. Он сидел у входа, глядя на усыпанное звёздами небо. Лейла, свернувшись калачиком у огня, уже дышала ровно. Внезапно она заговорила, не открывая глаз:
– Ты изменил не только Сердце, Конан. Ты изменил… уравнение. Раньше Пустота медленно, неумолимо расползалась, как гниль. Тихий, пассивный конец. Теперь у неё появился активный противник. Она должна ответить. Силой. Это будет не холодная война теней. Это будет горячая война. Со всеми ужасами, которые только могут принести существа, ненавидящие саму суть жизни.
– Ты жалеешь? – спросил он, не оборачиваясь.
– Нет, – её ответ был твёрдым. – Пассивная смерть — это всё равно смерть. Лучше уж сражаться. Но ты должен понимать — ты стал мишенью номер один. Не только для них. Для всех, кто боится перемен, для всех, кто предпочёл бы тихий сон трудной борьбе. Даже среди людей найдутся те, кто захочет выдать тебя им в обмен на обещание покоя.
Конан усмехнулся в темноте.
– Пусть приходят. Я не прятался раньше, не буду прятаться и сейчас.
– Не в этом дело, – Лейла села, её глаза в свете углей были серьёзными. – Раньше ты сражался за свою жизнь, за золото, за выживание. Теперь ты сражаешься за идею. За… жизнь как таковую. Это другая война. В ней нельзя просто взять и уйти. Тебе придётся вести за собой других. Или погибнуть в одиночестве, став предупреждением для остальных.
Её слова повисли в холодном ночном воздухе. Она была права. Он это чувствовал. Песня, которую он вложил в Сердце, была не просто всплеском эмоций. Это был вызов. И вызов требовал ответа. Не только от врагов. От союзников. От него самого.
– Я не вождь, – просто сказал он. – Я не король и не пророк.
– Теперь ты — символ, – возразила Лейла. – Нравится тебе это или нет. И символам нужна свита. Нужны легенды. Нужны… последователи. Нам нужно не просто бежать и прятаться. Нам нужно искать тех, кто будет сражаться. Кто уже сражается, сам того не зная. Разрозненных. Забытых. Как Горм, который сражался с тварями в горах. Как я, которая искала знания и нашла войну. Их, должно быть, больше.
Конан молчал, обдумывая её слова. В его мире не было места идеализму. Выживал сильнейший. Помощь приходила за золото или из страха. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Его поступок в пещере не был расчётом. Это был порыв. И этот порыв отозвался эхом по всему миру. Может, она права. Может, настало время не просто принимать вызовы, но и бросать их. Собирать не армию наёмников, а… братство. Братство тех, кто видел Тьму и отказался склонить перед ней голову.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Ищем. Но на наших условиях. Никаких тронов. Никаких молитв. Только сталь, воля и общая цель. Выжить. И дать сдачи.
Лейла кивнула, и в её глазах вспыхнула та самая решимость, которую он видел у себя в отражении в кристалле Сердца.
– Договорились.
На рассвете их разбудил Горм. Он не спал всю ночь.
– Гости, – тихо сказал он, указывая на восток.
На краю долины, на фоне розовеющего неба, виднелись фигуры. Не много. Пятнадцать, может, двадцать. Они стояли неподвижно, наблюдая. Это не были ни наги, ни гибриды. Люди. Но какие-то… другие. Их доспехи были сшиты из кожи странных существ, оружие — примитивное, но явно хорошо сработанное. На их лицах, покрытых татуировками и боевой раскраской, читалась настороженность и дикая, животная гордость. Кочевники. Степняки. Но не туранцы. Они были темнее, выше, с чертами лиц, которые Конан никогда не видел.
– Кто они? – прошептала Лейла.
– Не знаю, – ответил Горм. – Но они не похожи на слуг Пустоты. Смотри на их глаза — они живые. Полные ярости, но не пустоты.
Один из кочевников, рослый воин с седыми висками и шрамом через глаз, отделился от группы и сделал несколько шагов вперёд. Он поднял руку, показывая пустую ладонь.
