Скрэбл как рентген

Он никогда не задумывался о значении слов. Для Ромео «экзистенция» была просто набором букв «Э, К, З, И, С, Т, Е, Н, Ц, И, Я», который приносил 330 очков, если удачно выложить на тройной бонус. Его мозг работал как идеальный жесткий диск. Фотографическая память позволяла ему сканировать страницы словаря, как рентгеновский аппарат, не вникая в содержание, видя лишь костяшки букв.
Чтобы выиграть чемпионат Франции, он за девять недель «отформатировал» свой разум под четыреста тысяч слов. Пока соперники мучительно вспоминали значения, Ромео уже механически выкладывал «КУАФЁР» или «ФЛЮГЕО» на поле. Три Кубка Короля в Бангкоке, двадцать турниров — он был не просто игроком, он был машиной для убийства интеллекта.
Вчера вечером в его номере люкс сидела Джульетта. Она не играла в скрэбл. Она была его жизнью за пределами доски, и именно там правила были куда сложнее.
— Я несчастна с тобой, — сказала она, глядя, как он машинально перебирает в воздухе пальцами, будто расставляя невидимые плитки.
Ромео молчал. Он искал слово. Не для игры, а для ответа.
— Оказывается, что «муки ревности», о которых столько написано, — существуют, — продолжила она.
Ромео, наконец поднял глаза. Он знал это слово. «Ревность». Семь букв. Можно было бы выложить через «Е», но в русском языке, кажется, пишется через «ё». Или нет? Он тут же отогнал эту мысль, ужаснувшись самому себе.
— Они как рентген. Их нет, но мне больно, — её голос дрожал. — Их не видно, но они есть. Они сжигают меня изнутри, невзирая на весь «эротический материализм».
Последнюю фразу она произнесла с горькой усмешкой, и Ромео вдруг резко, отрывисто рассмеялся.
— Ха-ха-ха! Три раза!
Джульетта замерла. Она ждала чего угодно: оправданий, нежности, спора. Но не этого смеха.
— Три раза? — переспросила она ледяным тоном. — Ты сейчас считаешь что-то в моих словах? Буквы? Слоги?
— Нет, — соврал Ромео, хотя на самом деле он машинально прикинул, что фраза про рентген набрала бы неплохие очки из-за буквы «Ы» и «Р».
И тут она поняла. Скрэбл не был его работой. Скрэбл был его способом не чувствовать. Он спрятался за миром комбинаций и бонусов, как за крепостной стеной.
Сразу и не поймешь, что это — трагедия маленькой девочки, которая ревнует к буквам, или комедия великой женщины, которая решила бороться с ветряными мельницами.
Джульетта всегда играла в своей жизни за две команды. За себя — от души, со всей страстью и болью. И за него — от боли, пытаясь достучаться до того живого Ромео, который, как она верила, еще теплился под корой из четырехсот тысяч заученных слов.
— Ты меня заражаешь оптимизмом, — усмехнулся Ромео, пытаясь перевести всё в шутку. — Наверное, зная, что оптимизм — роскошь великих людей. К коим ты меня постоянно пытаешься отнести.
— А ты? — парировала она. — Ты ревнуешь меня к чему? К моему миру, где есть чувства, а не только подсчет очков? Ты ревнуешь, но относишься ко мне как к своей собственности, как к букве «Z», которая только у тебя одной в наборе?
Она попала в точку. Ромео ревновал её к жизни, которая кипела за пределами его турнирных таблиц. Но его ревность была бессильной, потому что он сам построил эту стену.
— Ты мечтаешь иметь меня «только для себя», — продолжала Джульетта. — Думаешь обо мне только в терминах: «она только моя и больше ничья». Джули, Джули!? А может, любовь твоя ненастоящая? Придуманная?
Она говорила ему то, что он сам боялся себе признать. Настоящая любовь не знает ревности, потому что она уникальна. Соперничество допускает замену. Но разве можно заменить одну бесконечность другой?
Однажды, в редкие дни отпуска, они были на море. Ромео, расслабленный, листал турнирную статистику в телефоне. Джульетта сидела в шезлонге с книгой.
— Джули, что читаешь? — спросил он, на секунду оторвавшись от цифр.
— Пелевина.
— А чего книга вверх ногами?
Джульетта посмотрела на обложку, потом на него, и пожала плечами:
— А какая разница? Ты же все равно слова от букв не отличаешь.
В тот момент он впервые увидел пропасть. Для него расположение букв было всем. Для неё — ничем. Она искала смысл, а он — комбинацию.
Хорошо хоть Джули не ревновала Ромео к прошлому. Она смеялась над теми девчонками, которые хотят быть «первыми».
— Моя скромность и мое достоинство дают мне полное удовлетворение от того, что я у Ромео «последняя»! — чеканила она гордо.
Красиво. Во всем мире не каждая женщина скажет такие слова. Она не была скромницей, она была требовательной. Она рассматривала свою любовь как финальную точку, как мат в три хода, который ставит точку в партии.
— Я справедливая. К себе и к Ромео, — говорила она. — Нельзя сравнивать начало его жизни и моей. Судьба каждому из нас навязала таких чудес, что Джульетта не горюй.
Неповторимость Ромео, даже со всеми его недостатками — с его скепсисом, нытьем, занудством — была частью их любви. Когда любовь настоящая, она заполняет человека так, что места для ревности не остается.
Ревность — это глупость в любом случае, решила для себя Джульетта. Она появляется либо когда любви еще нет (как в начале их отношений, когда она только догадывалась о его холодности), либо когда уже поздно.
Либо она неоправданна, потому что Ромео сохраняет верность — он ни разу не посмотрел на другую женщину, он просто смотрел на доску с буквами. Либо она обоснована, но если бы он изменил ей со скрэблом, то это значило бы, что он на самом деле «не Ромео», а просто робот, которого она придумала.
Вчерашний вечер закончился тишиной. Джульетта ушла, оставив Ромео одного с его мыслями и разбросанными на столе плитками. Он смотрел на них и впервые не видел очков. Он видел буквы, которые складывались в слова, которые она говорила: «Р-Е-В-Н-О-С-Т-Ь», «Б-О-Л-Ь», «М-Ы».
А может, из нас никто еще не сказал «Это всего лишь игра», потому что и приза нет, и пьедестала нет, и выигравших тоже нет? Есть только Джульетта, которая пытается вырвать его из мира комбинаций в мир, где буквы значат больше, чем сумма очков.
На следующее утро Ромео открыл официальную хронику турниров. Потом открыл сообщение от Джульетты. Оно было пустым.
Он посмотрел на свои руки. Эти руки держали Кубок Короля, но сейчас они дрожали. Скрэбл был его рентгеном, просвечивающим пустоту. Рентгена нет, но им больно.
P.S. Он, наконец, понял значение самого страшного слова, которое не встретишь в официальном словаре для чемпионатов. Это слово — «одиночество». И по сообщению личной хроники, данное конкретное партнерство на белом свете более не существует, потому что ангел, упавший с небес на грешную землю, не всегда становится демоном. Иногда он просто разбивается.