Соседка

     Она была блондинкой. Но это ничего не значит. Есть блондинки, которые пахнут «Шанелью» и устают ровно в тот момент, когда ты привозишь их к своему пеналу в панельной девятиэтажке. Есть блондинки с анемией, читающие Бродского в мягкой обложке и заламывающие бровь, когда по общей антенне показывают «Дом-2». Есть блондинки, которые дружат с жильцами, собирают на утепление лоджий и знают, как надавить на участкового.
     Та, что жила этажом выше, не была ни одной из них. Она была несекретной. Такой же далёкой и чистой, как вода из родника под Воронежем, которую возят в пятилитровых бутылях, и такой же неуловимой, как запах шаурмы из ларька у дома, который, кажется, въелся в сами стены подъезда.

     Я увидел её в лифте. В руках она держала авоську с тремя лимонами и пачкой гречки. Лифт пах железом и чьей-то давно забытой собакой. Она не нажимала на кнопку. Она просто смотрела на панель с цифрами, как будто видела там не этажи, а даты.
     — Девятый? — спросил я, хотя знал, что она живёт на девятом. Я знал это, потому что три ночи подряд слушал, как за стеной у неё капает вода. Ровно в три часа. Семь капель. Потом тишина. Соседи сверху говорили, что это она ставит стакан на батарею. Глушит звук мира. Или, наоборот, усиливает его.
     — Спасибо, — сказала она.
     Голос у неё был такой, будто она давно не разговаривала вслух. Будто слова хранились в банке, как солёные огурцы, и теперь их достали, и они потеряли хрусткость.

     В ту ночь капели не было. В три часа я проснулся от тишины. Она была громче, чем стук. Я лежал и слушал, как в стену въедается ничто. Потом встал, налил водки в гранёный стакан и поставил его на батарею, под потолок, туда, где, по моим расчётам, находилась её труба. Пусть слушает мою тишину в ответ.
     На утро стакан был пуст.

                ***

     У нас во дворе есть качели. Ржавые, на цепях. На них нельзя качаться — они визжат так, что у глухого деда из третьего подъезда закладывает уши. Но дети качаются. Им нравится этот звук. Им нравится, как скрежет въедается в мозг, потому что это честно.
    
     Я курил на скамейке. Она подошла и села рядом. На ней был серый свитер, слишком большой, с оленем, который уже потерял форму и походил на пятно. Она смотрела на качели.
     — Знаете, — сказала она, — когда я была маленькой, я думала, что если сильно раскачаться и закрыть глаза в верхней точке, то улетишь. Не упадешь, а именно улетишь. Туда, где тихо.
     — А где тихо? — спросил я.
     Она повернулась ко мне. Глаза у неё были такие светлые, почти белые, как небо над городом в ноябре.
     — Там, где не надо ставить стаканы на батарею.

     Она встала и ушла в сторону мусорки, хотя подъезд был с другой стороны. Я смотрел, как серая кошка выскочила из бака с надписью «Осторожно! Покрашено» и побежала за ней. Кошка тоже была серая. Или это была не кошка, а тень. В три часа дня тени падают неправильно.

                ***

     В среду пришли из ЖЭКа. Двое: один с газовым ключом, другой просто стоял и смотрел в пол. Сказали, что по стояку утечка. Что нужно проверить все квартиры. Что она не открывает.

     Я поднялся на девятый. Дверь у неё была обита старым дерматином, с вылезающим войлоком. Из-под двери не дуло. Из-под двери пахло гречкой и ещё чем-то. То ли лекарствами, то ли временем.
     Я постучал. Тишина. Я постучал ещё раз, и дверь приоткрылась. Она не была заперта.

     Внутри было пусто. Совсем. Ни мебели, ни обоев. Только голые стены, крашенные синей масляной краской, как в коридоре поликлиники. И окно. Окно было открыто, и в него задувал снег, хотя на календаре был октябрь.
     На подоконнике стоял стакан. Мой гранёный стакан. Он был полон доверху. Дождевой водой или снегом, который таял на глазах.

     Сантехник вошёл следом. Он посмотрел на стены, на стакан, на меня.
     — Ну, тут и без проверки ясно, — сказал он. — Трубы гнилые. Воздух свистит. Слышишь?
     Я прислушался. По батареям действительно шёл звук. Тонкий, высокий, как будто кто-то пел на пределе слуха.
     — Это просто вода, — сказал я.
     — Вода? — сантехник усмехнулся, показав фиксу. — Это она. Позвоночник дома. Как перекроешь — весь стояк развалится.
     Он ушёл, хлопнув дверью. Я остался один в её комнате. Снег перестал идти. За окном, внизу, на ржавых качелях сидела серая кошка. Она сидела неподвижно и смотрела вверх, на меня. Или на пустой стакан.

     Вечером я снова поставил свой стакан на батарею. Налил до краев. Не водку — воду из-под крана, хлорированную, пахнущую железом.
     Я ждал три часа.
    
     В три ночи я проснулся от холода. Стакан был пуст. Батарея была ледяной. А из стены, ровно в том месте, где, по моим расчётам, была её труба, теперь капало.
     Семь капель. Тишина. Семь капель.
     Или мне казалось.

     За стеной кто-то пел. Тонко, высоко, как вода в трубах. Песню без слов. Или слова были, но на том языке, на котором разговаривают между собой провода и ржавые цепи качелей, когда во дворе никого нет...