– Чужаки! – его голос, хриплый от степных ветров, донёсся до них. – Вы принесли жизнь обратно в Мёртвый Цветок. Как?
Конан вышел из укрытия, оставив меч в ножнах, но держа руку на рукояти.
– Мы исцелили рану в земле. Почему тебя это волнует, степняк?
– Потому что это наша земля! – прогремел воин. – Земля моего народа! А эта долина была проклята сто зим назад! В неё заходили охотники — и не возвращались. Старики говорили, что здесь поселился дух, который ненавидит дыхание и пение. А вы… вы прошли и выжили. И дух ушёл. Мы видели свет в горе и слышали… песню.
Он подошёл ближе. Его глаза, острые, как у орла, изучали Конана, Лейлу, Горма.
– Кто вы?
– Странники, – сказал Конан. – У нас общий враг. Тот, кто ненавидит жизнь.
– Дух Камня и Тишины, – кивнул степняк, как будто это было знакомое имя. – Он пришёл давно. Забрал долину. Отравлял землю вокруг. Мы ушли. Но мы помним. – Он ударил себя в грудь. – Я — Барка, вождь клана Песчаного Сокола. Вы победили духа здесь. Есть ли у вас сила победить его везде?
Вопрос висел в воздухе. Прямой, как удар копья.
– Мы собираемся попробовать, – ответил Конан. – Но нам нужно знать земли. Нужны проводники. И сильные руки.
Барка обернулся, перекинулся несколькими гортанными фразами со своими людьми. Потом снова посмотрел на Конана.
– Наши шаманы говорили: придёт Чужеземец с Волей Огня. Он разбудит Спящий Камень и даст нам выбор — спать вечным сном или сражаться за утренний ветер. Ты — этот Чужеземец?
Легенда. Пророчество. Конан внутренне поморщился. Он ненавидел ярлыки. Но… это работало. Это давало союзников.
– Я не несу огонь, – сказал он. – Я несу сталь. И готовность сражаться. Если ваш выбор — сражаться, то ваши руки нам пригодятся.
Барка долго смотрел на него, потом внезапно улыбнулся, обнажив белые, ровные зубы.
– Хорошо. Соколы не спят в гнёздах, когда над степью кружат стервятники Тьмы. Мы поведём вас через земли, которые знаем. К реке, что зовётся Сула. Там собираются другие — те, кто тоже видел знаки. Кто тоже устал от шепота в темноте. Может, вместе мы найдём, как дать этому шепоту по горлу.
Сделка была заключена без лишних слов. Клан Барки присоединился к ним. Это были суровые, молчаливые люди, но их уважение к Конану (которое быстро переросло в почтительное прозвище «Каменное Сердце») было искренним. Они дали им свежих лошадей, мясо, воду и — что важнее всего — знание.
Двигаясь с ними на юг, Конан узнал, что тень Пустоты отбрасывалась далеко. Были и другие «мёртвые зоны», как эта долина. Места, где жизнь замирала, а люди сходили с ума или превращались в камень. Были слухи о целых племенах, ушедших служить «Древним из-под Земли» в обмен на обещание избавления от боли и страха.
Война уже шла. Просто она была тихой, разрозненной. И его поступок у Сердца Мира был первым громким выстрелом в этой войне.
Через неделю они достигли берегов реки Сула — широкой, медленной, цвета олова. На её берегу, среди древних развалин, уже стоял лагерь. Небольшой, но в нём были люди разных народов: заморы с севера, темнокожие воины из далёких южных земель, угрюмые гирканцы (которые почтительно кивнули Горму), даже пара немедийских дезертиров. Всех их объединяло одно — в их глазах горел не страх, а решимость. И у многих на теле были шрамы — не от стали, а от странных ожогов, от контакта с чем-то нечеловеческим.
Их встретил старик в потрёпанном плаще — бывший жрец какого-то забытого культа. Его звали Элиан.
– Мы слышали, – сказал он – Мы чувствовали перемену в потоке. Как удар грома в безветренный день. Говорят, Каменное Сердце забилось по-новому. И это сделал ты.
