Пепел не плачет. Глава 2. Расчет

-2-

— Двадцать лет.

Конрад положил на стол слегка помятую стопку листов. Бумага была плотная, с тиснением — герб Канцелярии и три серебряных креста по краям. Такие бланки выдавали только milites electi, избранным воинам, прошедшим семь кампаний и имеющим право на полную пенсию.

Монсеньор Торквато не взглянул на листы.

Он сидел, сложив пальцы домиком, и смотрел на Конрада с терпеливой лаской врача, ожидающего, когда больной сам назовет симптомы. Кабинет тонул в полутени — единственное окно выходило во внутренний двор, где монахи-садовники подрезали лимоны в кадках. Запах цитрусов плыл по комнате, въедался в бархат портьер, перебивал сырость римского ноября.

— Двадцать лет, — повторил Конрад. — И семь кампаний.

— Восемь, — мягко поправил Торквато. Голос у него был ровный, чуть с присвистом. Говорить громче шепота этот человек, казалось, разучился в семинарии и с тех пор не видел повода. — Ты забываешь Лотарингию, сын мой. Неблагодарная вылазка, я понимаю, почему память вытеснила.

— Я не сын тебе.

— О, прости. Привычка.

Торквато улыбнулся. Уголки губ приподнялись ровно настолько, чтобы обозначить доброжелательность, но не потревожить симметрию. Конрад смотрел на эту улыбку и чувствовал, как шрам на лице начинает зудеть. Всегда так, когда рядом ложь.

Кожа Торквато была гладкая, без единой морщины — в пятьдесят выглядел на тридцать пять, как восковая фигура в соборной крипте. Конрад вдруг остро ощутил собственную шелушащуюся кожу, шрам, стянувший щеку, серебряное кольцо miles electus на пальце — стёртое, поцарапанное, с едва различимой печаткой.

— Пенсия, — сказал Конрад. — По табели мне положен земельный надел. Или деньгами.

— Пенсия. — Торквато повторил слово, смакуя, будто пробуя лимонную дольку. — Ты смешной человек, фон Эшбах. Ты прошел восемь кампаний, носил золотой крест избранного, видел, как благодать поднимает мертвых. Ты знаешь устройство мира лучше большинства кардиналов. И ты просишь пенсию.

Пауза. В ней уместился скрип садовых ножниц во дворе.

— Ты же не веришь в пенсию, сын мой. Miles electus не верит в пенсию. Он верит, что его смерть будет стоить дороже.

Конрад молчал.

Торквато подался вперед. Запах апельсинов стал гуще. От одежды прелата, от его гладкой восковой кожи.

— Ты веришь, что твоя дочь всё ещё где-то есть.

Конрад замер.

Двадцать лет в армии. Восемь кампаний. Трижды его закапывали в братских могилах, дважды откачивали. Он перестал бояться стали, огня, виселицы, вечного проклятия. Всего, что нормальные люди боятся в церкви и вне ее.

Сейчас ему стало холодно.

Торквато улыбался той же улыбкой. Тихой, почти ласковой.

— Маргарита, — сказал он. — Красивое имя. Ты правильно не искал е; сам, Конрад. Ты умеешь убивать, но не умеешь искать. Это работа других людей.
— Где она?
— Мы поговорим об этом потом. — Торквато пододвинул к Конраду другую бумагу. Не бланк увольнения. — А пока у меня есть для тебя работа. Найти пропажу. Пустяк, дело пары недель. Ты же не откажешь старым знакомым?

Конрад взял лист. Пальцы будто задервенели.

Торквато улыбнулся той же тихой улыбкой, отодвинул бланки увольнения на край стола, туда, где они будут пылиться, пока их не переложат в архив.

За окном снова заскрипели ножницы.

Конрад смотрел на бумагу в руках и не видел букв. Он видел дату, выбитую на серебре. Клеймо мастерской. Лицо с косой через плечо, которое он носил под рубахой десять лет.