Деревня у реки

«Исцеление от Вавилонского синдрома»


Река текла через деревню с незапамятных времён. Её воды кормили поля, поили скот, уносили лодки рыбаков к озеру. Рыбы было много — жирная, серебристая. Каждый рыбак ловил для себя. Кто умел — богател. Кто не умел — бедствовал. Но все говорили одно: «Река — наша».
Только вот чьей она была — никто не знал. Не царя: он далеко, в столице. Не старосты: тот брал мзду с проезжих. Не общины: та спорила, кто больше вложил в мост. Река была ничьей — а значит, и ничей заботы не требовала.
Пока не пришла засуха.
Вода ушла. Рыба исчезла. Поля потрескались. Деревня обнищала. Рыбаки ругали небо, старосту, соседей — каждого, кроме себя. Один кричал: «Река высохла — это знак!» Другой: «Нет, её отравили вверх по течению!» Третий: «Всё было бы хорошо, если б не эти новые удочки…» Каждый строил свою правду. И каждая правда была непререкаема — потому что подтверждалась его страхом.
Тогда пришёл чужак. Не с мечом. Не с проповедью. С договором, написанным на коже:

Река принадлежит всем вам — поровну, от рождения до смерти.
Мы построим плотину, очистим родники, завезём мальков.
90% дохода от продажи рыбы — вам, равными долями.
10% — нам, за труд и риск.
Если не нравится — не подписывайте. Река останется ничьей.

Рыбаки смеялись. «Река и так наша!» — кричал старый Иван. «Зачем платить за то, что моё?» Но Иван не знал: ничья река — не его река. Она была свободной — а значит, беззащитной.
Первым подписал молодой Лука. Не из веры. Из отчаяния: голодный ребёнок не ждёт философии. Пришла выплата — мешок зерна и монеты. Лука не верил глазам. Во второй месяц — больше. В третий — купил новую лодку. Он не отдавал 10% улова. Ему возвращали 90% от общего богатства реки — потому что река стала его собственностью.
Потом подписал Василий. Потом Марья. Потом — даже старый Иван, когда увидел, как Лука купил корову.
Через год река снова полноводна. Рыбы — больше, чем прежде. И рыбаки, которые ещё недавно спорили о том, чья удочка лучше, теперь вместе следят за чистотой воды. Не из доброты. Из расчёта: грязная река = пустой кошелёк.
Они не стали друзьями. Они не поверили друг другу. Но они начали видеть одну реку. Потому что она принадлежала им всем. И каждый знал: его доля — в её состоянии.
Однажды Иван увидел, как чужак смотрит на реку. Подошёл. Спросил:
— Ты знал, что это сработает?
Чужак покачал головой:
— Я знал только одно: пока река ничяь — все врут о ней. Как только стала чьей — все начали считать.
Иван задумался. Впервые за годы он не спорил. Он считал: сколько рыбы, сколько воды, сколько мальков завезти весной. Спор ушёл. Остался расчёт. А расчёт требует одной реальности.
Это и есть 90/10. Не жертва. Не налог. Возврат собственности — и вместе с ней, возврат к одной реальности.

______________

Размышления

“Деревня у реки” — это зарисовка-притча, а также сердце монографии “Вавилонский синдром” — и не случайно.
«Деревня у реки» работает потому, что она универсальна. Не про нефть. Не про цифры. Про реку — которую каждый понимает с детства. Про рыбака — не плоскоземельца и не учёного, а человека с удочкой. Про засуху — не абстрактный «кризис доверия», а пустые сети и голодный ребёнок.
И главное — про момент перехода: когда Иван перестаёт спорить о знаках небесных — и начинает считать мальков. Не потому что стал умнее. Потому что река стала его.
Это и есть исцеление Вавилонского синдрома в миниатюре:
Было: каждый в своей онтологии («знаки», «отрава», «удочки»)
Стало: все в одной реальности («сколько мальков завезти весной»)
Спор ушёл. Остался расчёт. А расчёт требует одного объекта.
«Деревня у реки» подобна притче о сеятеле у евангелистов. Простая. Без морализаторства. Но с болью и надеждой внутри.