Ныряльщик

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Гурзуф. Закрытый пляж сотрудников пионерлагеря Артек, дружина Кипарисная. Слева скала Шаляпина, отделяющая Артек от Кипарисной, дальше за ней Аю-Даг закрывает полнеба и часть горизонта, прямо по курсу - Адалары, Белые Скалы. Парные красавцы манят дикой своей красотой, но высятся над темной водой не достаточно близко к берегу, чтобы рискнуть добраться до них вплавь. На календаре - конец Советской эпохи.
 
Пробираться через ограду приходилось рано, пока не появились вахтеры на входе с дороги. В половине седьмого утра море тихое и чистое, чуть слышно шурша, лижет мелкой ленивой волной крупный песок на линии прибоя. Это даже не песок, смесь мелких камешков и обломков створчатых и витых ракушек, панцирей моллюсков.
 
Вода здесь прозрачная даже днем, когда полно отдыхающих, но на рассвете и рано утром – это просто голубовато-зелёный хрусталь. Едва заметные волны играют на мелководье искрящейся рябью и покрывают дно сплошным ковром переливающихся ртутных бликов.
 
Он зашел в воду до колен и, покрывшись мурашками, чуть поёжился от легкого веяния йодистой прохлады. Умыл лицо, ополоснул руки и плечи, плеснул пригоршнями на грудь. По телу пробежала нервная зябкая дрожь, сердце учащенно заколотилось. Натянул на ступни ласты, на лоб маску с дыхательной трубкой. Повернувшись лицом к берегу, осторожно двинулся спиной вперед в бесконечность лазурной дали. После омовения мокрому, теряющему тепло на испарение телу  вода уже не кажется холодной. Зайдя в море по грудь, он опустил маску на глаза, взял в рот загубник и с разворотом ушел под воду.
 
Как же он любил эти одиночные погружения. Только ты, толща изумрудно-синих вод и царство абсолютной тишины, сколько хватит дыхания. Жена оставалась на берегу и терпеливо ждала, внимательно наблюдая за регулярностью появлений темной шевелюры на поверхности спокойной морской глади и фонтанчиками воды, высоко вылетавшими из его трубки после каждого подъема с глубины. На пляже в такую рань бывало всего несколько групп отдыхающих, таких же, как они, контрабандистов-нелегалов, пробравшихся на ведомственную территорию без официального пропуска. Лица быстро примелькались, и они перезнакомились.
 
Он неплохо нырял, погружаясь до десяти и более метров, где соленая масса живой материи моря давила так, что пульс начинал мощно стучать в висках и в горле, а от гипоксии темнело в глазах. Скользя над волнистым дном в густой зелени слабеющего света, он подбирал редкие раковины больших  рапанов и крупные промытые морем клешни погибших крабов. Попадались мелкие монеты и другие, более странные артефакты человеческой деятельности. Иногда он плыл к горбатой скале, или, скорее, большому камню лишь немного приподнимавшему над водой свою гладкую макушку метрах в ста от берега и густо поросшему водорослями и мидиями. Мидии он собирал в пластиковый пакет, осторожно отрывая их от черной ослизлой поверхности камня, и всё равно размокшая кожа на пальцах покрывалась мелкими порезами, - темные угловатые раковины приросли к своему носителю намертво. Увидев как-то его добычу, - он старательно сдирал с моллюсков бурые наросты водорослей, -  хозяйка, сдававшая им домик, сказала, что на Адаларах мидии в три раза крупнее, но туда надо плыть на лодке. И усмехнувшись, иронично добавила, что скоблить их не нужно, просто вари в морской воде, пока створки не раскроются.
 
Можно было поплавать и недалеко от берега, там, где позже вода будет кипеть от человеческих тел, перегретых на крымском солнце. Пловцов не так много, в основном купальщики и купальщицы, которые не заходят  в воду глубже, чем до подбородка. Кожа в воде скользкая, и от резких движений, особенно когда встряхивают кистями рук, смахнув солёную воду с лица, кольца слетают. Часы и серьги тоже теряются, но реже. Конечно, тяжелые металлические украшения уходят в песок, втаптываются бесчисленными ногами. Но рано утром удачливый охотник за «сокровищами» нет-нет, да и наткнется на блеснувшую среди цветной ракушечной крошки золотую безделушку. Ему тоже пару раз повезло, нашёл перстенёк и часы на массивном золотом браслете, но азартным фанатиком поиска он не стал, пусть местные парни промышляют. 
 