Он подошёл к Конану и, к удивлению всех, упал на одно колено. За ним последовали другие — не все, но многие.
– Мы не просим вести нас, – сказал старик, глядя снизу вверх. – Мы просим… показать, что битва возможна. Что тишине можно сказать «нет». Даже если это «нет» будет последним, что мы скажем.
Конан посмотрел на склонённые головы, на глаза, полные надежды, которую он не просил и не хотел. Он видел Лейлу, которая смотрела на него с одобрением, и Горма, который стоял, скрестив руки, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось: «Твой ход, киммериец».
Он вздохнул. Такова была цена. Он спас Сердце Мира, и теперь мир, вернее, его самые отчаянные обломки, просили у него знамени. Он не мог дать им речей. Не мог дать им уверенности в победе. Он мог дать только одно.
Он обнажил свой меч. Не с яростью. С торжественной медлительностью. Он поднял его, и утреннее солнце ударило в сталь, заставив её сверкнуть.
– Я не король! – сказал он, и его голос, грубый и реальный, разнёсся над рекой. – Я не пророк! Я — Конан из Киммерии! Я сражаюсь! За свою жизнь! За воздух в лёгких! За право выбирать, как умереть — на ногах или на коленях! Если вы хотите сражаться — сражайтесь! Но не за меня! За этот мир! За шум реки! За крик ребёнка! За боль, которая значит, что ты жив! За всё, что они хотят отнять! Собирайте сталь! Будьте сильными! И если вы услышите шёпот Тьмы — ответьте ему своим криком! Своим мечом! Своей жизнью! Вот и вся моя речь!
Он опустил меч. Наступила тишина, а потом её прорвал рёв. Не сотен глоток, но нескольких десятков. Но это был рёв, полный такой ярости и решимости, что его хватило бы на армию. Это был рёв тех, кому нечего терять, кроме цепей тишины.
Элиан поднялся, его старые глаза блестели.
– Знамя поднято, Каменное Сердце. Пусть даже это знамя — просто твой меч.
В тот день на берегу Сулы родилось не государство, не империя, не религия. Родилось Братство. Братство Живых. Разрозненное, маленькое, но имеющее общую цель: не дать миру уснуть вечным сном. И в его центре, не как правитель, а как первый клинок, стоял киммериец, который когда-то просто хотел заработать немного золота в вонючем портовом городе.
Эпилог: Гроза на горизонте
Прошли месяцы. Слухи о Каменном Сердце и его Братстве поползли по миру. Одни считали это сказкой для отчаявшихся. Другие — новой сектой безумцев. Третьи — единственной надеждой.
Конан, Лейла и Горм, вместе с ядром Братства — кланом Барки и людьми с Сулы — двигались на юго-восток, в земли Заморы. Им нужны были знания из древних библиотек, союзники среди магов и воинов, ресурсы. Их путь был путём не завоевания, а сбора сил.
Но и враг не дремал. Из-под земли, из забытых крепостей, из глубины пустынь стали выходить легионы. Не только наги и глиптики. Появились новые ужасы: твари из спрессованного песка и отчаяния, призраки уснувших городов, ползучая порча, отравляющая землю. Ими командовали не безликие слуги, а фигуры, каждая — древнее человеческих королевств. И во главе их всех стоял Тот, Кто Помнил Падение — Архитектор Вечной Тишины, чьё истинное имя никто не решался произнести.
Он видел сны Сердца, теперь окрашенные яростью и волей. И эти сны были для него хуже любого бунта. Они были доказательством, что болезнь жизни глубока и сильна. И её нужно выжечь. Полностью.
Где-то в столице Стигии верховный жрец культа Змея получил из древнего источника новое пророчество: «Когда Сердце Забьётся Гневом, из Северных Пустошей придёт Бич для Живых. И падёт последняя преграда». Стигийская империя, вечно алчущая власти, увидела в надвигающейся войне свой шанс.
В далёком Аргосе, в тихом кабинете, новый советник короля (человек с холодными глазами и знаком службы «Бархатной Руки» на внутренней стороне запястья) вносил в доклад строки о необходимости «очистки восточных границ от деструктивных культов».
