Пассажирка

Вагон покачивался. Лязгал сцепками. Считал стыки рельсов: раз-два…раз-два…раз-два… Привык считать парами. До трёх не научился. Больше ему не надо было. Небо - земля: раз-два. Вокзал - перрон: раз-два. Ехать - стоять: раз-два. Вагон спереди - вагон позади: раз-два.  Полоски рельс: раз-два. Шпалы пересчитывать пытаться нечего. От быстрого движения они в одну коричневую полосу сливаются.
С людьми тоже всё ясно. Одни едут, другие остаются: раз-два. Люди самый нестабильный и непредсказуемый компонент. То мало их, то много. То стоят, то давку устраивают. Как будто вагон резиновый. Некоторые умудряются на крышу забраться. Ненадолго, правда. Вагон от таких нахалов научился избавляться. Крен вправо-влево, раз-два. С одной стороны, людей понять можно. Поездов не хватает, все торопятся. С другой, совесть иметь надо. Себе на голову никого не сажают. Почему вагону на крышу можно? Ещё и с сумками-баулами. Скарб от движения елозит туда-сюда. У вагона от этого ёрзанья чесотка начинается. Скажите честно, как ехать, когда крыша чешется?
Хорошо, у вагонов характер есть, а нервов нет. В противном случае менять подвижной состав приходилось бы часто. Особенно во время бомбёжек. Самолёты монотонно гудят. Снаряды грозно бухают. Люди кричат, плачут, бегут, падают.  Пыль столбом. Дым коромыслом.
Паровоз с вагонами на своём сосредоточены. Едут да постукивают: раз-два. Если, конечно, снаряд в тебя не угодил. Тогда щепки во все стороны. Гарь и дым вокруг.  Беда миновала, паровоз сигнал даёт. Свиснет пару раз пронзительно:
- Тут-тууууу, - дальше тянет, пыхтит-старается.
Вагоны за ним поспешают, замедлить движение пытаются:
- Куда-куда…куда-куда…
Пассажиры в вагонах к перестуку прислушиваются. Кто в окно глядит, кто дремлет, кто путь разговором коротает. С темы на тему перескакивает. Вроде бы про жизнь, да ни о чём. Просто чтоб в тишине не сидеть. Глядишь, до места добрались. Особо друг друга не запоминают. На то они и попутчики. Чтобы в жизни и памяти не задерживаться.
Вагон на разговоры пассажиров редко отвлекался. Что может быть интересного в их рассуждениях? Поездами и вагонами вечно недовольны. То тесные, то холодные. То душные, то опаздывают. Где простор найти, когда внутри тебя в три раза больше нормы людей поместилось? Бывают, конечно, исключения. Весельчаки – балагуры. Одна байка заканчивается, другая уже в дверь стучит. Весело и интересно. Пассажиры на хохот исходят. Поезд ходу прибавляет.
В этой поездке не просто балагур – гармонист едет. Невысокий, коренастый. Гимнастёрка выгоревшая плечи гладко обтянула. Лицо загорелое, цвет глаз не разобрать. Взгляд цепкий, внимательный. Улыбка открытая. Лучиками разбегается в уголках глаз. Гармонь держит, как самое дорогое сокровище. Пальцы по ладам летают. Голос не сильный, но чистый. Поёт душевно.
Сначала частушки на полпути зарядил. С огоньком поёт, задорно. Кто из попутчиков побоевитее, своих куплетов добавил. Радость тёплой волной по всему вагону пошла. Кто подпевает, кто слушает. У некоторых ноги в пляс просятся. За неимением возможности и простора, сидя пританцовывают. Пол от такого притопывания вибрирует. Весёлое настроение колёсам передаёт. Колёса радостное настроение подхватывают:
- Рез-во…так-то…тако-то…рез-во…
К вечеру напелись, натопотались, притихли. Гармонист утомился, гармонь подле себя пристроил. Пассажиры подрёмывают. Тишина сонным дыханием и стуком колёс разбавляется.
Напротив гармониста пассажирка сидит. Совсем молоденькая, еле-еле двадцать с небольшим. Может, старше, конечно. Но выглядит совсем девчонкой. Взгляд только необычный. Выстраданный какой-то. Будто внутри неё трещина не срастается. Платье чёрное, пиджак. Плечи поверх пиджака платком чёрным покрыты. Высокая, худая, волосы коротко-коротко стрижены. После тифа что ли? Сама не пела. Других слушала не отрываясь. Можно сказать, с затаённой страстью. Все угомонились. К ней сон не идёт. Бывает такое от сильных переживаний.
Видит, что гармонист тоже бодрствует. Говорит тихонько, вроде бы не ему лично. Но кому ещё, когда у остальных глаза закрыты:
- Мой Фёдор тоже песни любит. Только не на гармони - на гитаре играет. Городские романсы поёт, заслушаешься.
- Каждому своё, - ответил гармонист.
Сам в окно смотрит. Как будто что-то можно в ночном окне разглядеть кроме очертаний собственного отражения. То ли усталость сказывается, то ли просто говорить неохота.
Пассажирка его фразу мимо пропустила. Чужой отклик ей сейчас не в строку. Свой монолог продолжает.