В этот раз он просто хотел побыть в одиночестве, без «меркантильных» целей. Не спеша поплавать, с удовольствием понырять, медитативно созерцая просыпающуюся подводную жизнь. Жирные глупые зеленушки-рулёны редкими стайками барражировали возле поросших водорослями камней, рыли носом ил и песок, ища лакомых моллюсков. Из-под больших валунов на дне высовывали клешни пучеглазые каменные крабы. Самые бесшабашные боязливо вылезали из своих нор и брели куда-то бочком по мелким подводным дюнам. Жутковатая скорпена, она же морской ёрш, притаилась в расщелине между камней, скрытая пучками колышущихся водорослей. Уродливая тварь явно занималась утренней охотой. Ершу-чудовищу нипочём мощные клешни, не успеет ракообразный моргнуть, как превратится в донный ил с частицами не переваренного панциря.
 
На вертикальном боку скалы в полуметре от поверхности воды замер, прижавшись к голому камню брюшком, большеголовый морской дракон. Заметив приближение человека, он поднял ядовитый гребень и растопырил плавники.
 
Пловец миновал возвышавшуюся над водой скалу с плантацией лакомых моллюсков и проплыл за неё, взяв немного мористее. Там начиналось чистое песчаное дно на большой глубине, и даже сквозь прозрачную воду донный пейзаж угадывался смутно. Он набрал в лёгкие воздуха и нырнул. Работая ногами в ластах, опустился почти до самого дна и поплыл над его поверхностью. Грудь и голову привычно сдавило, в ушах мерно и сильно, как корабельный двигатель, стучало, сопротивляясь возросшему давлению, сердце. И вдруг всё пропало…
 
Он открыл глаза, а, может, они и были открыты, но вернулось, наконец, восприятие видимого. Ныряльщик лежал спиной на песчаном грунте, а где-то высоко над ним сквозь зеленоватый сумрак колыхалась, поблескивая металлом изнанки, лёгкая морская рябь. На него обрушилось понимание произошедшего: он отключился! Под водой! На глубине более десяти метров! Грудь разрывало от желания вдохнуть. Сознание раздвоилось. Одна его часть переживала запоздалый страх и пребывала в ступоре, зато вторая, заслонив собой первую, стала отдавать четкие команды.
 
Он оттолкнулся правой рукой от грунта и, оторвавшись от дна, перевернулся лицом вниз. Подтянул колени к животу, уперся ступнями в песок, резко распрямился и, сразу заработав ластами, начал быстро всплывать. Считанные секунды, и он вылетел над поверхностью воды по пояс. Продув трубку, судорожно вдохнул воздух изголодавшимися лёгкими. Опустившись в воду до подбородка, сориентировался, увидел в сотне метров от себя берег и фигуру жены с группой окружавших её людей. Они махали ему руками.
 
Дыхание восстановилось, сердце, успокоившись, работало ритмично. Ныряльщик опустил лицо в воду и мощным кролем, оставляя за собой пенящиеся буруны, поплыл к берегу. Мыслей не было, был покой и привычная, сосредоточенно расслабленная работа мышц всего тела. Минутой позже он уже стоял на теплом песке, смущенно улыбался и, заворачиваясь в полотенце, думал, что же ему отвечать на взволнованные расспросы жены и знакомых по пляжу отдыхающих.
 
Она сказала, что сначала, привычно наблюдая за ним, смотрела в сторону верхушки скалы и, после того, как он нырнул, минуту или полторы беспокоилась не более обычного. Но ожидание затянулось, она взглянула на часы и засекла время. Потом сказала пляжным друзьям, что его нет уже более трёх минут. Они встали на кромке воды и все вместе напряженно всматривались в гладкую поверхность моря, но кроме макушки камня там не виднелось ни одного постороннего предмета. Кто-то предположил, что его скрывает камень, что он собирает мидии, или решил глупо пошутить. Она ответила, что у него нет ёмкости для ракушек, и что он не страдает склонностью к дурацким приколам.
 
Уже сбегали к павильончику спасателей, но там никого не было, так рано они никогда не приходили. И тут он вдруг выскочил из моря как играющий дельфин. Все облегченно выдохнули. Жену обнимали и засыпали ободряющими возгласами, а у неё потоком хлынули слёзы.
 
– Тебя не было больше пяти минут, – жалобно сказала она, когда все разошлись по своим лежакам и покрывалам. – Что случилось?
 
Он не стал ничего придумывать и, не лукавя, рассказал о том, что было: потерял сознание и не знает, как долго находился "на другой стороне", а когда очнулся и пришёл в себя, сразу вынырнул и поплыл к ней.
 