Война, которую начал Конан, обратившись к Сердцу Мира, переставала быть тайной. Она выходила на свет, чтобы поглотить весь Хайборийский век в пламени последней, решающей битвы между жизнью, какой бы жестокой и несовершенной она ни была, и безмолвным, вечным покоем небытия.
А сам Конан, сидя у костра на очередном привале, смотрел на карту, которую чертила Лейла. На ней появлялись новые отметки — места силы, забытые крепости, возможные союзники. Он чувствовал тяжесть на плечах, которую не мог сбросить. Но чувствовал и нечто иное. Цель. Не просто выжить сегодня. Обеспечить завтра. Не для себя. Для всех, кто ещё мог чувствовать ветер на лице и радость битвы.
Он поймал взгляд Горма. Гирканец чистил лук и смотрел на звёзды.
– О чём думаешь? – спросил Конан.
– О том, что моя сестра была права, – сказал Горм неожиданно. – Она говорила, что однажды я буду охранять не стадо, а нечто большее. Я смеялся. Теперь не смешно.
– Сожалеешь?
Горм покачал головой.
– Нет. Стереть пыль с глаз мира — хорошее дело. Даже если мир в ответ плюнет тебе в лицо.
Конан усмехнулся. Он посмотрел на Лейлу, которая что-то обсуждала с Баркой и старым Элианом, на воинов, чистящих оружие, на стражу у края лагеря. Это была не армия. Это был очаг. Маленький огонёк в огромной, надвигающейся тьме. Но огонь, однажды зажжённый, трудно погасить.
Он поднялся, потянулся, кости затрещали. Завтра снова будет долгий путь. Будут опасности, предательства, битвы. Будут потери. Но будет и движение вперёд. Пока билось Сердце Мира, изменинное его волей, бился и он. И будет биться до конца.
Где-то на востоке, за горами, сверкнула молния, предвещая грозу. Не обычную. Грозу эпох. И Конан, сын Киммерии, стоял на её пороге, с мечом в руке и титанической задачей на плечах. Но в его глазах, голубых, как лёд, горел знакомый, неугасимый огонь. Огонь воина, для которого сама борьба — и есть жизнь.
Год спустя. Руины древней крепости на границе Замора. Ночь. Конан стоит на стене, глядя на север, откуда дует холодный, несезонный ветер, пахнущий пылью и озоном. К нему подходит Лейла, её лицо серьёзно.
– Гонец от гирканских кланов. Они видели знамя. Чёрное, с серебряной спиралью. Оно движется с востока. Ведут его… не люди. Те, кого они называют «Дети Бездны». Армия. Настоящая.
– Сколько? – коротко спросил Конан.
– Тысячи. – Лейла помолчала. – И это только авангард.
Конан кивнул. Он давно ждал этого. Война из тени выходила в поле. Братство Живых за год окрепло, нашло союзников в Заморе и Валии, но они всё ещё были песчинкой против надвигающейся каменной лавины.
– Отправь вести всем, кто дал клятву у Сулы. Собираться здесь. Здесь мы дадим им первый бой. Не в подземельях. В открытом поле.
– У нас не хватит сил.
– Хватит, – сказал Конан, и в его голосе не было бахвальства, только холодная уверенность. – Потому что мы будем сражаться не за троны и не за золото. Мы будем сражаться за право дышать. А когда человеку нечего терять, кроме самого дыхания… он становится страшнее любой армии.
Он повернулся и пошёл вниз, в лагерь, где уже зажигались огни и слышался звон кузнечных молотов. Ночь была короткой. Утром начнётся подготовка к битве, которая определит, будет ли у мира завтра. Но сегодня… сегодня нужно было точить мечи и готовиться встретить рассвет. И следующий день. И все дни, которые им ещё были отведены.
Конан киммериец кровь ахерона. часть 2
© Copyright: Николай Чуклинов, 2026
Свидетельство о публикации №226021401735
Свидетельство о публикации №226021401735
Рецензии