- Хозяева мои, те песни задорные любили. Я первое время кроме шпринен и тринкен ничего в них не различала. Бауэры…Странно даже было. В школе по немецком пятёрку ставили. А немцев не понимаю. Отдельные слова узнаю. Только в смысл они не складываются. От усталости может. Или от голода. Работали мы по 12 часов. Кормили два раза в день. Утром только кофе без сахара. С тонким до прозрачности кусочком хлеба. И на поле. Арбайтен-арбайтен…Я тяпкой машу, сама про своего Фёдора думаю. Жених это…До войны встречаться начали. Ухаживал красиво. В парк водил. Песни пел. Про верность и любовь. Когда в Германию меня с другими девушками увезли, проститься не успела. Ни с кем не успела проститься.
- Бывает, - обронил гармонист.
Как будто все слова растерял. Если подумать, сказать, правда, нечего.
Пассажирка на него смотрит, да не видит. Своё кино в памяти крутит.
- Первое время нам разрешали домой письма писать. Только про хорошее. Живем хорошо. Работаем четыре часа в день. Отдыхаем. Гулять ходим. Девчонки, правда, умудрялись намекать, как «всё хорошо»…тридцать третий год вспомнить…лисицу и журавля…Как бы паршиво не было, я себе говорила: мне вернуться надо. Обязательно. Мама, Федя ждут…
Два года…Если бы не случай, до сих пор в неметчине на полях работала. Хозяин соседу меня проспорил. Тот в телегу меня усадил, к себе повёз. Перед тем как ехать, они пива хорошо на дорожку выпили. Лошадь дорогу домой знает, идёт себе. Копытами тихонечко подтопывает. Башкой потряхивает. Новый хозяин во хмелю придрёмывает. К дому его подъехали. Лошадь стала. Новый хозяин спит. Я посидела немного. Из телеги вылезла. Назад, по дороге пошла. На что рассчитывала, почему решилась уйти, сама не знаю. Как толкнул кто. Пошла и пошла…
До перекрёстка дошла…В сторону города свернула, вернее сказать, городка. Иду, сама думаю, поймают, накажут. Да что уж теперь…Несколько дней шла. Кого услышу, с дороги сворачиваю. На ночлег ни к кому не просилась. Боялась. Один раз подъехала. У самого городка проезжала машина грузовая. Кузов закрыт, что везёт, не видно. Понятно, что военная. Военные на остербайтеров внимания мало обращали. Я на обочине присела. Делаю вид, что отдыхаю. Грузовик остановился. В кабине только водитель. Дядька пожилой. Я сижу. Он жестом показывает, подвезу мол, садись. Я головой мотнула. Он рукой махнул, чтоб не боялась…На вокзале под вагон залезла. За железяки какие-то схватилась. До следующей станции кое-как доехала. В общем…полгода я добиралась…СМЕРШ…всякое было…А дома…мать с порога огорошила. Уезжай. Федька твой жив-здоров. В госпитале сейчас. К нему езжай. У нас не оставайся. Адрес дала. Еду вот…
- Боится, - послышался голос из темноты.
- Наверное, - бесстрастно ответила пассажирка, - мне до госпиталя добраться поскорее. Фёдора увидеть. Там уж…Вместе решим, как быть. Вместе справимся. Я с дороги ему телеграмму послала. Что еду. Может встретит…
Замолчала. То ли уснула, то ли выговорилась. Утром от окошка глаз не отрывала. Всё проводницу переспрашивала, когда её станция будет. Военного на костылях увидела. Из вагона чуть не на ходу выпрыгнула.
- Федя…Фёдор…, - крикнула.
От волнения голос сиплый. Лицо напряжённое. К суженному своему со скорого шага на бег перешла. Бежит, никого кроме него не видит. Проводницу соседнего вагона плечом задела. У мальчишки из рук мячик-разбегайчик выбила. Хорошо, мячик на резинке. Сам в руку прыгнул. Военный не двигается. На костыли опёрся. Смотрит. Рядом девушка. За локоть его двумя пальцами схватила.
Минута. Людской поток лицами, спинами, локтями и баулами картину встречи заслонил. Не видно, что происходит. Неопредлённость людей подзадоривает. Кто из окна пытается хоть что-то разглядеть. Шею по-гусиному вытянул, головой в стороны поводит. Резкость наводит. Кто-то к двери поторопился: может там обзор лучше. Проводница внимание всего вагона голосом к себе привлекает:
- Товарищи пассажиры. Просьба из вагона не выходить.
Только её слушают вполуха. Невнимательно то есть. Мысли другим заняты.
- А интересно, как Федор её примет.
- Как примет, его дело.
- Всё же интересно.
- Ничего не видно.
- Долго стоим.
- Паровоз меняют.
Громкий свисток дал сигнал к движению. Начальник станции флажком махнул. Состав тронулся. Метров двадцать проехал. Дёрнулся резко. Остановился. Пассажиры, которые шли или стояли, на ногах не удержались. Свалка случилась. Кто-то недовольно крикнул:
- Что ещё…Не дрова везёшь…
Глядь, на перроне странная суета. Женщина пронзительно закричала. Милиция прошла. Белый халат мелькнул. Что происходит, не разобрать. Проводница подевалась куда-то.
- Что?
- Поедем сегодня?
- Почему стоим?
Мимо носилки пронесли. Брезентом накрытые. Кто лежит, не разобрать. Бахрома чёрного платка из-под брезента чуть видна.
Паровоз свистнул тягучим баритоном. Серые клубы дыма вверх выпустил. Устало дёрнул неповоротливые вагоны. Рельсы легли под колёса парой светлых ниток. Состав тронулся. Покатился. Плавно прибавил ход. Вокзал, с его суетой и многолюдием, остался позади.
Проводница повернула ручку двери. Пробормотала:
- Видать, не принял её Фёдор.