– Больше никаких одиночных заплывов за скалу с погружениями на большую глубину, –  строго сказала она, заглядывая ему в глаза. – Плавать можно, а нырять только возле берега, где ребята могут успеть с помощью.
 
– Хорошо, – просто согласился он, – только у берега. Я и сам пока под сильным впечатлением, хватит экстремальных переживаний до следующего сезона. Не понимаю, как я мог выдержать без воздуха более пяти минут и сам всплыть без посторонней помощи? Мистика.
 
Он ещё не знал, что этот опыт смерти даст о себе знать и проявится в его психике радикальными изменениями весьма скоро.
 
16-17.09, 11.10.2023, Н.Н.


ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УМЕР...

Эпиграф:
Основная причина из-за которой смерть перестает быть чем-то устрашающим, заключается в том, что человек, переживший подобный опыт, уже не сомневается в том, что жизнь не прекращается со смертью тела.
От того, что мы узнаем о смерти, зависит то, как мы будем жить.
Рэймонд Моуди. Жизнь после жизни.


После того случая она стала замечать в нём некоторые изменения. Трудно сказать, какие именно. Что-то неуловимое, но в то же время существенное. Он отдалился. Не от неё, нет, а от всего, с ними происходящего, как бы выпал из потока жизни. Его реакции, чувства, эмоции стали слабее, их будто приглушили. В нём ощущалась какая-то внутренняя работа, проявлявшаяся иногда мгновениями задумчивой отрешенности. Занимаясь домашними делами, он вдруг останавливался и минуту другую оставался неподвижным, сосредоточенно всматриваясь во что-то потустороннее. Если она спрашивала его, о чём он задумался, муж, вздрогнув, оборачивался к ней с удивленным взглядом и, помедлив, отвечал, что, мол, так, ни о чём. Позже, спустя некоторое время эти мгновения ступора прошли, но ощущение его отстраненности от жизни осталось.
 
Парадокс заключался в том, что это его общее отчуждение сопровождалось заметным усилением внимания и к ней, и ко всем окружающим. Если это был лёгкий трёп в компании или обмен фразами по поводу обычных текущих дел, он оставался слегка рассеянным и обращенным внутрь себя. Но стоило обратиться к нему с чем-то серьёзным, и он тут же становился не просто «весь внимание», он окутывал собеседника облаком тепла, заботы и сочувствия, располагая к непроизвольному доверию и откровенности. Эта недавно появившаяся интимная доверительность его бесед тет-а-тет, насколько ей было известно, не обсуждалась среди их друзей и знакомых, но на всех общих встречах и застольях теперь не было случая, чтобы кто-то из компании не уединялся с ним на кухне, на балконе, на лестничной площадке и не вёл напряженных, откровенных, возможно, исповедальных бесед. Алкоголь добавлял эмоций и откровенности, иногда до слёз, обильных женских или скупых мужских, но к столу «пациенты» возвращались умиротворенные с посветлевшими лицами.
 
Характерно, что говорил в основном обратившийся, а он, молча, склонив голову, слушал, в паузах, поднимая на собеседника глаза, делал краткие замечания. Если задавали вопрос, он задумчиво кивал, коротко размышлял, глядя вниз, и неспешно отвечал, без давления и назидательности, предлагая совет не в виде безоговорочной рекомендации, но как альтернативу алгоритмов с очевидными для собеседника логическими следствиями и выбором оптимальных решений. Она уже по собственному опыту знала эту его новую манеру вести диалог, а кое-что, не составлявшее тайны, он ей потом, после таких разговоров пересказывал дома на кухне или в постели. И ещё, его советы по большей части касались не образа действий в затруднительных ситуациях и напряженных отношениях, хотя и это тоже, но главное, перемене отношения к проблеме или конфликту и противнику самого вопрошающего. Другой подмеченный ей момент: он часто сам исподволь, одним-двумя словами наводил её или другого собеседника на больную или важную для них тему.
 
Поначалу ей даже были интересны эти новые нюансы их жизни, но когда «консультации» друзей и знакомых получили постоянный статус с тенденцией к расширению, она обнаружила в себе тонкую ревность со всплесками раздражения: кто-то, кроме неё, предъявлял права на принадлежавшего ей мужчину, его время, внимание и заботу. Осознав своё недовольство и проанализировав его причины, она почувствовала некоторый интеллектуальный стыд за свои обывательские, мелкособственнические переживания, но полностью от них избавиться, к своему удивлению, не смогла. Впрочем, их внешние проявления она практически полностью контролировала, и в симфонии их отношений не возникло ни одного диссонанса, не прозвучало ни одной фальшивой ноты.
 
Между тем его религиозность, не имевшая прежде конкретных очертаний и носившая весьма плюралистический характер, вдруг обрела вполне определенную направленность, объектом которой стал исихазм с его практикой трезвения (контроля помыслов), уединения и умно-сердечной безвидной молитвы, изгоняющей чувственные образы и ограничивающей даже рациональное мышление сугубо насущными потребностями ради готовности и открытости ума к божественным озарениям и созерцаниям. Это духовно-нравственное очищение, как он ей объяснял, не приводит само по себе к видению Бога, но лишь является подготовкой и обязательным условием излияния Божественного Света в ум подвижника, которое остаётся, как известно, исключительно даром благодати.
 
Она относилась к происходящим в нём изменениям, едва, впрочем, заметным, так же, как и ко всем прошлым его увлечениям, среди которых большое место занимали восточная философия и сопутствующие духовные практики. Но если прежде он часами «отсутствовал», медитируя в углу за диваном в позе лотоса или физически пропадал на тренировках по восточным единоборствам, а ночами погружался в чтение древних эзотерических трактатов знаменитых йогов, буддистов и даосов, то теперь он внешне оставался почти обычным «среднестатистическим» молодым мужчиной без экстремальных «духовных» запросов или порочных страстей, ведущим вполне себе мещанский и потребительский, но здоровый образ жизни, включающий занятия спортом, умеренно гурманский стол, умеренное увлечение TV, кино и книгами, и вообще, умеренность стала главной его характеристикой. Однако от неё не укрылось, что вся его внешняя деятельность теперь стала сопровождаться интенсивной внутренней работой, проявлявшейся во взгляде его карих глаз, ставших ещё больше и печальнее, ещё теплее и проницательнее, в мягком, обволакивающем тембре и пониженной громкости его голоса, в манере речи, неспешной, приглашающей к откровенной беседе, в мимике, утратившей излишнюю живость и подвижность, в позах и движениях, ставших много сдержаннее, мягче и, как бы это сказать, скромнее, целомудреннее что ли. Но это последнее можно было отнести и ко всему его поведению. Случались, конечно, и всплески эмоций, лихорадочного возбуждения, какой-то безудержной и беспричинной весёлости, которые, однако, становились всё реже и короче, и которых он стал явно стыдиться.   
 
Из других наблюдений: он стал предугадывать её желания и очень чутко реагировать на её недовольство. Он и раньше легко шёл на компромисс, а теперь он заранее предусматривал самомалейшую конфликтную ситуации и устранял её возможные причины. С усердием исполнял любые домашние дела, кроме тех, к которым она его категорически не подпускала, таким как стирка и поддержание порядка в бельевых и платяных шкафах. Часть работы по кухне она ему уступила, отдав на откуп мытьё посуды и приготовление некоторых мясных и азиатских блюд. С закупками продуктов тоже произошло чудо, теперь он никогда не путал сорта и производителя нужных колбас и сыров, молока и хлеба, тщательно выбирал фрукты и овощи, не допуская попадания подпорченных или невзрачных экземпляров в свою корзину, ничего не забывал из надиктованного ей списка без шпаргалки или дополнительных звонков. И это было немного странно, чуть-чуть пугало невозможным для смертных, ангельским совершенством.
 
Она точно знала, когда это началось, что послужило точкой отсчёта и причиной инициации нового человека в её прежнем муже. И это тоже не могло не порождать хотя бы тени скрытого, мистического ужаса. Это было то пятиминутное погружение на морское дно и пребывание под давлением десятиметровой толщи воды без воздуха с потерей сознания. Что-то там произошло, чего он и сам не ощутил или забыл, когда пришёл в себя, устремился к поверхности и всплыл, избежав страшной смерти, уже почти целиком завладевшей его телом. «Объяли меня воды до души моей…» – вдруг вспомнились ей древние слова иудейского царя и пророка. По спине пробежали мурашки и она конвульсивно передернула плечами. Сделав три глубоких вдоха и трижды произнеся мантру «Всё нормально, всё нормально, всё нормально», она задвинула пугавшие её мысли и воспоминания в самый дальний угол сознания и привалила их насущными заботами о предстоящем ужине. «Исполнение привычных ежедневных бытовых ритуалов – очень действенный психологический инструмент» – подумала она и приступила к делу.